# Абсолютное программирование. Рекурсия

Сергей Петров

## Сергей Петров

## Абсолютное программирование. Рекурсия


Посвящается Ирине

Этот роман является художественным произведением, предназначенным для отвлечения читателя от тягот и рутины повседневности, поэтому все его события и обстоятельства вымышлены, а персонажи, даже в случаях каких-либо совпадений, не имеют ничего общего с реальными людьми. Лицам, которые обнаружат такие совпадения в отношении себя или известных им людей, автор заранее приносит свои извинения.


## Глава 1. Мой друг Илья


Гроза навалилась на Москву с юго-запада. Она пришла быстро, принеся с собой ощущение неожиданного, и потому особенно неприятного неуюта. Августовский день, из последних, вяло падал в закат, когда из-за Университета, наискосок подсвеченным снизу грядам вечерних облаков, перемеженным темнеющим небом, вынесся крутящийся горизонтальный жгут грозового фронта и прошел над нами, волоча за собой белесую муть.


Наверное, это была финальная гроза лета. Она не обрушивала мир булыжным громом, не вколачивала в московские крыши сухостой молний, не заливала перекрестки веселыми пузырчатыми потоками. Лишь несколько раз подмигнули нам из лохматых туманных обрывков зарницы, а гром - тот вообще не снизошел до озвучания никчемной небесной пьески. Что ж, конец сезона, все устали...


Дождь оказался подстать своей хозяйке. Мелкий и холодный, он с шипением осел на крышу, и принялся обтекать ее в обе стороны от конька, цепляясь по ее краям за наклонные бортики и лениво вкручиваясь небурными потоками в отверстия сливов. Ветер, слабый, но упрямый, понес в ротонду водяную пыль.


Ротонда возвышалась над крышей, а крыша - над многими прочими окрестными крышами, так что мы с Ильей могли беспрепятственно, не спотыкаясь взглядом о брандмауэры и трубы, видеть, как быстро прячутся в сумерках дождя и вечера Хамовники. Сталинская восьмиэтажка под нашими ногами, застрявшая посреди старого московского района, когда-то бывший оборонный НИИ, потом - вместилище мелких фирмочек, наплодившихся самыми шустрыми из сотрудников этого же НИИ, а все последние годы - дом нашей Крыши, сейчас была пуста. Мы остались вдвоем на самой ее вершине, в отделанной новым мрамором ротонде, бессмысленном произведении безымянного ученика безвестного архитектора, хватавших жизнь под уздцы в бесславно канувшую эпоху.


Я загасил сигарету в пепельнице. Илья стоял, повернувшись ко мне спиной, подняв воротник пиджака, в позе капитана Немо, скрестив руки на груди, и вглядывался в серую муть в ту сторону, где на чуть более светлом фоне слабо проступал контур Университета. Подсветку зданий и фонари на улицах еще не включили; становилось темно. Разговор иссяк минут пятнадцать назад. С тех пор я выкурил две сигареты. Илья не курил; он умел молчать просто так.


Пора уходить. Пятница. День пятилетия Крыши, нашего ребенка, в которого столько было вложено. День, к которому мы готовились так долго. День, который Крыша не пережила...


...К вечеру вторника прошлой недели мы поняли, что все плохо. В банке не поднималась ни одна трубка. Бухгалтер вернулась с известием, что дверь закрыта, звонить и стучать бесполезно, охрана прячется, жалюзи во всех окнах плотно сдвинуты, но за ними определенно кто-то есть.


Я обзвонил всех собутыльников, друзей и знакомых, включая шапочных, даже пару-тройку врагов, короче, всех, от кого могло хоть что-то зависеть. Кто-то из них находился в ступоре сродни нашему, другие сами работали в банках и поручили вести переговоры своим автоответчикам, остальные же были предельно участливы и совершенно бесполезны.


В прошлое воскресенье Кириенко хряпнул водки с шахтерами на Горбатом мосту и был таков.


Всю неделю с того момента вокруг Крыши быстро накапливался вакуум. Работники, которые попрозорливее, потянулись с заявлениями еще в ту среду, с этого же понедельника процесс стал обвальным. Уходили по-разному, кто со скандалом, кто с тихой грустью. Поначалу я лично беседовал с каждым, обещал звать обратно, как только все утрясется, даже какие-то деньги отдавал, пока мог. Потом бросил это дело, поручил бухгалтерии отделываться расписками, да и не до того стало: покатились претензии от клиентов. Главная была совсем простой и неубиенной: каким это образом Крыша, которая, собственно, ради того и существовала, чтобы предупреждать хороших людей о рисках, неурядицах и катаклизмах, не только проспала дефолт, но и сама попала под асфальтоукладчик. Даже денег особо не требовали: хмыкали на прощание и клали трубки. Бизнес умирал быстро и без мучений. К сегодняшнему утру Крыши не стало.


И тогда позвонил Леонид Павлович, то есть Палыч. Все эти дни его секретарша вежливо меня отшивала: то он-де выехамши, то у него совещание, то отдыхает. А вот сегодня утром позвонил сам. Инночка соединила, и принялась собирать вещички. Пока Палыч в ответ на мои жалобы сочувственно ахал, цокал языком и айяйяйкал, Инночка уложила в косметичку пудреницу, чмокнула в щечку Илюху, сделала мне ручкой от двери и исчезла из нашей жизни вместе со своими коленками, сплетнями и пилочкой для ногтей.


К середине разговора Палыч исчерпал все накопленные для меня запасы сочувствия. Теперь уже я должен был сочувствовать его нелегкой жизни. Оказалось, что все вокруг него, назанимавшие у него денег и повыпросившие всяческих мелких и крупных услуг, как сговорившись, решили его, старого глупого филантропа и человеколюба, кинуть. Вот ведь как оно случается: живешь-живешь, делаешь добро направо и налево, кому проблему с конкурентом улаживаешь, кому живые бабули возвращаешь, кому ребятишков в помощь в трудный жизненный момент посылаешь, а как настают трудные времена - хрен от кого ответного добра дождешься. Приходится вот самому обзванивать всех, униженно просить, чтобы хоть кто-то хоть малую толику из занятого вернул.


Разговор завершился на совсем уж душераздирающей ноте. Слушая короткие гудки в телефоне, я решил надраться.


Вернулся запыхавшийся Илюха. Ходил запирать дверь за Инночкой, обратно поднимался по лестнице: лифт отключили еще вчера. На Крыше, всего несколько дней назад полнившейся десятками человеческих душ, остались мы двое, отцы-основатели, компаньоны, владельцы и вот теперь еще и - похоронная команда.


Мы достали из моего сейфа дежурную заначку - кубообразный графин с дешевым виски, два таких же идиотских кубических стакана, и отправились в ротонду заливать горе. Звонки по городским телефонам нас больше не интересовали, сотовый я оставил в пиджаке на кресле, а у Илюхи своего и не было, так что впервые за долгое время мы остались один ни один, без возможности быть прерванными делами, друзьями или подругами.


...Кто мне Илюха? А черт его знает. Другом бы я его не назвал, это точно. Жизнь свела: вот как, наверное, это должно называться. Но так уж бывает, что жизнь сводит попрочнее дружбы.


Познакомились мы с ним в стройотряде. Началось все как обычно: компания идиотов отправилась в клуб соседнего населенного пункта, градообразующим предприятием которого являлся захолустный спиртзаводишко, "потанцевать", как они это потом называли. В три часа ночи я, героический комиссар отряда, естественно, был разбужен учтивым сержантом милиции, и отвезен на любезно предоставленном милицейским драндулете в тамошнее отделение - подписать протокол, послушать жалобы на жизнь дежурного капитана, ну и забрать мало поумневших идиотов обратно в расположение.


На обратной дороге, в завывающем разболтанным двигателем пропыленном пазике, среди выступливой и обещающей повсеместные кары и возмездия компании, Илюха выделялся какой-то несвоевременной кротостью, а также фингалами поразительного размера и цвета, украшавшими оба его исполненных грусти органа зрения. Потом-то оказалось, что Илюха на тот момент оказался просто пьянее прочих, и его всего лишь мутило на ухабистой сельской дороге, но было поздно. Я уже обратил на него внимание, и сейчас это происшествие можно счесть знаком свыше.


В процессе последующих воспитательных мероприятий, когда грозило отчисление не только из стройотряда, но и из ВУЗа как такового, по мере дальнейшего накопления илюхиной грусти и неспешного продвижения его фингалов вдоль спектральной шкалы цветов побежалости, у меня зрела убежденность, что парня надо спасать. Ну и спас, конечно, куда ж деваться.


Хотите - смейтесь, но вот именно так термоядерный коктейль из ректификата и "трех семерок" разом решил все мои будущие проблемы с курсовыми, а потом и с дипломом, а потом и с кандидатской.


Илюха оказался гением. То, что я учился на курс старше него, нашему творческому союзу ничуть не помешало: его мозги уже давно и далеко утекли за пределы вузовской программы, а его интеллектуальная производительность позволяла ему обеспечивать не только меня, а и еще полфакультета курсовыми и дипломами. В поразительно гармоничном сочетании с общеразгильдяйским образом жизни. Понятно, что наша взаимная признательность продолжала монотонный рост: он постоянно куда-нибудь залетал, я его оттуда вытаскивал, а в перерывах между этими фазами его жизнедеятельности я подбрасывал ему задачки, а он их решал.


Но первые серьезные деньги мы заработали в паре, когда я уже окормлял НИИ, а он добивал свой пятый курс. Тогда я поставил на поток заключение маленьких договоришек на разовые работы, от которых приходовалась толпа начальствующих нахлебников, ну и мы тоже. Единственным реальным исполнителем по всем этим работам был Илюха. Подкопаться под наш бизнес никто бы не смог, даже если бы такое желание у кого-то и появилось: спец-ЭВМ У100 благодаря илюхиным талантам наконец-то потихоньку начинала работать в тех режимах, которых от нее столько лет ждал весь институт, а также и украшенные лампасами заказчики, так что из желающих встать на защиту гения можно было бы составить маленькую, но хорошо вооруженную дивизию.


(Правда, илюхины режимы этой самой У-100 не помогли. Лежит, наверное, сейчас, бедненькая, где-то на пыльном институтском складе среди прочих бессмысленных железных ублюдков советской империи, а то и ушла давно "на желтое", и красуется аляпистыми перстнем, цепью или крестом на каком-нибудь братке.)


Полного расцвета наше общее дело достигло, когда Илюха выпустился, и - о рукотворное чудо! - распределился в наш НИИ. Вскорости мы смогли расширить бизнес, занявшись компьютеризацией всей страны, о чем безнадежно мечтал в свое время еще вождь мирового пролетариата. Счастливые граждане, получив в бюро пропусков недоступный в свое время без "формы 2" кусочек картона, пробирались мимо секретных лабораторий в наш "магазин" и, оставив в нем пачечку совсем недавно освоенных зеленых бумажек, выносили на свежий воздух коробки с четырнадцатидюймовыми мониторами Casper и системными блоками на базе новейшего процессора Ciryx 486sx, все - самое что ни на есть настоящее "made in Germany".


Но когда по сверхсекретному НИИ Радиоприборостроения стали толпами ходить делегации серьезных китайских товарищей, под личным руководством директора присматривая место для развертывания грандиозного совместного предприятия по производству неизвестно чего, я понял: пора сваливать. Тем более что Илюха тогда опять по-крупному, и уже окончательно, залетел, будучи застигнутым самим директором за обучением его секретарши тонкостям владения компьютером на его, директора, рабочем столе. Очередная серьезная китайская делегация стала свидетелем грандиозного нарушения трудового законодательства со стороны директора, и мне срочно пришлось искать гению аварийный аэродром.


Им оказалась компания с невзрачным названием и многомиллионным ежедневным оборотом. Она занималась светлым и наивным, как голубые глаза ее президента, бизнесом: заказывала в типографии крупные партии красивых цветных фантиков, которые продавала населению и затем сама же скупала у него же по растущей цене, с периодическими обвалами курса в моменты, когда население слишком уж обнаглевало, и специально обученные правоохранительные органы возбуждали в нем подозрения в нечистоте наших помыслов. Илюха стал техническим директором, а я, спустя полмесяца после него, успев за это время защититься, - директором по общим вопросам.


Мы работали дружно, в одной команде с еще несколькими талантливыми, целеустремленными людьми, и компания расширяла бизнес день ото дня. Благодарное население, возможно, благодарило бы нас за рост своего благосостояния еще много месяцев, но трест, как это, к сожалению, повелось еще со времен О.Генри, лопнул изнутри. Однажды раненько с утра я, будучи, как уже намекал выше, прозорливым от природы, внезапно опять прозрев, сказал себе "пора", взял Илюху в охапку, и через заднее крыльцо мы навсегда покинули осаждаемый алчными толпами офис. Причиной такого моего поступка выступило отнюдь не предощущение последнего и решительного обвала пирамиды, прибытия грозных охранителей законности или наезда ненасытных братков. Это все штатные, и, значит, вполне разрешимые ситуации в жизни всякого нормального мошенника. Нет! Истинной причиной для столь резких наших с Илюхой движений стала банальная дура вице-президентша по финансам, приревновавшая жену голубоглазого президента к ее мужу. А вот это-то цунами остановить не представлялось возможным никакими манипуляциями с дензнаками!


Отсиживаясь на Валдае, в маленьком бревенчатом домике на берегу чистейшего озера, под уху и водочку, мы с Илюхой по сотовому телефону принимали от моего агента все более тревожные сводки с мест боевых действий. Апофеозом череды мрачных событий стало сообщение о том, что однажды утром голубоглазый президент устало прилег на пороге своей позорной хрущевки с пулей в животе, да так больше и не встал. Убийцу - безработного мужичка, - поймали быстро, и быстро же раскрутили. Найденный по объявлению в газете дурой - вице-президентшей, он должен был, по ее замыслу, оставить ее на этом свете вдвоем с возлюбленной, а сам быть погребенным без гроба и надгробия где-нибудь в подмосковном лесу, для чего в дело оказался вовлечен еще один человек - вице-президент по безопасности. Вице-президентша в итоге всей истории отправилась в места перевоспитания, а на бесследно исчезнувшего безопасника списали все канувшие в небытие народные сбережения.


Мы вернулись в Москву через месяц, отдохнувшие до одури, отожравшиеся до маслянистости на жирной рыбной диете, отмывшиеся в бане до скрипа. Следователь без энтузиазма снял с нас свидетельские показания и отпустил на все четыре стороны. Что с нас было взять? Технические сотрудники, работали за зарплату, никаких прав в фирме не имели... Ну да, написал Илюха для фирмы учетную софтину: а как же, при таком объеме нала, который проходил через кассиров и бухгалтеров каждый день, арифмометрами не обойдешься. Благодаря илюхиной софтине бардак с учетом в компании прекратился, а оборудованное под моим руководством хранилище надежно оберегло народные денежки от всяких любителей ими поживиться (ну кроме вица по безопасности, но кто ж знал...). В общем, ни следователю, ни почившей компании, ни народным массам сказать нам было нечего, кроме душевного "спасибо".


Наша ответная благодарность тоже не знала границ. Маленькая плотинка, построенная Ильей в бурном потоке учитываемой его софтиной рублевой наличности, позволила отвести от потока вполне достойный двух высококлассных специалистов ручеек, радовавший скоростью и наполненностью только два наших грешных разума. Ничьи иные разумы почему-то не оказались посвящены в его существование. Укоры же наших совестей заглушались спасительной логикой всех робингудов: ограбление грабителей - дело благое, тем более что мы же не для себя берем, а для хорошего настоящего дела.


Прудика, который наполнил этот ручеек, вполне хватило нам на создание Крыши. Того самого настоящего дела, ради которого человек приходит на этот свет. Крыши, которая сегодня умерла...


...В холодильнике обнаружились банка шпрот и початая пачка галет. С начала недели, когда разом уволились оба водителя, никто не ездил пополнять запасы. Кассета для льда валялась сверху на холодильнике. Ну что ж, сойдет и так, бывало и похуже.


Оснастившись средствами для залива горя, мы поднялись в ротонду. Мраморная неширокая лесенка в нее шла прямо от двери, расположенной в приемной.


...Ротонда - это любимое всеми место на нашей Крыше. Когда-то она была всего лишь архитектурным элементом, отрыжкой сталинского ампира. Посещали ее голуби, да при ремонтах кровли - рабочие. Приглядывая помещение для Крыши и наткнувшись в "Из рук в руки" на объявление о продаже площадей в сталинской постройке, я и не подозревал, какое славное местечко мы в результате приобретем. Мы купили отдельный подъезд, лестницу с лифтом, два этажа и полчердака. На одном этаже расположились технические службы, на другом - офисные, а чердак переоборудовали в мансарду со всеми удобствами, и поселили туда себя, любимых. Высшей нотой в этой гармонии делового комфорта стало прорубание двери из приемной на крышу, отделка ротонды розовым, с прожилками, мрамором, и строительство мраморной же лесенки от первой ко второй. За ротонду пришлось побороться с банком, владельцем второй половины чердака. Победили просто и элегантно, склонив к себе сердца владельцев здания ремонтом всей кровли за свой счет.


С тех пор чего только в этой ротонде ни происходило! Ну прикиньте сами: вы - над Москвой, вы видите ее всю, а она вас - вообще нет. Ну, что приходит в голову? Правильно! Все, что ни придумаете, все будет правильно. Курение, гантели, шашлык, алкоголь в различных его вариантах, секс, итоговые совещания топ-менеджмента, работа с клиентами, ну и, конечно же, просто созерцание. Да-да, созерцание - тоже присутствовало! Потому что это лоскутное море крыш, эти торчащие из него на разную высоту пентхаузы, эти восстающие в сизом смоге памятники минувших тоталитарных эпох (других не держим, уж извините), эти серые зимние равнины, эти грозы в начале мая, эти пуховые июньские метели до небес, эти осенние дождевые лохмы - как же всей этой лубочной росписью по ржавой сковороде не любоваться!..


Ротонда сегодня была меблирована по-повседневному, - пластмассовой пляжной мебелью: круглый стол посередине, пепельница на нем, шесть "кресел" вокруг. По торжественным же случаям, типа подведений итогов за квартал, когда не мешали осадки, сюда выносилось более солидное имущество из конференц-зала. (На платформе сбоку мангал отравляет воздух ароматами баранины; коньяк в широких бокалах насилует солнечные лучи; семга и слойки с икрой спешат покрыться клейкой корочкой на московском верховом ветерке; салфетки рвутся лететь в проемы дворов; главбух скомканно докладывает о финансовых успехах; выдернутым из недр Крыши очередным отличникам капиталистического труда под торопливые аплодисменты вручаются благодарственные конверты...)


Но сегодня случай - не торжественный.


- Запер? - спросил я.


- Запер, - ответил Илья.


- Открывай, - сказал я. Вспомнилось, что я не жрал со вчерашнего вечера. Банка шпрот с печеньем на двоих - неважная замена борщу и котлетам с картошкой. Немногим лучше песка. Особенно под ноль-восемь дрянного виски.


Илюха взлохматил крышку консервной банки открывашкой. Я разлил по два пальца. Все происходило стоя и молча. Только стол покряхтел пластмассовыми ногами под илюхиными усилиями.


Выпили. Издевательские кубообразные стаканы (подарок товарищей, блин!) позволяли пить, не облившись, только с угла, каковая их особенность неоднократно использовалась для беззлобных подколок при приеме неофитов в ближний круг владельцев Крыши. Мы с Илюхой, будучи этими самыми владельцами, теперь уже почти бывшими, то есть не неофитами, выпили правильно и остались сухими. Двухпальцевая доза, учитывая площадь дна стакана, предназначалась, по идее, снять напряжение последних дней минуты за две-три. Теплая отрава двинулась по пищеводу, мечтая побыстрее всосаться в кровь.


Сели. По очереди выковыряли из банки по шпротине, пользуясь обломками галет как инструментом.


Я сразу разлил еще по одной. Выпили, опять молча, опять не стукнув стаканами. Выковыряли еще по шпротине. Вторая доза догнала первую и они вместе наконец-то отправились заниматься ожидаемым от них делом: обволакивать готовые лопнуть нити вязким теплом.


- Классный ты мужик, Илюх, - сказал я. - Но ведь пять же лет! Вспомни, как мы начинали... Давай за нас, а?


- Давай, Виталя, давай. Что Палыч-то говорил? Что, плохо дело, да?


- Плохо ли, хорошо ли, а ты в него не лезь. Не нужно тебе это. Мое оно. А ты спи крепко. Как младенец. Закуски мало, черт. Ну, давай по третьей. За нас. Мы молодцы. Жалко, что так все кончается. Можно было бы..., ах, да черт с ним. Давай!


- Давай, Виталя. Я за тебя. Здесь на тебе все держалось.


Выпили. На этот раз я налил на палец, чтобы не развезло до неприличия. Шпроты с галетами - неважная замена... ах, я это уже говорил. И до меня еще кто-то... И еще кто-то... О, блин, как оно на голодный нерв-то пошло! Надо это дело перекурить, чтобы не развезло до..., ах, и это я уже говорил...


Солнце перевалило невысокий предосенний максимум своей древней траектории. Москва вокруг нас дышала ожиданием двухдневного отдыха. Дефолт, как ударная волна ядерного боеприпаса, разрушив все на своем пути в первые моменты после взрыва, все еще катился по стране, но сносил уже не все подряд, а только слабые, ненадежные постройки. Те, что покрепче, выстоявшие, уже ремонтировались и даже обновлялись, их владельцы уже прикидывали, какие выгоды они извлекут из новой, свежей ситуации, не обремененной старыми долгами и язвами. Так что священные московские дачные два дня вступали в свои права, как будто почти ничего и не произошло. Но нас это все уже не касалось. Нашу Крышу снесло начисто, под фундамент.


Обсуждать особо было нечего. Илюха пил со мной наравне, ну разве что не курил. Шпроты кончились после третьей (вернее, осталась одна, ну так за столом же собрались приличные люди!). Галеты со шпротным маслом позволили протянуть еще немного, но сколько - уже не считалось, потому что считать после третьей - вообще некомильфо.


По мере заваливания солнца в сторону Рублевки окрестные улицы постепенно сменяли деловой шум на выходной. Хаотическое движение транспорта перешло в центробежное - туда, за МКАД, на зеленые газоны коттеджей элиты, на обложенные перезревающими кабачками огороды шестисоточной бедноты. Сквозь гарь автомобильных выхлопов потянуло кухней открытого ресторанчика, что ежесуточно с часу дня до четырех утра травил клиентов напротив через улицу. Свежело.


Вернее, все должно было быть так, как описано. Было ли на самом деле, сказать не могу. К этому моменту виски, не встретив практически никакого сопротивления со стороны закуски, уже сделало из меня, уверенного и успешного бизнесмена, совершеннейшую свинью. Мне было не до принюхивания и прислушивания к дыханию города. Перегнувшись через мраморные перила, я самозабвенно блевал прямо на крашеную свежей зеленью кровлю. Заботливый Илюха (классный мужик, помните?), много трезвее меня, держался на расстоянии, обеспечивающем необходимое мне в этом процессе уединение, но также и возможность перехвата моих взлетающих ног, если вдруг слишком увлекусь. Блевать было нечем (ну не полудюжиной шпрот же!), что, как знают все любители виски, в таких случаях бывает особо мучительно.


И вот тут-то и стало ясно, что приближается гроза. А может быть, и не тут же, не сразу, но все равно стало. Свечерело. Я обнаружил себя съехавшим на копчик в пластмассовом пляжном кресле, без галстука, в расстегнутой рубашке, с пустым стаканом в руке, с коленками, нацеленным на блеклую открытку Университета, как стрелка компаса бывает нацелена на полюс, если не очень много выпить. Небо за Университетом исчертилось грядами облаков, подсвеченных снизу заходящим солнцем, а между ними синело, ибо готовилось к ночи. И вот эту облачную решетку пожирал приближающийся грозовой фронт.


Илюха спал в соседнем кресле в почти такой же позе, только без стакана. Его стакан с остатками виски стоял на столе, а пустой кубообразный графин покоился под столом, прямо на мраморном полу, как обычная пивная бутылка.


Не меняя позы, я подергал Илюху за рукав.


- Ну? - спросил он после третьего рывка.


- Я здорово надрался? - спросил я, с усилием втискивая буквы в слова


- Ну так, ничего себе, порядочно, - ответил Илюха. - Заблевал крышу.


- Фигня, щас дождем смоет, - сказал я.


И в самом деле, картинка за Университетом все более утрачивала статичность. Что-то там шевелилось и приближалось.


Тщательно управляя изнывшимся организмом, я привел себя в сидячее положение. Добыл из рубашечного кармана (рубашка оказалась в отвратительных пятнах) сигаретную пачку, и произвел пересчет содержимого. Настойчивое изучение измятых внутренностей через некоторое время дало результат: три сигареты.


Илюха встал, надел пиджак и стал приводить себя в порядок. Наверное, он собирался достичь в этом деле какого-то успеха, но стало только хуже.


Я закурил.


- Ну, куда ты теперь? - спросил я.


- Домой. Работать. Хоть делом займусь. Надоел мне этот твой дурацкий бизнес. Пять лет пахать, чтобы в один день все псу под хвост. У меня своя тема есть, вот ей и займусь. А ты что собираешься делать?


- А я ничего. Долги раздам, что смогу, а дальше - не знаю. Может, и не будет никакого "дальше".


- Это как?


- А вот так. Палыч пошлет своих мальчиков, да и вычистит меня за ненадобностью. И не сбежишь, везде достанут.


- Да брось, Виталя, не шути. Глупости. Что ты ему такого должен, что он тебя заказывать станет? Ты же золотые яйца несешь, нафиг ему тебя вычищать? Что такого страшного произошло? Ну гикнулась Крыша, ну и что, конец света, что ли? Продашь оборудование, площади, деньги себе забирай, с долгами рассчитывайся. Мне ничего не надо, мне на жизнь и на мои дела хватит, а тебе бизнес поднимать.


- Какие площади, Илюха? Эх ты, малек... Нет уже у нас с тобой никаких площадей. Все это - уже не наше. Отдыхай. Отваливай в свою чистую науку, и не пачкайся больше в нашей грязи. Хоть одно хорошее дело я сделал - тебя поднял и оберег от этого дерьма. Ты святой, дурачок, и гений к тому же. Живи и радуйся. Людям, может, добро принесешь.


- Не нравишься ты мне, Виталя. Нельзя так. Великомученика вот только из себя не строй. Сломаешься.


- Все, отстань. Не сломаюсь. Сам не сломайся смотри, мальчишка. Рассчитаюсь с последними делами, махну на Гран Канарию. Или на Валдай. Или возьму путевку, по северам поплыву, грехи замаливать. На Валаам. О, вот еще идея, в монастырь уйду. Истопником, может, возьмут. Кинул полено - отбил поклон, кинул - отбил. А жрать буду только щи из кислой капусты, вот. В монастыре не замочат, постесняются.


Илюха хмыкнул, а я-то и в самом деле засобирался в монастырь. А что, брошу все на свете, оденусь в самое простое, возьму какой-нибудь туристский или церковный справочник (должны же быть такие!), да и айда по всем монастырям, начиная с буквы "А". Авось где-нибудь в районе буквы "Ж" не откажут, оставят послушничать. Так и так, буду рассказывать, мол, был бизнесменом, грешил, развратничал, заблудил, а вот теперь вернулся сынуля, хочу Господу нашему остаток жизни отдать. Ведь не прогонят же, не по-божески это будет, западло им! Мы ж такие, раскаявшиеся, самые для них ценные кадры! Рай-то черт с ним, но хоть пока живой, поживу по-райски, сам не судя, да и не судим никем. Бросил полешко - отбил поклон, и так лет до семидесяти. Чисто, благостно, спокойно!


Только где ж в стране столько печек в монастырях набрать, чтоб всех таких, как я, пристроить? Неужто опять отстегивать придется?


Но Илюха, похоже, всерьез моим состоянием не обеспокоился:


- Дурак. Завтра протрезвеешь, я с тобой поговорю.


Знает он меня, конечно, знает. Хандрить - не мой стиль. Каких только мы с ним препятствий в жизни ни встретили, каких только врагов попрек дороги ни вставало, где они все? Ну да, да: Крыши больше нет. Но я-то есть! Я-то крепкий орешек! Меня голыми руками не возьмешь! И на "слабо" меня не возьмешь! Меня вообще никак не возьмешь!


... Разговор иссяк. Молчали, наблюдая, как катится на нас с Воробьевых гор вал грозового фронта. Дальние его фланги уже обложили горизонт, уравняв в серой тональности ночной восток и вечерний запад. Быстро похолодало; ветер решил всерьез намекнуть, что нам пора сваливать с этой продуваемой верхотуры. Я выкурил одну за другой две сигареты. Илья поднял воротник пиджака. Выглядело это как-то по-колхозному, и трагически не вязалось с моим привычным представлением о компаньоне: как он, сидя в своем кабинете в белой сорочке с закатанными рукавами, наставляет разработчиков на путь истинный, который всегда знал; а за окнами - зимний московский день; и пахнет кофе; и Крыша дышит этим запахом; и еще - запахом елки, занявшей своими лапами и игрушками полприемной; и еще - запахом мандаринов и шоколада, которые несут Инночке все прохожие...


Грозовой вал прошел над нами, и к ветру добавилась дождевая пыль.


И в самом деле, пора уходить. День пятилетия Крыши, нашего ребенка, который она не пережила, кончен, и даже уже обмыт.


Уходить не хотелось.


Вот выйдем сейчас на улицу, запрем дверь, и пойдем каждый в свою сторону. Я - ловить такси до Рублевки. Он - пешком через дворы к себе. И, может быть, больше никогда не увидимся! Вот ведь что обидно!


- Слушай, Илья. И меня там бумажек накопилось. Хотел завтра пожечь. А теперь думаю, чего до завтра-то ждать? Может, поможешь?


- Пошли. Я и свои поднесу, кстати. Не оставлять же врагу.


- Да что там у тебя за бумажки? Фигня какая-нибудь техническая. В них, кроме тебя, никто ничего не понимает.


- Пусть фигня, но это не повод оставлять врагу. Фигня - самый для врага лакомый кусок.


- Ну пошли.


Я поковырялся в пачке. Как три сигареты было - помню. Как две выкурил - помню. А когда третью извел - не помню. А может, их всего две и было-то. И, кстати, где мой галстук?


- Илюх, где мой галстук?


- Плюнь на него, Виталя. Не нужен он тебе сегодня.


- Хм. Дорогой был, зараза. В Стокгольме покупался.


- А что, в Стокгольме какие-то особые галстуки?


- В Стокгольме все особое.


Мы спустились в приемную. Кубический алкогольный гарнитур остался в ротонде. Мой стакан - на полу под креслом. Илюхин, с остатками виски - на столе. Графин - под столом. По мутному от осевшей водяной пыли граненому примитивным рисунком стеклу сбегают прозрачные дорожки, цепляясь за звездчатые узоры. Прощай, дурацкий кубический алкогольный гарнитур!


В приемной пахло теплом и жильем. Илюха заскочил к себе (его кабинет напротив моего), и сразу вернулся, открыв дверь задом, нагруженный охапкой записок, служебных писем, заметок и блокнотов, килограммов на пять, не меньше. То ли сгреб подряд все, что попалось под руку, то ли уже заранее зачем-то собрал. Думаю, второе: с него станется подготовить свои бумажки к выбрасыванию, дабы уборщице не пришлось возиться. Видал я, как он кошкам дорогу уступает, так что удивляться нечему.


В моем кабинете оказалось настежь открыто окно, поэтому было так же противно, как на улице. Через трепещущие вертикальные жалюзи в помещение несло все ту же водяную пыль, запахи ресторанчика и шелест покрышек. На потолке плясали отсветы реклам, расчерчивая сумрак на ползучие разноцветные полосы. Мы закрыли окно, завернули жалюзи, разожгли камин последней парой полешков. Стало тихо, сухо и надежно.


Я выгреб из сейфа и шкафа все подряд. Все сколько-нибудь ценное уже ушло: что домой, что по банковским ячейкам, а что и в этот же камин. Осталось барахло, мало чего говорящее даже нескромным исследователям, и не требующее перебора. Можно жечь подряд. Ну да "ничего врагу", как выразился мой компаньон. В общем, на пару часов возни хватит. По многочисленным заявкам участников похороны продлеваются.


## Глава 2. Философия у камина


- Ну? - Илюха выглядел так, будто это ему пришла в голову идея посидеть здесь еще пару часиков, уничтожая последние следы совместного существования и наслаждаясь им напоследок. - С твоих или с моих начнем?


- С моих. У меня больше. Только пачкой не бросай: не дождемся, пока прогорит. Надо мять.


- Смешно. Еще две недели назад не думал, что вот так все повернется. Столько планов было! Сайт новый хотели делать, на динамическом HTML, Тимофеенко уже слюной истек весь. Вон эскизов сколько осталось. А ты что жжешь? Черную бухгалтерию?


- За дурака держишь? Сгорела уже давно. А это так, тоже планы всякие по мелочи.


Занялось весело. Черные хлопья, исполосованные серыми тенями выгоревших принтерных строчек, понеслись друг за дружкой в дымоход. Некоторые, понаглее, пытались вырваться в помещение, подмахивали к краю хайла, но и там их доставала гудящая тяга, безжалостно возвращая в общий поток разрушенной информации. Я орудовал кочергой, Илья - щипцами, мы расслаивали слежавшиеся пачки бумаги, и огонь бодро съедал освободившиеся листы с краев. Наверное, над крышей поднимался фонтан искр, уносясь в потемневшее небо навстречу сыплющемуся оттуда дождю.


Вообще-то, это оказалось работой. Нужно было все время двигаться, сновать туда-сюда руками, наклоняться и разгибаться. Причем в сочетании с недобродившими ноль-восемь на двоих под банку шпрот! В общем, через пятнадцать минут энтузиазм деградировал.


- А скажи, Илья, - спросил я, развалившись в каминном кресле и наблюдая, как огненные язычки протискиваются между листами поставленного "на попа" скоросшивателя, - веришь ли ты в загробную жизнь?


Когда мы перестали совать в огонь бумагу порция за порцией, веселье поутихло. Гул в дымоходе смолк, полукруг жара съежился, в кабинете потемнело. Илюха, дабы процесс все-таки шел хотя бы сам по себе, принялся ставить в огонь скоросшиватели на торец, раздвинув их корки. Правда, и плата за автоматизацию, по обыкновению же, не задержалась: появились отходы в виде обгорелых механизмов и скрученных жаром корок.


- Ха. Нет, конечно. А ты, я вижу, все-таки озадачился? Не, ну посуди здраво, с чего Палычу тебя заказывать, чудак-человек. Ты ж ему дорогу не переходил, в лучших чувствах не обманывал, не предавал. Ну задолжал, с кем не бывает! Отдашь. Завязывай ты со своей паранойей.


- Не-е, Илюха. Про Палыча забудь пока. Я тебе вот что хочу сказать. Я тут подумал на досуге, даже, было дело, ночь не спал. Представляешь, по-моему, загробная жизнь вообще-то возможна. И все эти рассказы вернувшихся "оттуда" про туннель, про то, как свое тело со стороны видели, как врачи над ними колдовали - это все не сказки, а чистая правда.


Илья поерзал в кресле. Наверное, приспосабливался к новому направлению общения. А что, нормально. Два мужика вмазали с горя, потом, слегка протрезвев, решили малость пожечь бумажки, и, раз уж так повернулось, разговор просто был обязан естественным образом зайти о загробной жизни. По-другому - то и не бывает, если вдуматься.


- Ну тогда, - осторожно сказал Илья, - самое время задать тебе вопрос: а не ударился ли ты, Виталя, в Бога?


Отношения с Богом у нас с Илюхой, как я знал, различались мало. Поскольку биография досталась общая, одна на всю страну. Пионерские лагеря и комсомольские собрания глубокой вере, мягко говоря, не способствовали. Любой вере, хоть в Бога, хоть в коммунизм. В партию ни я, ни он вступить не сподобились: во времена Горбачева, когда по возрасту дозрели, это стало уже не в моде. Но, подозреваю, что и партия тоже мало помогла бы искренности нашей веры. Когда же однажды выяснилось, что нас, неверующих, существенно меньше, чем представлялось по отчетным докладам съездов КПСС, тогда и совсем обращаться расхотелось. Как-то так само оказалось, что все наши публичные люди, что еще при историческом материализме плевать учились, на самом деле всю свою жизнь прятали иконки за портретами генсеков и тайно, опасаясь быть брошенными на забаву львам, крестились в красный угол при входе в кабинет секретаря райкома. Как только "стало можно", все они разом потянулись в храмы подсвечниками подрабатывать. Возможно, продолжи я комсомольскую карьеру, тоже сейчас где-нибудь со свечечкой стоял, вспоминая, какое количество пальцев имиджмейкер советовал ко лбу прикладывать. Но раз уж не продолжил, то посчитал для себя бесчестным столь радикально менять убеждения.


Свое кредо в части веры я тогда вот как для себя обозначил. У нас с Богом договор: я его не беспокою, а он на меня не обращает внимания. (Может, поэтому Крыша и накрылась?)


- А вот представь себе, никуда я не ударился. Все сугубо материалистично, комар носу не подточит. И все-таки загробная жизнь - возможна. А если возможна, то, значит, есть.


- Ну давай уж, развивай, - вежливо заинтересовался Илья.


- Ну вот смотри. Что есть загробная жизнь? Это, будем полагать, такое состояние личности, когда тело, которое ей принадлежало, мертво и даже похоронено, а личность продолжает жить: воспринимать окружающий мир, и, естественно, мыслить. Согласен?


- В общем да, но с некоторыми натяжками, - проснулся в Илюхе аналитик. - Я уверен, что это будет не совсем та личность, которая была в теле. Ощущения и функции тела ей будут уже недоступны, и, значит, какая-то часть личности все-таки отомрет. Вопрос в том, насколько эта часть велика, не слишком ли сильно личность пострадает. Есть, кстати, подозрение, что довольно сильно. Вспомни, что, по крайней мере, эмоции регулируются гормонами. Нет гормонов - нет эмоций. Нет эмоций - это уже вообще не личность, а мыслящий овощ какой-то. Тут опять же вопрос встает, а будет ли он мыслящим. Химизм мозга - это материальная основа высшей нервной деятельности.


- Нет, ты подожди меня раскатывать, я тебе еще ничего не объяснил. Продолжим постулировать. Вот смотри, давай пока предположим, что вся наша личность целиком сосредоточена в головном мозгу. То есть нет никакой нематериальной составляющей, души то есть. Есть гигантская, как-то структурированная нейронная сеть, и по ней распределены и перемещаются возбуждения и торможения. Этакий специальный процессор. И в каждый момент времени карта соединений этой структуры плюс распределение возбуждений и торможений и представляют собой целиком, без остатка и изъятий, нашу уникальную неповторимую личность. С точки зрения материалиста - это же нормально, да?


- Ну, допустим, - согласился Илья. - Полагаю, карта соединений нейронов - это как бы статическая часть личности, ее основа, то, чем каждая личность в отдельности отлична от других. А возбуждения и торможения - это ее жизнь, то есть функционирование, динамическая честь. Можно даже полагать химизм вторичным по отношению к личности: не она такая, потому что он такой, а наоборот, он такой, потому что она такая. Ну и?


- Отлично, - (мне польстило, что Илья конструктивно включился в тему). - Теперь предположим, ты - некий разработчик, перед тобой стоит задача сохранить личность после смерти тела. Мозг, природный носитель личности, вот-вот перестанет функционировать, но личность все еще жива. У тебя есть любые, самые фантастические ресурсы. Я бы назвал эту задачку, по Стругацким, "проблемой Окадо". Итак, что бы ты делал?


- Очевидно, - пожал плечами Илья. - Создал бы нейронную сеть, с точностью до последнего нейрона и синапса копирующую умерший мозг. И, пока умирающий еще жив, скопировал бы все возбуждения и торможения с его мозга в новый. Упс. Интересно, - Илья почесал переносицу, как делал всегда, когда натыкался на действительно интересную задачку. - Это будет не та же самая личность.


- Точно! Это будет другая личность, в точности копирующая первую! Но другая! Поначалу, конечно, пока не начала набирать собственный жизненный опыт, она будет очень похожа, но и всего-то. То есть Окадо-то на самом деле у Стругацких умер безвозвратно, вот в чем беда! Цели-то своей они там в "Полдне" достигли, сохранили возможность принесения пользы человечеству, которую мог бы принести Окадо, будь он жив. Но пользу эту принесет не он, а его копия! А сам он больше ничего не почувствует и не сделает. Он умер. И это - неправильно! Я, именно я хочу жить после смерти, а не моя копия. И, кстати, те, кто вернулись с того света, передают ощущения свои, а не своей копии! Значит, "проблема Окадо" имеет полное решение, когда сохраняется не копия личности, а она сама, исходная личность!


- Виталя, хочешь, я тебя сейчас разочарую до невозможности? - Илюха снисходительно улыбался. - А почему ты решил, что с того света возвращаются исходные личности? Они сами тебе об этом рассказали? Почему бы "оттуда" не возвращаться копии той личности, которая на самом-то деле умерла "насовсем", а? Даже так: не первой, а второй копии? Сначала личность скопировалась в потустороннюю, получилась первая копия. А потом, когда боженька решил, что рановато будет помирать-то, личность скопировалась обратно, уже с загробным опытом, в не успевшее еще остыть тело своего предшественника. Получилась вторая копия. Вуа-ля. Теперь она может сколько угодно плести тебе, будучи и сама в этом уверена, что она - это тот, кто умер, и что "там" он видел свет в конце туннеля, да только тот, кто на самом деле умер, уже ничего не чувствует и не плетет. Он уме-е-р! Ты, именно ты больше никогда и ничего не почувствуешь, а твоим телом и твоей личностью будет нагло пользоваться совсем другой тип.


Я был и в самом деле разочарован до невозможности:


- А, черт! Ты прав как всегда, Илюха. Значит, даже при наличии настоящей загробной жизни нам ничего не светит. Блин, помирать-то как неохота! Нет, ну постой, давай все-таки подумаем. Мне кажется, что полное решение "проблемы Окадо" возможно. Вот смотри. Нужны двусторонние коммуникации между "старым" и "новым" мозгом. Идея такая. Вообще-то личностью на самом деле является не сеть нейронов плюс распределение по ней возбуждений, а только распределение возбуждений. Потому что личность является личностью лишь постольку, поскольку она сама себя ощущает, то есть именно распределение возбуждений, существующее прямо сейчас, сиюсекундно, и есть личность. А структура сети определяет лишь свойства личности, вот что! Мы воссоздали структуру в мозге-копии, и этого достаточно. Нейронная сеть - это только оболочка, хранилище для личности! А вот чтобы сохранить исходную личность, надо, чтобы возбуждения перетекли из старого мозга в новый. Те самые возбуждения, а не их копии! И тогда ты так и останешься сам собой. Будешь смотреть на свое бывшее тело со стороны и удивляться, что это такое с тобой приключилось. И это будешь ты, ты сам, а не твой двойник!


Илюха опять снисходительно улыбался:


- Э, Виталя, чего это ты на меня переключился. Это ты собрался жить вечно, а не я. Ну и как же ты хочешь заставить возбуждения перетечь из одного мозга в другой?


- Делаем так. Дожидаемся, пока какой-нибудь нейрон не окажется в нейтральном состоянии, то есть не несет в данный момент никакой информации. Аккуратненько обрезаем все его связи, то есть дендриты и аксон, насколько я помню, и подключаем вместо них к "старому" мозгу его нейрон-копию, физически расположенный в "новом" мозге. Теперь все возбуждения, которые раньше проходили через нейрон "старого" мозга, пойдут через новый. То есть маленький кусочек нашей личности окажется вынесенным за пределы "старого" тела. Так последовательно проделываем со всеми нейронами. И, как ты говоришь, вуа-ля! Мы - в новом мозгу! Возбуждения перетекли, а не скопировались!


- Идея, конечно, интересная, - Илюха опять почесал нос, - только уж больно много вопросов возникает. Вот, например, такой. А если нейрон не бывает в нейтральном состоянии? Есть оно вообще-то у него, нейтральное? Вот философский вопрос! Что значит: отсутствие информации? Скажи мне: когда в битовой ячейке в компьютере информация отсутствует - когда там ноль, или когда единица записана? Ну ладно, положим, с компьютером проще. Объявляем, что нулевые состояния - это отсутствие информации. Тогда вся информация будет представлена распределением единиц. Так что с компьютером все понятно. А вот с нейроном, если возможных состояний у него больше двух - какое из них объявить отсутствием информации? А если у разных нейронов вообще гаммы состояний не совпадают, так что ни одного общего не найти? А если какие-то нейроны вообще не бывают в нейтральном состоянии? Ну, например, хранят внутри себя кусочек памяти, возбуждение, которое можно только считывать? Этакое ПЗУ? Получается, твоя идеальная картинка не работает. Надо уметь насильно перегонять возбуждения из "старых" нейронов в "новые". Типа, не просто аксоны с дендритами переключать, а еще и мосты строить. Ждем, пока нейрон оказывается в состоянии, когда он ни с кем из соседей не взаимодействует. Спит, типа. Переключаем аксон и дендриты. И по мосту перегоняем его состояние в новый нейрон. Убираем мост. Вуа-ля. Можно работать дальше.


Посидели молча, переваривая. Огонь в камине совсем погас. Сквозь слой пепла слабо просвечивала багровым зона все еще высокой температуры. 451 по Фаренгейту. Реактор.


Кабинет заполнил мрак. Глаза, приспособившись к свечению горячей зоны, не хотели принимать за свет жиденькие ручейки фотонов, приникающие с улицы сквозь задвинутые жалюзи.


- А ведь посмотри, Виталя, на какую интересную проблему мы выгребли. Слушай, у меня аж мурашки бегают. Это что-то особое, фундаментальное, только я еще не пойму, что. Тут где-то рядом Бог прячется. Вот смотри. Допустим, мы не стали-таки строить мост между нейронами. Переключили связи нейрона, создали в "новом" нейроне состояние, абсолютно аналогичное тому, в котором находится "старый", а в "старом" - его состояние убили. Или просто бросили за ненадобностью, оно же уже никому не интересно. Какая разница окружающим нейронам, с каким из нейронов - "старым" или "новым" они взаимодействуют, если его поведение в том и другом случае полностью, абсолютно, предельно, как угодно точно, чтоб я сдох, идентично?! Вот давай еще раз, смотри: вот мы не стали строить мост для перелива состояния нейрона, а просто скопировали его состояние в "новый" нейрон, сохранив это состояние и в "старом". Так, поочередно, проделали со всеми нейронами. Получили новый мозг, который функционирует строго идентично "старому".


Тут Илюха проделал странное. Начиная со слов "еще раз", он все возвышал и возвышал голос. И вот теперь он вскочил, подлетел ко мне, и в диком возбуждении принялся трясти меня за грудки, плюясь мне в лицо. "А личность-то не перешла!" - орал он. - "Ты понимаешь, Виталя, личность не перешла!!! Ты гений, Виталя! Мы с тобой два гения!!! Личность не перешла!!!"


Я отодрал илюхины пальцы от лацканов своего пиджака, встал и пошел к журнальному столику. Пока я шел, Илюха, дико подпрыгивая и на разные лады повторяя свое "а личность-то не перешла", носился вокруг меня, норовя опять схватить за грудки. Так, отпихивая его, я добрел-таки до столика, откупорил бутылку минералки, наполнил до краев высокий стакан (вошло полбутылки) и, тщательно рассчитав упреждение в момент очередного илюхиного витка, щедрым жестом маханул содержимое стакана ему в рожу.


Постояли молча. С Илюхи текло. Вероятно, вокруг него на ковре образовалось мокрое пятно, но об этом в темном кабинете можно было только догадываться.


Не дождавшись от него никакой реакции (впрочем, за нее можно было полагать его внезапное успокоение), я вылил остатки минералки из бутылки в стакан. Опять получилось до краев. Прикинул, имеет ли смысл повторить водную процедуру. Тут Илюха, все так же молча, подал признаки жизни: вернулся к камину и снова уселся в свое кресло. Я последовал его примеру, не забыв, на всякий случай, прихватить стакан с собой.


Снова уставились в камин.


- Ну ты понял? - спросил Илюха через некоторое время, как ни в чем ни бывало.


- Нет, - честно ответил я.


- Объясняю специально для клинических идиотов. Мы с тобой только что сделали открытие, оценить масштабы которого мы не способны. И никто пока не способен. Даже пока непонятно, что с этим делать. Может быть, оно так и останется никому не нужным. А может быть, перевернет мир. Так слушай же. Как теперь понятно, информация - это материальная субстанция. В теории информации, да и в жизни, мы всегда полагали, что вторая копия информации информацией не является. Если ты слышишь некоторую новость второй раз за день, она для тебя уже не новость. Так вот, это не так! Может быть, на телевидении это и так, а во Вселенной - не так! И это - база, основа, на которой вся Вселенная стоит! Вот посмотри. Скопировав состояние нейрона, то есть повторив с абсолютной точностью в "новом" нейроне состояние "старого", мы, как оказалось, не перенесли в "новый" кусочек личности, а сделали его копию. Состояние "старого" нейрона, информация, принадлежащая личности, так и осталась в "старом", и личность Окадо так и умрет вместе с ним. А в "новом" нейроне окажется копия Окадо, а не он сам. И лишь перелив информацию по мосту из "старого" нейрона в "новый", мы обеспечим полное решение "проблемы Окадо", сохраним его собственную личность, его ощущение себя и мира. Информация, форма, описание, идея, эфемерность - то, что мы раньше считали не имеющим никаких свойств, вспомогательным средством для определения сущностей и явлений мира, оказалось самой материальной сущностью из всех сущностей, основой основ.


- Грубо говоря, - продолжил Илья, дождавшись, пока я выхлебаю полстакана. - Как надо строить мост между "старым" и "новым" нейронами? Допустим, носителем информации в мозгу на нижнем уровне является электрический заряд. Электроны. Так вот, если мы сделаем так, что для передачи информации по мосту мы привлечем посторонние электроны, то личность не перейдет. Померили, например, что в "старом" нейроне крутится электрончик, и повесили в "новом" такой же на том же самом месте. Все, личность потеряна. А вот если мы перетащим из "старого" нейрона в "новый" этот самый электрон - личность перейдет! Во как! Или оптический вариант: пусть возбужденный атом в "старом" нейроне испустит фотон, отдав ему свою информацию, тот долетит до "нового" нейрона, и возбудит атом уже в нем. Тоже все нормально, личность перейдет. Вот! Тут квантовость напрямую работает! Ну да это - отдельный разговор. Итак. Два совершенно одинаковых электрона, или два совершенно одинаковых возбужденных атома, оказывается, отличаются друг от друга: один несет информацию о личности Окадо, другой же максимум может принадлежать лишь ее копии


- Ну, понятное дело, это идеальная картинка, - продолжил Илья, когда я дохлебал стакан. - Наверное, личность настолько сложная и самовосстанавливающаяся штука, что с какими-то потерями при ее передаче можно примириться. Правда, представить себе я это не могу. Как так, вот сейчас я себя ощущаю собой, а как я буду себя ощущать, если в новое тело перельется только восемьдесят процентов меня, а остальные двадцать всего лишь скопируются, или достанутся от кого-то другого, или вообще потеряются? Не знаю. Не представляю. Да и не дай бог... Хотя, к старости, наверное, так постепенно и происходит. И при Альцгеймере...


С этими словами Илья положил в камин пачку бумаги, сдвинув ее листы. Огонь радостно вырвался из активной зоны, в дымоходе снова загудело. Только тут Илюха сообразил, что он весь мокрый, и захохотал. Меня, конечно же, тоже разобрало. Заливались на пару, два идиота, вспоминая, как я ему - в рожу! А он - орет! А я - наливаю! А он - замолк! А потом - сел! А я - еще стакан!..


Оторжавшись, успокоились.


- Ну и что мы с этим открытием будем делать? - спросил я, зная ответ заранее.


- А ничего, ты ж знаешь, - ответил Илья, зная, что я знаю ответ и знаю, что он знает, что я знаю. - В "Науку и жизнь" написать что ли, если она еще выходит? Ха-ха. В Интернет выложить, авось кому пригодится? Трижды ха-ха. Все, расслабься. Да здравствует русский гений, бессмысленный и беспощадный. У нас в России все - бессмысленное и беспощадное, так почему бы и гению таким не быть. Мы молодцы. Баста.


- А вот нифига, - не отпустил я его так же, как он имел привычку поступать со мной. - Так просто не отделаешься. Мы с тобой про загробную жизнь начали говорить, так что давай продолжать. Как, в свете нашего открытия, будем объяснять рассказы вернувшихся "оттуда"?


Илюха, владеющий теперь базовым инструментом познания, легко вышел на оперативный простор:


- А очень просто. Допустим, кто-то еще, кроме нас с тобой, знает, что личность можно сохранить и после смерти. Кто? Ну, допустим, Господь Бог. Или Святой Петр по его поручению. Или, например, инопланетяне, в целях грандиозного эксперимента под названием "Земная цивилизация". Или наши потомки, овладевшие перемещением во времени. Короче, кто угодно. Желающих, как видим, предостаточно. И, допустим, поставил этот "кто-то" себе задачей сохранять поголовно личности всех нас, умирающих. Или, допустим, не всех, а только подходящих по каким-то там его неведомым нам критериям. Для этого он, обладая соответствующей технологией, переливает умирающую личность за мгновение до смерти в новый носитель. Тут-то она и получает свой загробный опыт. Помнишь, они все говорят, что им легко-легко становится? Не удивительно, раз уж у них новенький, только что с конвейера, носитель. Ну а потом благодетель, разобравшись, что в отношении некоторых чуток ошибся, возвращает их обратно в старый носитель еще малость погрешить.


- Ну а где в таком случае прячется необходимое оборудование, и, извините, новый носитель? Где нулевое тело, я тебя спрашиваю?


- Да блин, Виталя, давай уже сам додумывай такие простые вещи. У них же там совсем другая тех-но-ло-ги-я! Ты же знаешь, что такое эмуляция? Берешь одну платформу, запускаешь на ней эмулятор другой платформы, а под ним уже - родную для второй прикладуху. И работает, как миленькая. А если эмулирующая платформа в миллион раз мощнее эмулируемой, то и не просто работает, а летает. Ну вот и они там, формируют с помощью каких-нибудь своих полей, лептонных например, эмулятор нашего примитивного мозга, и переносят в него нашу личность. Ты лептоны умеешь видеть? Ну вот, и я нет. Так что для нас, простых тупых землян, все происходит незаметно. В другом измерении. Наверное, они это вне времени вообще делают. Допустим, летит тебе в башку пуля. Когда там успеешь мозг с одного места в другое перегнать? А вне времени - пожалуйста, там пуля на месте стоит, перегоняй не торопясь. Много там еще жечь-то осталось? Есть хочу.


Жечь оставалось еще много. Увлекшись великими открытиями, мы профилонили. Время шло к одиннадцати. Принялись опять шуровать кочергой и щипцами.


- А вот еще, смотри, как классно получается! - вскинулся Илья после нескольких минут бессловесного труда. - Заодно мы с тобой раскрыли причину пресловутого молчания Вселенной. Старина Ферми сам не понимал, до чего он был прав, когда утверждал, что корабли инопланетян должны тучами топтаться по Солнечной системе! Они не просто топчутся! Мы живем под их полным контролем! Они даже наши личности после смерти сохраняют! И вся молчащая Вселенная, которую мы наблюдаем - не более чем большое, в нашем понимании, кино! Которое они крутят для нас, несмышленых дурачков. Да если уж на то пошло, молчание Вселенной - есть прямое доказательство существования инопланетян! Если бы оно не было создано ими искусственно, оно было бы попросту невозможно, ибо Вселенная битком набита жизнью, и эта жизнь постоянно прогрессирует в разумную. В нашем случае, надо сказать, это у нее не очень хорошо получилось, но кому-то же наверняка больше повезло!


- Ну и для чего инопланетянам это нужно?


- Да неважно! - Илья скорчил рожу, предназначенную продемонстрировать презрение к этому вопросу. - Нам не дано понять это, можно даже не пытаться. Во всяком случае, пока мы здесь, внутри кинотеатра. Они настолько впереди нас во всем, что их мотивы для нас неисповедимы. Да и та информация, которую они нам демонстрируют в своей паршивой киношке, попросту недостаточна, да и недостоверна, чтобы дать ответ на этот вопрос. Главное, что совершенно очевидно: все вокруг нас, и мы сами тоже, короче, все-все находится под их контролем. И прямым и неопровержимым доказательством тому является молчание Вселенной. Если хочешь, можем назвать их Богом. Во всяком случае, по функциональности - никаких отличий. Они создали для нас эту Вселенную, они дают нам жизнь, они переправляют после смерти наши личности, то бишь души, в иной мир, в загробную жизнь! Вот. А жрать хочу как собака.


Я набрал номер ресторанчика, что через улицу. Около двенадцати столик найдут. Зарезервировал.


- Вообще, Илюха, - продолжил я, озвучивая пришедшее в процессе этих манипуляций, - насчет загробной жизни у меня имеется масса сомнений. Пока речь о ней ведет религия, вопросов у меня нет. То ли там триста тридцать три пышногрудых девственных гурии меня заждались, то ли меня на сковородку посадят - тут мне все ясно: Бог решает за меня все неувязки с логикой и здравым смыслом. А вот как только мы начинаем обсуждать эту тему с материалистической точки зрения, так начинаются сомнения. Воздадут ли нам там по делам нашим здесь? Окажусь ли я там с Гитлером и Сталиным в одной компании? Или с Чикатилой? Личности психов что, тоже туда попадают?


- На самом деле, Виталя, это все тот же главный вопрос. Зачем им, инопланетянам, все это нужно. Ну, допустим, вот: нам всем, - и маньякам, и фашистам, и нормальным, - там открывается какая-то такая истина, что мы начинаем совсем с другой точки зрения смотреть на то зло, которое совершили здесь. По крайней мере, понимаем, что это зло было нужным, необходимым, то есть как бы и не злом вовсе, а наоборот, добром. То есть и Гитлер, и Чикатило - такие же полноправные члены загробного общества, как и мы с тобой. Как и святые праведники тоже. Кстати, довольно несправедливо получается. Один тут всю жизнь в рубище провел, монашествовал и народ наложением перстов исцелял, а другой оттягивался вволю, девок щупал без счета, трезв бывал только случайно и кровищи на нем море, а "там" оба оказались на равных правах. Ну да может, эта их инопланетянская истина такова, что никакой несправедливости в итоге мы и не увидим. Черт с ней. Но вот вопрос: познав эту, такую мощную, истину, останутся ли наши личности сами собой? Моя личность останется ли собой, если вдруг окажется, что рабочий подсобки дядя Коля, у которого в лимфатической системе - сплошь сивуха, тоже познав эту истину, станет таким же просветленным? Пока что, сидя в кинотеатре, я уверен, что от таких откровений моя личность просто распадется. Во всяком случае, самим собой я точно не останусь.


- А вот еще, смотри, Илюха, - подхватил я, - куча вопросов возникает насчет уровня развития. Младенец, умерший новорожденным, - тоже туда отправляется? У него же личности как таковой вообще еще нет, одна только генетика, без жизненного опыта. А абортный материал? А кроманьонцы какие-нибудь - тоже там? А неандертальцы? А австралопитеки? А если, допустим, я дотяну до глубокой старости, моя личность так старой туда и попадет, озабоченной подагрой и диабетом? Нафиг?


- Да, Виталя, что-то мы опять заблудились. А так хорошо все начиналось. Великое открытие сделали. Материальность информации! Но все равно, на существование Бога я пока согласиться не готов. Надо еще подумать. Мы же русские гении, бессмысленные и беспощадные! Что-нибудь да придумается.


Тут вдруг как-то само собой обнаружилось, что все желаемое мы дожгли. На полу остались разбросаны смятые клочки, почерканные стикеры, скрепки, металлические и пластмассовые, разноцветные. Барахло, недостойное внимания. В камине образовалась грязная гора пепла, мечтающая о любом соприкосновении с чем бы то ни было, чтобы превратиться в просто грязь. Ну и пусть так все и остается. Придет Палыч со своими шестерками Крышу осваивать - а здесь разгром, как в покинутом белыми Херсоне. Веник в зубы - и пусть строят Советскую власть. Без нас.


Я зажег свет. Зрелище стало совсем отвратным. Оказывается, дымоход засасывал-таки не весь пепел. Черные хлопья его лежали по всему кабинету - на ковре, на столе, широким полукругом вокруг камина. Я посмотрел на Илью. Он посмотрел на меня. И мы второй раз за вечер зашлись в хохоте. Его измазанная сажей смеющаяся физиономия, испорченная рубашка - вся в черных разводах (да еще я с минералкой подсуетился), закатанные по локоть рукава, съехавший набок распущенный галстук - этот портрет так и останется навсегда в моей памяти. Вот так ужинать и пойдем. Ну пиджаки наденем, да еще умоемся на всякий случай. Все, эта страница жизни не просто перевернута, а сожжена. Уходим.


Напоследок решили последний раз подняться в ротонду, бросить прощальный взгляд на Москву с высоты полета заблеванного галстука. Только повыключали везде свет, в том числе и в приемной, чтобы не мешал.


Она была хороша. Она была, как обычно, прекрасна, эта грязная, равнодушная вокзальная шлюха! Город-лубок, пустой и глупый, жестокий и родной, пьяный и женственный, маленький и взбалмошный, бежевый, подлый, нежный, извращенный, поддельный, втягивающий, единственный на этом свете, да и, конечно же, на том! Город, которого, куда ни пойди, везде - много, даже на замусоренных пустырях, даже в бестолковых "спальниках", даже в ядовитых промзонах. Город, в котором ты остаешься жить, даже бросив его, даже предав, даже прокляв, даже уехав из него на самый дальний от него край планеты, даже насмерть пообещав никогда не возвращаться, даже и в самом деле сдохнув где-нибудь под чужим забором, не вспомнив его ни разу ему назло, с момента отъезда и до самого своего бесславного и одинокого конца. Что бы ни строили его кровавые правители во все века, какие бы архитектурные стили ни волокли в него со всего света его бездарные и великие зодчие, как бы ни тщились они оставить в нем свой след, он проглатывал и лишал имени их всех, и тебя вместе с ними, не почувствовав вкуса, не заметив самого акта глотания. И всегда у них у всех, и у тебя вместе с ними, получалось только одно - маленький, крикливый, кичевый, безвкусный мазок на этой лубочной перекошенной физиономии. Гениальный блик, немыслимый отсвет, неуловимый рефлекс на этом чистом, неповторимом лице русской мадонны. Тончайшая, неслышимая нота в невозможной и феерической русской гармонии.


Грозы не было. На Москву падал дождь. Ночное мокрое бесполое небо обнимало свою вечную девственную любовницу, опять не в силах оплодотворить и удовлетворить ее, как века назад, как века вперед. Она светилась ему навстречу, тянулась всем своим телом, и опять - уходила, и опять - обманывала.


Мы плыли на высоте меж ними, одни во всем бессонном городе, любуясь совокуплением гигантов, и не надеясь налюбоваться.


- А вот ты знаешь, Виталя, откуда есть пошла русская земля? - спросил Илья, когда красота сделала молчание совсем невыносимым.


- Ну с Киева, матери городов русских. Как обычно. А что, есть варианты?


- Э, нет, братан. У нас сегодня вечером "что-где-когда" по-крупному. Стандартными отмазками не отделаешься. Вот ты задумывался ли когда-нибудь над такой простой проблемкой... У всех национальностей история их формирования более-менее прослеживается. Даже если есть в ней какие-то пробелы, все равно имеется четкое ощущение, практически убежденность, что эта история существует, что во времени протянута логическая цепочка событий, конечным звеном в которой и является нынешняя национальность. Или нация. Не будем вдаваться в тонкости определений, не они нас сейчас интересуют. В общем, всегда можно указать, или хотя бы предположить, на какой, достаточно ясно очерченной, территории все происходило, какие племена или народы участвовали, какие события способствовали, а какие - препятствовали. Наконец, всегда можно более-менее внятно обосновать специфические черты нации, отличающие ее от прочих, будь то форма носа, тип алкоголизма, живость реакций, стереотипы поведения, культура, традиции, обычаи.


- А самое главное, - продолжил Илья, сделав положенную по сюжету паузу, - есть ощущение длительности процесса формирования национальности. Формирование национальностей происходит в течение многих столетий и даже тысячелетий, очень постепенно. И только с русскими, как обычно, чистой воды чертовщина получается. Если ты поинтересуешься этой темой поглубже, то увидишь, что никакой общей, сколько-нибудь внятной теории их появления не существует. Есть множество противоречащих друг другу теорий, в каждой из которых - масса пробелов, и между которыми идет война на уничтожение. Более того! Создается стойкое ощущение, что наша нация возникла как бы ниоткуда, как чертик из табакерки, выскочила готовенькой, со всеми своими весьма специфическими чертами. Или, по крайней мере, это произошло за исторически незначительный промежуток времени. Вот не было русских, а были какие-то чудь, меря, кривичи, вепсы, славяне опять же, и вдруг - бац! - русские! Зовут варягов на царство. Такое впечатление, что кто-то взмахнул волшебной палочкой, - и появился народ. Кстати, принципиальнейшее значение в нашей проблеме имеет само слово - "русские". Каждая из теорий нашего происхождения гордится собственным взглядом на происхождение этого слова. Единственное, в чем они все согласны, что тайна образования нации - это и есть тайна появления этого слова. Кто разгадает одну, тот разгадает и другую.


- И ты, Илюха, по своему обыкновению, разгадал, да? С тебя станется.


- А то! Ну что, готов?


- Валяй!


- Дело было так. Нация наша возникла отнюдь не где-то там за Дунаем, как все славяне. Мы, если уж на то пошло, вообще-то только называемся славянами, на самом же деле славяне - лишь часть нашего генома, не важнее иных. Это же видно с первого взгляда, насколько русские отличаются от прочих славянских народов! Даже от самых близких - украинцев и белорусов. Ну, хотя бы по дисперсии признаков, которая у нас просто уникальна. Еду в метро, напротив сидят два мужика. Какие-то научники, или инженеры, судя по разговору, стоптанным ботинкам и котомкам с обедом. Один - русый с сединой, голова круглая, как арбуз, а другой - чернявый, и голова - длинная, как дыня. И оба - без всяких сомнений, русские!


Так вот, моя версия нашего происхождения такая.


Все идет, как водится, от условий жизни. В местах, породивших русскую нацию, главнейшим, определяющим условием жизни была ярко выраженная континентальная сезонность климата, с холодной зимой и довольно теплым летом. Это - весьма и весьма обширные территории восточной Европы там, где мы сейчас стоим, и севернее, и, конечно же, южнее, и западнее, и восточнее. И Москва, и Киев - в пределах этих территорий. Это очень большой кусок Европы, с очень невнятно очерченными границами.


И в связи с отмеченной выше сезонностью, на этих территориях у проживавших там народов сложился вот какой образ жизни. Теплое, но короткое лето позволяло, хоть и с постоянным риском, заниматься земледелием, и они, наши предки, в течение всего лета пахали что есть мочи, выкладывались в поле, стараясь успеть получить урожай, собирательствовали, делали заготовки на зиму. А зато всю долгую зиму они практически бездельничали: покормил скотину запасенным сеном или хотя бы соломой - и отдыхай. Так и шло, год за годом, столетие за столетием: три месяца аврала - девять месяцев безделья, три - аврала, девять - безделья.


Жили обособленными общинами. Почему? Ну, в одиночку, понятно, не прожить: в одиночку за сезон лес не сведешь, поле не обработаешь, урожай не соберешь: времени мало. Но и надобщинные связи организовывать нет резона: земля обильна и обширна, всем места хватит, зачем еще какие-то государства, правители?


Причем, что важно: хоть земледелие и рисковое, то заморозки посевы побьют, то вредители пожрут, но с голоду подохнуть риск не велик: можно, на худой конец, и охотой, и рыбалкой прокормиться, до следующего лета дотянуть.


И вот, в связи с таким образом жизни, какие же специфические черты формировались у проживавших здесь народов?


Стремление к общинности, к коммунизму, отнесение интересов личности на второй план. Все общее, и все не мое личное - и скотина, и запасы, и природные богатства, и женщины.


Неприспособленность к регулярному, монотонному труду. Сделал усилие, совершил трудовой подвиг - дальше хоть трава не расти, на все наплевать, отдыхаем на всю катушку или валяемся на печи, в закопченный потолок плюем.


Презрение и к собственной, и к чужой жизни. В общине я - винтик, сам по себе мало что значу. И все остальные - такие же. Детей бабы рожают много, много и мрет - какая там медицина, в общине-то. А, значит, отдать свою жизнь или забрать жизнь у кого-то - дело нехитрое, цена жизни невелика.


Криминальные наклонности. Соседняя община недалече, да чужая она нам. Почему бы не позаимствовать у них, что похуже лежит? Или вон, купец по пути из варяг в греки пробирается, мошна при нем. Тут и мокрое дело - не грех, ради такого богатства.


Надежда на авось. Авось лето удачное будет. Не получилось - авось охотой перебьемся. Авось охрана у купца слабину даст. Сплошные авоси вокруг, как тут на них не надеяться! Отсюда - и вера в большой хапок. Сижу тридцать три года на печи, а потом как вдруг три раза оземь ударюсь - и вот я богат и знаменит!


Неспособность жить сегодняшним днем, неуважение к закону, покорность и ненависть к начальству, склонность к бунтам. В общем, все до единой наши любимые национальные черты можно из этого нашего исторического образа жизни вывести. Так что русский - это, на самом деле, не национальность. Русский - это образ жизни. А национальностей, то бишь племен, живущих на этих территориях, было много.


Но! То, что я рассказал - это лишь половина правды. Если бы все объяснялось только особенностями климата, то никакой нации не образовалось бы. Славяне так и остались бы славянами, древляне - древлянами, вепсы - вепсами, а меря - мерей. Анты - антами. Киммерийцы - киммерийцами. Скифы - скифами. Так и жили бы каждый в своем углу, вплоть до самых татаро-монгольских нашествий. Как, кстати, многие из них и живут до сих пор на своих исторических территориях, получив другие названия.


Однако из всех из них, и из многих других, вышла новая единая нация. И вот как. Обрати внимание, как расположены русские земли. Они же - в перекрестии путей активнейшей миграции! Миллионы, миллионы людей постоянно, веками, шли через эти земли. И вдоль меридианов - из варяг в греки. И вдоль параллелей - между Европой и Азией. Приходили, останавливались, пытались обжиться, снова поднимались, уходили, да по многу раз. Больно уж жизнь здесь непростая; те, кто приходил, знавали и другие, более удобные для жизни места. Те племена, что я здесь называл, это же тоже не местные жители, а такие же приходящие - уходящие. Можно считать, что местных, коренных, живших здесь извеку, никогда и не было, потому что всегда была возможность куда-нибудь, в лучшие места, уйти. И уходили.


Но в этом потоке национальных геномов, как ты понимаешь, присутствовали флуктуации. В каждом идущем мимо племени всегда находились несколько типов, бездельников и охальников, кому сложившийся здесь образ жизни оказывался по душе. В самом деле, почему бы и нет: три месяца отпахал, зато потом девять - делай, что хочешь: ходи на охоту, глуши брагу, баб за печкой тискай, с кистенем по тракту погуливай. Воля!


И такие типы здесь, естественно, с удовольствием задерживались, рожали детишков, вливали свои комплекты генов в будущую нацию. А комплекты-то эти уже заранее были похожи друг на друга, как раз потому, что задерживались все эти проходимцы здесь по причине общих склонностей! Вот и выросли, быстро и мощно, пики корреляции на вышеописанных национальных чертах. В большинстве своем не очень, надо сказать, привлекательных, ну да национальность не выбирают. Однако, кстати, и романтичность наша, и творческие потенции, мало кому кроме нас понятные - отсюда же, так что не все так уж и плохо.


Итак. Русские - это не результат эволюции, в основе которой, как мы знаем, лежат мутации и естественно-случайные смешения родительских комплектов генов. Русские - это результат селекции в самом классическом ее понимании! Мы - продукт уникальной природной животноводческой лаборатории! Искусственно, путем целенаправленных скрещиваний, выведенная природой порода гомо сапиенс! И это объясняет, почему мы появились здесь так внезапно: для селекции совсем не нужны тысячелетия. Селекция дает новую породу всего за несколько поколений. В нашем-то случае это, конечно, чуть подольше длилось, поскольку селекцию проводила неразумная природа, а не Мичурин. Общины, зачатки будущих княжеств, долго держались обособленно, до того самого момента, пока вдруг не поняли, что стали настолько друг на друга похожи, что являются единой нацией. И тогда, практически мгновенно, произошло самоосознание нации. Помнишь: "земли наши богаты и обильны, да порядка в них нет, приходите и володейте...". Это и есть тот самый момент, когда русская нация появилась на свет, а до того момента искать ее бессмысленно, не было ее.


Кстати, обрати внимание на еще одну нашу национальную особенность. Она прямо подтверждает сказанное. Уникальную способность к ассимиляции, причем в обе стороны. Мы спокойно принимаем, перевариваем и превращаем в таких же русских, как мы, огромные, неподъемные для других наций потоки чужих генов. И сами, попав в чуждую среду, легко становимся такими же, как принявшие нас люди, теряем свои корни, не адаптируемся, не мимикрируем, а перерождаемся в самом прямом смысле этого слова: забываем язык, теряем тягу к соплеменникам, даже чураемся их, практически не образуем диаспор. Исключения, конечно, есть, но это именно исключения, островки среди моря растворившихся в чужих нациях бывших русских. Вот такие вот мы, особые.


- Ну, как тебе такая истина, Виталя? - спросил Илюха, и в его вопросе не было ни тени сомнения, что сказанное и в самом деле - истина.


Весь конец его монолога я просто-таки пялился на него. Бог мой, как же я столько лет бок о бок провел с этим человеком, с настоящим гением, и понял это только сейчас, в последний вечер? Все было: творили, ругались, воровали, скрывались от правосудия, расходились, сходились. Правда, из-за баб ни разу не погрызлись, как-то не довелось: то ли случайно не пересеклись, то ли берегли друг друга подсознательно, то ли просто вкусы разные. А все остальное - было. И вот, за час до того как разбежаться, может быть, навсегда, я вдруг понимаю, что я его вообще не знал, что он - совсем другой человек, с другого уровня действительности, с другой планеты, из другой Вселенной. Что все это время он лишь в своих внешних проявлениях был обычным, привычным Илюхой; может быть, и не другом, но своим в доску парнем, компаньоном, которому можно доверять без остатка. Внутри же него творились черт его знает какие процессы, бродили идеи какой-то немыслимой высоты и глубины, и, вообще-то, по-хорошему, мне должно было бы стать сейчас страшно.


Страшно - не страшно, но холодно стало. Все время, пока Илья говорил, мы так и стояли в ротонде, и дождь все так и шел, и август становился сентябрем, и светящаяся снизу вверх, как на фотонегативе, Москва так и мокла вокруг, до самого горизонта. Но я уже не видел ее. Сейчас я видел только Илью. И я сказал:


- Ну давай уже. Не томи. Говори самое главное.


- Готов? - спросил Илья, взяв меня за плечи и глядя глаза в глаза. В его глазах я опять увидел Москву, ночную Москву у себя за спиной. Но темна была эта Москва, и темны и бездонны были глаза его.


- Ну?


- Рушить. Рушить, Виталя. Отделять зерна от шелухи. От плевел. Русские - значит полученные в результате прорушивания. Прорушенные мы, Виталя, просеянные, отобранные. Результат селекции.


Да! Он был прав, бесконечно прав! Именно так все и было тысячу лет назад, и так и было все эти тысячу лет, и именно так есть и сейчас!


Я обнял его. Самым старомодным образом обнял, как в былые времена порывисто обнимались восторженные идеалисты на виду у Москвы там, где сейчас над мрачным уступом Воробьевых гор завис фотографический Университет. И Илья ответил мне братским объятием.


И я сказал:


- Слушай же теперь ты меня, Илья, брат мой. Я не знаю, чем кончится вся эта история. Но что бы ни случилось, я тебе вот здесь, прямо сейчас, на этой крыше, на виду у этого города, клянусь. Клянусь! Я обязательно приду, я вернусь откуда угодно, хоть с того света. Я расшибусь в лепешку, я буду делать деньги, идти по головам, я буду воровать, если надо - убивать! Но! У тебя есть миссия, Илья. Я толком не знаю, что она такое. Но я жизнь положу только на одно: чтобы ты эту свою миссию выполнил. Я пойду за тобой до конца. Я верю тебе, брат мой, и мне больше не нужны никакие объяснения. Делай, что тебе положено. Я всегда буду с тобой.


- Хорошо, Виталий, брат мой. - ответил мне Илья. - Я принимаю тебя. Если она есть, эта моя миссия, пусть она будет нашей общей. И я клянусь, что не изменю ей и тебе, чем бы она ни была. Клянусь. Пойдем. Здесь нам больше нечего делать. Нашей Крыши больше нет.


## Глава 3. Не выжившая Крыша, какой я ее запомню


Мы ушли, больше не взглянув на неспящий город, засвидетельствовавший нашу клятву. Мы спускались по главной лестнице, и впервые Илья шел впереди. Он занял место лидера в нашем тайном союзе с таким спокойствием и достоинством, так естественно, что не осталось места никаким сомнениям: так и должно быть.


Лестница оборачивалась вокруг сетчатой лифтовой шахты. Двери чужих этажей были давно замурованы и скрыты под декоративными панелями, что в свое время стоило нам отдельного общения с пожарным инспектором. Отключенные светильники не мешали рассеянному свету улицы проникать через окна. Обходя в сумраке стоящие по углам вазоны, мы в молчании, все еще смущенные только что произошедшим, дошли да наших двух этажей, миновали офисный (а что там делать? столы, компьютеры, переговорные, конференц-зал, столовка...) и вышли на площадку производственного.


Ощущение свершившейся катастрофы царило здесь безраздельно. Совсем недавно это было самое проходное место на Крыше. Круглые сутки горел свет, дежурная смена курсировала через этот пятачок между постами, туалетами, курилкой и офисом. Сейчас, впервые за годы, здесь было так же сумрачно, как и на всей лестнице, урна чиста и пуста, бычки не валялись вокруг нее, брошенные хамом Рогозиным или рассеянным Ивановым. Из решетки сиротливо торчал один-единственный бычок, с колечком губной помады по фильтру. Наверное, Инночка, когда Илюха провожал ее с вещами на выход, воткнула его на прощание. Тоскливое ощущение катастрофы собралось вокруг светящегося в сумраке цилиндрика, как гроза вокруг громоотвода.


Илья открыл дверь этажа. Такая уж у нас с ним была традиция - перед уходом с работы пройтись по аппаратным. "Ну что, пройдемся по аппаратным?" - говорил я. "Пошли," - говорил Илюха. Я отрывал дверь на этаж, и так - я чуть впереди, он за мной, - обходили владения.


Сегодня обошлись без ритуального диалога.


Нас встретил гулкий коридор. Источником света, если это можно вообще считать светом, в нем служили лишь забранные стеклом проемы над дверьми в аппаратные, которые, в свою очередь тоже освещались не бог весть как - уличными фонарями через окна. Так что коридор был еще мрачней, чем на лестница. Мы не стали зажигать свет. Это было бы кощунством, вроде экспериментов по оживлению трупов.


Прямо напротив входа располагалась дверь в бывшую аппаратную SWIFT. Точнее, не дверь, в дверной проем. Полотно стояло рядом, прислоненное к стенке, открыв вид на разгром, напомнивший о крупнейших сражениях всех минувших войн. Банк, сосед по зданию, чей узел SWIFT мы аутсорсили по договору, узнав о нашем падении чуть ли не в последнюю минуту, в ужасе пригнал вчера под конвоем бригаду гастарбайтеров, которые выдернули с корнем и унесли на дрожащих с перепою руках не только оборудование и мебель, но и весь отдел во главе с ошалелым от таких событий Ивановым и всеми его разбитными девками. Я так и не понял, зачем им понадобилось взламывать паркет, но разбираться с этими бандитами уже придется Палычу. Разберется, а как же...


Мы даже заходить не стали. Постояли на пороге, поцокали языками, покачали головами, и пошли привычной дорогой, по часовой стрелке.


Аппаратная магистральной связи светилась в темноте разноцветными огоньками каналообразующего оборудования. Уже третьи сутки она работала сама по себе, без контроля и обслуживания. Клиенты, сидящие на каналах, спали сном младенцев, цветным и наивным. Упади сейчас сеть, сбойни устройство гарантированного питания, и некому будет метаться между стойками, матерясь и восстанавливая каналы: специалисты бросили их на произвол судьбы. Но судьба пока благосклонничала. Даже интересно, на сколько хватит ее терпения. Может, сию минуту плюнет, а может, еще неделю продержится. Палыч, наверное, в шок придет, когда кто-нибудь из его ребят по дури дернет рубильником. Он-то, глупышка, думает, что оттяпал у нас сладкий кусок, а то, что к этому куску придана зубная боль, и лечить ее нечем, станет для него сюрпризом, или даже открытием, если вообще не откровением.


А вот аппаратная клиентской связи свою бурю уже пережила. Перегонять клиентов к конкурентам мы начали сразу, как только стало ясно, что дело швах. Процесс живо напомнил рассказы О.Генри о славной жизни ковбоев. За тем исключением, что ковбоям повезло иметь дело с более сообразительными подопечными. Трое суток все три расчета дежурной смены во главе с начальником отдела орали во все трубки, которые только попадались им на замысловатых путях их метаний по аппаратной. Я делал для этих героев все, что мог: кофе и пицца в любое время, в финале - ящик коньяка мужикам и комплекты косметики девкам. Это не считая авральных конвертов. Расставались, обливаясь пьяными слезами и размазывая помаду друг по другу. Если бы не эти ребята, нас бы уже сожрали живьем. А сейчас аппаратная была пуста и темна, в ней подмигивал единственный огонек - датчик объемной сигнализации. Реагирует, - значит, мы еще живы.


Святая святых - сектор криптографии - явил собой воплощенное подтверждение всеобщего конца: стальная входная дверь легко подалась и открылась. Представить себе, что дверь не заперта изнутри на амбарный засов, еще две недели назад было бы просто невозможно. Я бы лично перегрыз горло тому, кто такое допустил. Мы прошли через тамбур в комнатушку без окон, освещенную тусклым ночником. Пустые сейфы раззявили на нас свои черные танковые внутренности. Пустые стеллажи подпирали голые стены. Посреди комнаты стояла картонная коробка, с верхом наполненная мелкой бумажной и пластиковой соломкой. Это все, во что превратились шифровальная документация, кодовые таблицы, дискеты с криптоключами, все, чем были раньше заполнены эти сейфы и стеллажи. Я наугад пошарил рукой в темной утробе одного из сейфов, и извлек оттуда дискету. На ней красовалась надпись: "Совершенно секретно. Закрытый ключ администратора криптонаправления 033". "Вот блин, разгильдяйки," - сказал Илья. Я сломал дискету, оторвал пленку от металлического диска, смял как смог и бросил в кучу обрезков. Илья пошарил в другом сейфе и извлек на божий свет пустую бутылку из-под "Московского" с надетой на горлышко стопкой пластиковых стаканчиков, украшенных следами помады по краям. "Тамарка, заводила растакая, - сказал я. - Прощание устроила. Уволил бы нафиг!" "Ладно, девчонки тоже люди. Кому они нужны сейчас, эти криптоключи. Плюнь," - сдобродушничал Илья.


Вышли. Теперь предстояло идти по коридору обратно. Всю эту его сторону, вплоть до SWIFTа, занимал вычислительный центр. Мы постояли у входа, не углубляясь, как в ритуальном зале. Тишина была здесь особенно непривычна: раньше в ВЦ висел постоянный негромкий гул кондиционеров и вентиляторов. Когда-то, еще в институте, на военной кафедре, четверо суток мне довелось просидеть в боевом расчете на командном пункте. Дело происходило под землей, на приличной глубине. В памяти остался осточертевший гул вентиляции, гонявшей положенные по нормам дыхания личного состава кубометры. То, что личный состав лезет на стенку от этого немолчного гула, никого не интересовало. Но я бы и гула этого не запомнил, если бы не ЧП: однажды просела ЛЭП, а дизель нагрузку не взял. Вентиляция встала, погас свет, кроме аварийки, и наступила подземная тишина. Вот это был ужас! Несколько суток гула, к которому уже вроде бы и притерпелся, и вдруг - тишина. Показалось, что кончилось время, и остановилась Земля. Вот когда понимаешь, какая нужна стрессоустойчивость на дежурстве. Не даром по войскам ходит легенда о том, как научники решили сымитировать реальный боевой приказ на пуск, без сигнала о тренировке. Посмотреть хотели, гады, как будут действовать люди в реальной ядерной войне. И как люди, не в силах выполнить простейшие совместные действия, бросали посты и, обезумев, рвались к лифтам, на улицу...


В серверной стояли два распотрошенных хьюлетта. Две большие, никому не нужные кучи денег. Эксплуататоры поувольнялись, так толком и не приступив к их конфигурированию. Илья подергал свисавшие из внутренностей лохмотья интерфейсов, и мы пошли на интернетовский узел.


Там нас поджидал шок. В темном помещении без окон, освещенном только настольной лампой да несколькими мониторами, спиной к входу сидел человек. Человек пил пиво из полулитровой банки, тарахтел клавиатурой и елозил мышкой. Все это он проделывал одновременно, что создавало иллюзию, как будто у него три руки. По крайней мере, правых. На экране огромного монитора мельтешили переключаемые окна.


- Саша! - сказал я. - Какого черта ты здесь делаешь?


Тимофеенко подпрыгнул, вместе с ним подпрыгнула батарея пустых банок.


- Ой! Виталь Виталич, я тут сайтик, это... На дихэтээмэль... Так классно получается! Посмотрите!


- Пошел вон отсюда, обалдуй! Домой, спать!


- Так а дежурство же?


- Какое дежурство нафиг! Ты с луны свалился? Закрыта лавочка! Ты что, неделю здесь просидел, что ли?


- Да нет, с утра... А что, случилось что-нибудь?


Понимая, что втолковывать гению веб-дизайна наши земные проблемы - занятие пустое, я, пока он писал наработанное на CD, загрузил в него процедуру увольнения, которую он должен будет проделать в понедельник, уже с палычевской кодлой (а может, и не придется ему увольняться: Палыч мужик неглупый, гении ему тоже нужны), довел под белы рученьки до двери, сунул денег на такси и пиво, и выгнал под дождь. С трудом удержался, чтобы не дать на прощание пинка. Золотой ребенок понесся в заданном направлении - ловить такси. Мог бы и на метро доехать, но раз сказали такси - значит, такси.


Вернувшись, я нашел Илью в аналитическом зале.


Пустое помещение, самое большое на Крыше и когда-то самое оживленное, радостно принялось гонять под потолком звук моих шагов.


Илья стоял у окна. Там текла вода по стеклу, упрямо пытаясь смыть колеблющиеся разноцветные кляксы света. Наверное, в ресторан идти было уже поздно, столик, скорее всего, отдали. Я подошел. Он смотрел вниз, на улицу, где смазанные текущей водой силуэты машин, ошалело маша дворниками, рвались по домам, но их жестокие хозяева гнали их развлекаться. Светофор отмерял потоки красных и белых огней порциями, как нож на конвейере. Через стекла пробивалась музыка ночи с пятницы на субботу: шум дождя, шелест шин по лужам, бряканье ресторанного оркестрика, отдаленная милицейская сирена.


Илья подышал на стекло. Ненадолго собралось мутное пятно, которому он, прежде чем оно растаяло, успел пририсовать глазки и ротик.


- Хочешь, скажу, какая у нас с тобой миссия, брат? - спросил Илья.


- Ты и это уже знаешь?


- С большой долей вероятности. Почти уверен.


- Говори, брат.


- Я последние два года работал над одной собственной темкой. Никому не рассказывал. Ты сейчас первый про это слышишь. Все материалы у меня дома, на моих машинах. Есть солидные подвижки. Думаю, на практическое применение можно будет выйти в течение месяцев или даже недель.


Тема вот какая. Я называю это "распределенный интеллект", РИ. Технология извлечения высокоуровневой информации из больших объемов обусловленной низкоуровневой.


Грубо так: в Интернет сваливается информация практически обо всех явлениях человеческой жизни. Поток ее растет все быстрее, и все более полно охватывает все стороны жизни. В его формировании принимают участие миллионы людей, каждый со своим мнением, со своей точкой зрения. Эти мнения иногда совпадают, иногда противоречат друг другу, в массе же своей касаются несвязанных, казалось бы, между собой вещей.


Но на самом деле никакие два мнения, взятые наугад, каких бы тем они ни касались, никогда не бывают ортогональны друг другу, между ними всегда есть какая-то связь, корреляция. По той простой причине, что весь интеллектуальный продукт человечества имеет под собой единую материальную основу: личность как инструмент выработки мнений и объективная реальность, включая социум, как поставщик исходного материала для этого. То есть основа-то единая, но, как видишь, двухфакторная: личность плюс реальность.


Так вот. Личности, как мы знаем, имеют дурную привычку вырабатывать ошибочные мнения, даже когда переваривают один и тот же исходный материал, поставленный им реальностью. Скажем так: в общем случае, никакая отдельно взятая личность никогда не вырабатывает мнение, которое не содержало бы ошибок.


До сих пор, всю историю своего существования, человечество вынуждено было при принятии решений о том, как ему жить дальше, полагаться на мнения, выработанные личностями. Будь то управленческие решения внутри частных компаний или масштабные государственные решения. То есть, очевидно, во всех решениях всегда была заложена личностная ошибка. Трезвомыслящие люди всегда это понимали, поэтому вся история управления - это история борьбы за устранение личностного фактора.


Единственным технически доступным методом для этого всегда была коллективизация принятия управленческих решений в той или иной форме. Все эти парламенты, советы, комитеты, комиссии, опросы, выборы, референдумы - все это жалкие попытки, смешав мнения многих личностей, приподнять над шумом их ошибок общую коррелирующую составляющую. Жалкие - потому что в любых коллективных системах управления весовые коэффициенты при разных личностях заведомо различны, и, значит, влияние личностных ошибок продолжается. Вплоть до того, что во множестве случаев, как мы знаем из истории и собственного опыта, коллективные органы управления являются лишь политической ширмой для личности, управляющей в одиночку, со всеми своими ошибками во всей их красе, естественно.


Значит, зафиксировали. Реальность, включающая социум, поставляет объективный исходный материал. Личности обрабатывают его, привнося субъективные ошибки в формулируемые ими мнения. Ошибки мнений приводят к потере качества управленческих решений, отсюда - реальные потери для человечества: от неуспеха коммерческих предприятий, типа нашей Крыши, до масштабных социальных кризисов - дефолтов, революций и войн.


И вот у нас появляется Интернет, где мнения огромного количества людей, со всеми их, естественно, ошибками, свалены в огромную пахучую кучу.


Как я уже сказал, мнения эти разнородны и касаются самых разных областей жизни, но между ними всегда есть связь, ибо формулируются-то они на основании материала, поставляемого единым социумом - человечеством.


И, значит, у нас появляется совершенно новая возможность выработки высококачественных мнений, максимально близко соответствующих исходному материалу, то есть, грубо говоря, объективных. Мы должны, обрабатывая большие объемы низкокачественных, личностных мнений, опубликованных в Интернете, выделять из них корреляционными методами общую для них социально обусловленную составляющую, общую связь: это и будет верное, максимально свободное от личностных ошибок, отражение объективной реальности.


Но сказанное - лишь часть нашей задачи, ее инструмент, но еще не решение.


Ведь что такое управление? Что такое управленческие решения? Это же ни что иное, как непрерывный прогноз будущего! Будущее принципиально неизвестно, поэтому люди вынуждены поступать так: собирают данные о предыдущих по времени событиях, ищут закономерности в них, далее определяют текущую ситуацию и смотрят, какие закономерности можно приложить к ней, чтобы спрогнозировать, экстраполировать будущее. И уже на основании этого прогноза принимается решение. Поскольку до сих пор на всех перечисленных этапах массово вмешивалась человеческая личность со своими ошибками, качество решений всегда оказывалось низким.


А мы сделаем вот что. Собираем из Интернета как можно больше мнений людей, то есть попросту берем опубликованную там информацию. Обрабатываем ее корреляционными фильтрами, отсеивая личностный шум и извлекая из нее объективные, социально обусловленные данные. Обрабатываем их полным перебором по пространственно-временной матрице, опять же корреляционными средствами, на предмет выявления закономерностей. Для выявленных закономерностей определяем виды исходных данных и ищем их в текущей ситуации, опираясь опять же на очищенных от шума данных. Ответные сигналы закономерностей дают нам максимально точный прогноз социально обусловленного будущего. Точка. Задачка, конечно, ресурсоемкая, но имеются широчайшие возможности для оптимизации, так что вполне по силам весьма средненькой технике. А на хорошей технике за то же время можно получать еще более качественные результаты. Тут простая зависимость - чем шире информационная база, тем качественнее результат.


Причем, что важно! По всему получается, что прямой смысловой связи между базой и результатом не требуется! То есть совсем не обязательно чтобы прогноз о предстоящей революции был выдан на основании анализа мнений людей на революционные темы. Даже так: это невозможно; ошибка окажется слишком велика. Прогноз будет тем точнее, чем шире тематический охват исходных данных. В идеале, каждый прогноз должен делаться на основе анализа всей опубликованной информации, каких бы тем она ни касалась. Но можно идти на очень существенное сужение базы ради оптимизации по времени. Исходя из уровня приемлемой ошибки, разумеется.


Вот.


- Ты считаешь, это и есть - миссия? Предсказывать будущее? - спросил я. - На каком сейчас ты этапе?


- Не знаю, миссия или еще нет. Чувствую, что добрался до чего-то очень важного, но нужно еще очень много чего сделать. Сейчас работает прототип клиента РИ. Месяц уже, как молотит. Он анализирует только лексику, без прочих параметров текста, и уж, конечно же, без семантики. Исходная база тоже очень узкая. По-хорошему, взять бы за основу базу какого-нибудь поисковика помощнее, да кто ж ее даст. Да и не на моей технике ее анализировать, тут суперкомпьютерам бы работка нашлась. А так - тяну из инета потихоньку по довольно узкому канальчику.


- Т1? - задал я главный вопрос, который, по идее, должен был бы задать раньше. Упустил, увлекшись рассказом Ильи. Но, хоть и поздно, а надо это делать. Сегодняшний вечер изменил слишком многое. В первую очередь, наши отношения. О том, о чем я ему сейчас скажу, молчать больше нельзя.


- Откуда знаешь?


- Слушай теперь меня, брат. Я знаю, что не должен тебе этого говорить, но теперь молчать не могу. Должен был раньше сказать, конечно. А когда? Я тебя еще сегодня утром совсем не знал. В общем, можешь обижаться, но лучше не надо. Короче, ты под колпаком. Тебя ведут.


- Ух ты. И кто же? - Илья, кажется, не очень удивился.


- Ну кто-кто? Комитет, конечно. Обратили на тебя внимание, когда T1 домой протащил. Таких чудаков поискать!


- И чем же их заинтересовала моя скромная персона и мой канал?


Я оценил такт Ильи. Он все еще не задал вопроса: "А какое отношение ко всему этому имеешь ты, Виталя, брат мой?".


- Сначала - ничем. Просто проверили, не собираешься ли ты подпольное провайдерство организовать. Помнишь, я материалы по СОРМ приносил? Ну так вот, дело до их претворения в жизнь дошло, рабочую группу собрали. А тут ты как раз подвернулся, ну и решили тебя в качестве показательного примера поисследовать. А когда залезли на твои машины, совсем интересно стало. Ты же шифруешься? Увидели, что все зашифровано, стали углубленно колупать. Честный человек так тщательно шифроваться не будет. Ты, наверное, хочешь знать, каким боком тут я? А вот таким: как хочешь, так и понимай. Работа у меня такая.


- А ты не боишься, Виталя, что нас слышат? Или ты там такой, что тебе бояться нечего?


- Здесь не слышат, все нормально. И никакой я "там" не "такой", самый обычный. "Там" самые обычные люди, со своими страхами, так что если вдруг ты там об этом нашем разговоре расскажешь, огребу, конечно. Но ты же не расскажешь, как и я. Пустое все это, суета по сравнению с миссией. Когда-нибудь все-таки расскажем, но тогда поздно уже будет. Например, сейчас ты под малым контролем. Так, спортивный интерес, не больше. Поэтому обо мне спрашивать не станут. И вообще ни о чем спрашивать не станут. А когда станут, то меня к тому времени уже тоже за жабры возьмут.


- И что же они знают? То, что я тебе сейчас о миссии рассказал, знают?


- Ничего они не знают, Илья. Шифры твои вскрыли, элементарно пароли считали закладками. Но ты же никакой аналитики не оставляешь, все в голове, небось. Гений, блин, в тапочках. А по исходникам мало что понятно, сильных спецов они не подключали. Знают, что спайдер сеть обнюхивает, знают, что какая-то обработка идет, ну и все.


- Ну слава богу. Хорошо, если так. Не хотел бы я, чтобы кто-нибудь раньше времени про все это узнал. Поэтому и шифровался, и аналитику припрятал. Кстати, я предполагал, что на меня выйдут, но мне позарез именно Т1 нужен был. Такая уж задачка. Ну что, хочешь, скажу, что за задачка?


- А то? Что-нибудь грандиозное забабахал? По мелочи не работаешь?


- Точно. Хочу дату конца света взять.


- Да ну? Конца света? Это который Апокалипсис? Ты что, серьезно? Неужели возможно?


- Еще как возможно, братан. Еще как возможно! Это, между прочим, одна из самых простых задач, ее и прототип, по моей оценке, вполне потянет. Если конец света социально обусловлен, а не, допустим, комета шваркнет, или там Солнце рванет, то о нем все вокруг должно кричать! Только надо как можно шире исходные данные загрести, поэтому T1 и понадобился. Посмотри, как прогресс ускоряется. Не только научно-технический, а вообще, вся жизнь быстрее и быстрее несется. Экспонента! Это же не может бесконечно происходить! Должно же рвануть, в конце концов. Вот мы и узнаем, когда рванет.


- И когда ждать результата? - спросил я пересохшим голосом.


Илюхе, похоже, было наплевать на то, что задачка-то страшненькая. Вот он, настоящий ученый, в очищенном виде: кайфует в процессе решения проблемы, а суть проблемы ему не важна, пусть это будет хоть его собственная смерть.


- Да в любую минуту. Хоть сейчас. Правда, вряд ли, рановато еще. Думаю, на следующей неделе, где-нибудь к концу.


- И что ты будешь с этим делать, Илья?


- Не я. Мы, Виталя. Мы с тобой. Я один не потяну. Хорошо, что ты теперь со мной. Я, честно сказать, метался, не знал, что делать. Тут мужик вроде тебя нужен, пробивной и со связями. А я кто? Вечный студент. Ты думаешь, я в облаках витаю, не понимаю ничего за своими дурацкими идеями? Рассеянный с улицы Бассейной? Нет, дружище, все я понимаю. Только уж лох - это судьба. Идеи я рожать могу, а вот продвинуть их, это всегда твоя работа была. У меня сегодня просто гора с плеч свалилась. Мы с тобой в паре такого наворотим!


- Что? Бизнес, будущее клиентам предсказывать? Эх, жаль, бренд Oracle уже занят.


- Нет, брат, бизнес делать нельзя. Я про это уже думал. Бизнес мог бы получиться, если бы мы удержали монополию. Но монополию на распределенный интеллект удержать невозможно, он по определению находится в общем доступе. И потом, мы же должны будем нанять программистов, аналитиков... Вся технология, а ничего архисложного в ней нет, будет известна куче народу. Утечет гарантированно. Да и сама идея лежит на поверхности, ее можно запросто клонировать, как только продемонстрируем ее возможности. В общем, за конкурентами дело не станет. Оракулы расплодятся, начнется война за потребителя, всякие чистые и нечистые приемчики, подтасовка результатов, суды, заказные публикации, компрометация... Как обычно на рынке, в общем. Это что, миссия, что ли? Это позор и провал. Короче, бизнес на РИ не удастся.


- И вот еще что, - продолжил Илья, сделав паузу, чтобы я оценил сказанное. - РИ - довольно опасная штука. Я бы сказал, чрезвычайно опасная. Вообще-то я знаю, как делать деньги на РИ, но предупреждаю, лучше сразу застрелиться, чтобы не видеть последствий. Игра на бирже! РИ - это первый реальный инструмент, позволяющий действительно предсказывать курсы! Ты же знаешь, я тебе когда-то наглядно демонстрировал, что и технический, и фундаментальный анализ - это просто приманки для игроков, разводка ни иллюзиях. Никаких трендов не существует: ни по предшествующему поведению курса, ни по внебиржевым событиям предсказать не только значение, а хотя бы направление движения курса невозможно. Существует лишь иллюзия предсказуемости, как при всяком вероятностном опыте, на ней и разводят игроков, но простое статистическое исследование не оставляет от нее камня на камне. И получается, что обычный биржевой игрок ничем не отличается от среднего любителя дергать ручку однорукого бандита: в долгосрочной перспективе он всегда в гарантированном проигрыше. На бирже, конечно, можно зарабатывать, но не простой честной игрой. Честные игроки - это как раз и есть те, кто оплачивает заработки относительно немногочисленных успешных околобиржевых деятелей. Так вот, РИ - это инструмент, который способен эту, десятилетиями складывавшуюся стройную биржевую систему, обрушить и превратить в прах. Если появится возможность надежно предсказывать курсы, биржи рухнут. А ты представляешь, что случится, если рухнут биржи? Это же мировой экономический кризис невиданных масштабов! Биржи - это индикатор экономик. Если он сломается, человечество долго будет выбираться из ямы, в которой окажется. И не факт, что выберется. Представляешь, сама идея денег как всеобщего эквивалента благ окажется дискредитирована! Проще будет вернуться к натуральному хозяйству!


- Слушай, Илья, а если мы втихаря сами будем юзать РИ? На том же Форексе, например? Сделаем специализированного клиента, никаких посторонних программистов приглашать не будем. Тихо-мирно будем класть в карман гарантированный доход, жить в свое удовольствие до самого конца света.


- Не будь наивным, Виталя. Как только наши статистические параметры покажут дилеру, что мы умеем предсказывать курсы, нас возьмут в оборот. Далее смотри вышесказанное о крахе мировой экономики. А может, это и есть наша миссия - обрушить мировую экономику, а?


- Шуточки у тебя, боцман. Ты, я смотрю, уже все обдумал. Ну давай, выкладывай. Я сегодня уже и так поумнел раза в четыре, но, по всему, процесс еще не закончен.


- Мировое правительство!


- Ну все, я так и знал. Я так и знал. Вот все вы, гении, такие. Сначала умными прикинетесь, а потом в итоге как ляпнете чего-нибудь, так хоть святых выноси. Откуда мировое правительство? Какое мировое правительство? По мировой войне соскучился, брат?


- Виталя, посуди сам. На современном этапе единственно возможное применение распределенного интеллекта - это государственное управление. Частные лица и компании, достанься он им в непосредственный доступ, могут нанести непоправимый вред. Ну представь, вот скажет сейчас мой спайдер, что, допустим, конец света в 2008 году, летом. Я, естественно, впадаю в панику, начинаю трезвонить об этом всем направо и налево. Через пару дней паникой будет охвачен весь мир. И снова - крах экономик, неисчислимые потери и жертвы! Полная утрата контроля над ситуацией! Вплоть до того, что если я вновь задам тот же вопрос РИ, то он назовет уже совсем другую дату, гораздо более близкую. Кстати, обрати внимание, сам факт применения РИ обязательно начнет влиять на результаты прогнозов. Тут обратная связь замыкается, да такая, что мурашки по коже. Не-е-ет, отдавать РИ в частные руки нельзя ни в коем случае.


Я принужден был согласиться с Ильей. Действительно, он вышел на проблему, грандиозность и опасность которой, пожалуй, превышала все прецеденты, имевшиеся в истории человечества до сего дня. Даже ядерное оружие казалось по сравнению с ней чем-то частным, Как же он мучился, бедолага, с этим своим знанием, боясь сделать ошибочный шаг, довериться кому-нибудь! Не удивительно, что шифроваться стал. Ну ничего, вдвоем будет проще. Что-нибудь придумаем.


- Так. А почему именно мировое правительство? Почему нельзя связаться с правительством какой-то одной страны. Ну, России, естественно? Какое бы оно там ни было? Или, если оно не нравится - то, допустим, США?


- А потому, Виталя, что правительство одной страны применит РИ для достижения преимуществ перед другими странами. Вот представь, ты президент России. У тебя есть РИ, а ни у кого нет. Россия, допустим, в заднице: дефолт, кризис, все рушится. И ты задаешь ему, этому самому РИ, вопрос: что делать, брат? Не сам сидишь и ломаешь голову, и, скорее всего, ошибаешься, а спрашиваешь у того, кто знает ответ совершенно точно. И он тебе отвечает: надо сделать то-то и то-то. Ну, например, в России полно нефти, и куча стран от нашей нефти зависят. Взять - и поднять ее цену раза в два. Или в четыре. Замути какой-нибудь конфликт на Ближнем Востоке. Лучше - чужими руками. При таком-то конфликте цена нефти вырастет на столько-то, при другом-то - на столько-то. Чтобы такой-то конфликт замутить, тому-то скажи то-то, а этого пошли туда-то. А чтобы другой - наоборот. Ну и так далее. У тебя появляется четкая программа действий, известная только тебе, с заведомо известным результатом. Все будут удивляться: блин, какого черта он всякие глупости одну за другой делает! А результат этих глупостей всех вообще в шок приведет! В счастливчиках будешь ходить, никто и не поймет, как так случилось, что вчера ты в заднице был, а сегодня все на тебя молятся.


- Ну и, естественно, я начну потихоньку зарываться, - продолжил я за Илью. - Хватану звездочку. А там и до обид недалеко: мало вы, гады, меня ублажаете! Хочу быть владычицей морскою!


- Точно! И опять - все тот же капец в результате: конфликты, кризис, война. Ты видишь Виталя: полный цугцванг. Итак, у нас есть только один вариант действий: мы должны сделать так, чтобы РИ достался многим странам. Ответственным людям во многих странах, которые смогут понять всю опасность этого инструмента, и вынуждены будут использовать его все вместе, не допуская утечек в частные руки. Мировое правительство. Вот это, я понимаю, и есть миссия!


- Есть еще вариант, Илья. Для полноты, так сказать. Уничтожить все твои наработки и забыть как страшный сон.


- Не проходит, брат. Ты уверен, что это только мы с тобой сидим здесь вот и обсуждаем тему РИ? А может быть, в мире сидят сейчас еще энное число таких же умников, и обсуждают то же самое? Может быть, мой спайдер предскажет нам конец света именно потому, что человечество уже системно дозрело до концепции РИ, и уже предопределено, что кто-то ее реализует, вывалит в общий доступ, что и приведет к всеобщей погибели? Нет уж, обратно пасту в тюбик не затолкаешь. Путь у нас только один: мировое правительство. И первое, что оно должно будет сделать - это перекрыть частный доступ к РИ. Мы должны будем отслеживать все попытки массового сканирования Интернета в объемах, достаточных для РИ. И пресекать. Только так. До тех пор, пока человечество не станет настолько ответственным, чтобы пользоваться РИ без вреда для себя.


- Так, Илюха. Ну что ж, миссия ясна. Вот это, я понимаю, миссия! Только вот что делать, непонятно. Даже пока не представляю, с какой стороны подступиться. Где их, ответственных людей в разных странах, искать, которые бы согласились тему мирового правительства вообще обсуждать. Как им объяснить нависшую угрозу? Демонстрировать РИ? Да даже простой рассказ о нем опасен! Расскажешь человеку, а он окажется безответственным, начнет в собственную игру играть. И поминай как звали нашу планетку!


- Ты знаешь, Виталя... Я думаю, не все так ужасно, как кажется на первый взгляд. Я думаю, что мы сможем найти ответственных людей в достаточном количестве. Есть у меня такое большое подозрение. Попомни мои слова. Можем даже поспорить. Например, так. Я уверен, первого же ответственного, который при власти, и поймет и не предаст, мы найдем до конца сентября. Он поможет выйти на других. А дальше само покатится. Спорим на баллон виски?


- Четыре с половиной литра?


- На качелях.


- Что в сентябре у нас будет человек?


- Огурчик, а не человек!


- Не верю. Я, в отличие от тебя, эту шатию знаю, как облупленных. Нет ни одного, кому бы я доверил три рубля подержать. В общем, заметано. Готовься, Илюха, тренируйся. Через месяц я тебя буду поить твоим виски до синевы.


- Ну-ну, - сказал Илья. - Поживем - увидим, кто кого чьим виски поить будет. Ну что, есть-то пойдем куда-нибудь? Я что-то уже расхотел. Теперь спать охота.


Я посмотрел на часы. Второй час ночи. За окном угомонилось. Световые кляксы давно прекратили свой мокрый танец, стали обычными фонарями, неоновыми загогулинами, окнами домов, буквами названий магазинчиков. Светофор бросил свой надоедный бег по трехцветному кругу, забылся в желтом мигании. Редкие машины проносились под ним, не беря во внимания ни его мигание, ни дорожные знаки, ни спидометр. Город уснул настолько, насколько он вообще умел спать.


- Да, по домам пора, - согласился я. - Значит так. Я думаю, до среды со своими делами разберусь. Встречаемся в среду в два часа дня. У тебя нельзя, прослушивают. За свои дома тоже ручаться не могу. Где-нибудь на свежем воздухе встретимся. Созвонимся, короче. Пора и в самом деле начинать новую жизнь. Хватит небо коптить. Миссия, так миссия! Все, пошли, брат.


Больше мы ни в какие аппаратные заходить не стали. Миссия разом отодвинула в сторону все, что было до этого дня. Крыша, ее крах, горечь поражения, страх перед завтрашним днем - все показалось мелким, суетным и ненужным. Не знаю, как Илья, а я покидал Крышу даже с облегчением. Эта страница закрыта, впереди - новое, стократ интересное дело.


Мы вышли на улицу. Никто не открывал перед нами входную дверь и не запирал ее за нашими спинами, машина не подкатывала к ступенькам, свет софитов не заливал дворик. Камеры наблюдения равнодушно пялились во тьму слепыми объективами.


Я достал из кармана пару ключей на колечке, и лично запер дверь снаружи. В первый и последний раз. Мы пересекли дворик и вышли за калитку. Вторым ключом я запер и ее. Все.


Метрах в двадцати от нас вверх по улице черный мерс, припаркованный у обочины, включил габаритные огни. Наверное, он заурчал двигателем, но отсюда не было слышно: мерс все-таки. У меня похолодело внутри. Открыть калитку, вернуться обратно на Крышу не успеем. По-хорошему, надо бы бежать. Рядом подворотня, можно попытаться уйти дворами. Я почувствовал, как Илюха тоже понял, что дело плохо. Мы так и стояли рядом друг с другом, как шерочка с машерочкой, пока машина неторопливо подкатывала к нам. Последняя надежда, за которую цеплялось парализованное страхом сознание, - что это не нас ждут, что это просто случайное совпадение, - эта надежда таяла вместе с сокращающимся расстоянием. Вот сейчас начнет сползать вниз тонированное боковое стекло, вот сейчас в проеме над ним появится ствол... И больше я ничего и никогда не увижу, не сделаю, не скажу... Тут вот, у запертой металлической калитки, поклеванной пулями, и найдут мое тело менты, вызванные разбуженными стрельбой окрестными жителями. Я буду лежать в жалкой позе, похожий на кучку грязного тряпья, и кровь длинными тягучими волокнами будет плыть в ручье дождевой воды до самой решетки ливневого стока. Менты обязательно расстегнут на мне брюки и задерут пиджак и рубашку, - зачем они это делают со всеми бедолагами вроде меня? - в таком презренном виде я и попаду в криминальную хронику. И Илюха рядом со мной. Побратались...


Стекло с пассажирской стороны сползло вниз, и в открывшемся проеме обнаружилась тускло поблескивающая в свете соседнего фонаря лысина Горшка - помощника Палыча по общим вопросам. В салоне, кроме него и водителя, кажется, был еще кто-то: на заднем сиденье что-то смутно белело. Вряд ли сам Палыч. Станет он полночи в засаде сидеть ради двух жалких личностей типа нас с Илюхой. Может, Горшок братков для прикрытия с собой таскает, а может, девки какие-нибудь. Должен же он был как-то развлекаться, пока нас дожидался.


- Ну что, обоссались, лишенцы? Гы-ы-ы, - Горшок всегда поражал меня своей жизнерадостностью. Просидел неизвестно сколько в засаде, не зная, сколько еще придется просидеть, я бы на его месте уже перебесился, а из этого счастье так и прет. - Ладно, не дрейфьте! Палыч на крайняк за вами послал, заменжуются, говорит, пацаны, прикрыть треба. А то времена нынче трудные, бандюки вокруг так и шастают. Гопников развелось, сам боюсь. Сидайтэ, кумэ, взад, не лякайтыся.


- Да ладно, Коля, я такси возьму, а Илье тут вообще рядом, пешком дойдет, - сказал я, сам поражаясь открывшимся у себя дипломатическим талантам. - Чего ты будешь из-за нас мотаться. Езжайте, ребята.


Горшок, покряхтев, нашарил за своей спиной ручку задней двери:


- Гы-ы-ы! Ты че, Виталик, Палыча, что ли, не знаешь? Он же добрый, он кентам облома не допустит. Он же меня на штопор посадит, если с вами чего прикинется. Любит вас, мастыриков, меценат наш, блин. Так что вяжи базары, Виталик, пиихалы вже.


За распахнувшейся дверью никого не оказалось. На заднем сиденье стоял рамсторовский полиэтиленовый пакет с зеленым кенгуру на боку.


- Виталя, может, я все-таки сам дойду, - неуверенно попытался предать меня Илюха.


- Ладно, залазь, не отвертимся.


Залезли, сдвинув пакет в угол. Илья сторонился его, не без основания предполагая, что там может оказаться что-нибудь ужасное.


За рулем оказался Шкаф, как я и предполагал. Существенная часть горизонта, как обычно в его присутствии, скрывалась от встревоженного наблюдателя его выдающейся личностью. Мерседес заметно задирал правую заднюю стойку.


- Горшок, - сказал жизнерадостный Горшок, протягивая Илюхе руку через левое плечо.


- Илья, - сделал попытку изобразить адекватную радость Илья.


- А по-батьке - то как будешь? - задержал его руку в своей Горшок.


- Евгеньевич, - слабо потрепыхавшись в железной горшковой хватке, сдался Илья.


- Ну, поехали, Евгенич, что ли? - Горшок честно отрабатывал поручение быть любезным с "мастыриками".


- Да мне тут два квартала, я бы и сам дошел, спасибо, - еще раз трепыхнулся Илья.


- Поехали, Шкафчик, - наконец отпустил Горшок Илью. Из которого, показалось, разом выдернули скелет.


Мерс с похоронной скоростью двинулся по улице.


- Виталик, мальчиков не посеял с обоссыву-то? Давай-ка ты их мне, у меня сохраннее будут.


Я положил в закинутую за спину горшкову руку ключи от Крыши. Все, акт приема-передачи собственности совершен.


Шкаф придавил ножищей жалобно пискнувший, показалось, акселератор, и мерседес понес четыре человеческие души в летящую навстречу неизвестность.


- Ну и вот, слышь, Евгенич, - как ни в чем ни бывало, продолжил Горшок несуществовавший до того разговор. Илья весь обратился в благорасположенный слух. - Кичились мы как-то с одним кентом, балконщик он был. Ты догоняешь, Евгенич, как людям иногда масть ложится! Ну, на киче, дело известное, скукота, шлямаешь да травишь. И поведал он мне за свою жизнь. Веришь, я слезами зашелся, цырики еле водой отлили, прикидывали, амбец, двинулся Горшок, мостились уж в больничку наряжать.


Илья всеми силами сопереживал страданиям бедняги. Так и казалось, что вот-вот он подопрет щечку пальчиком и, покачивая головой, примется сопровождать горшков рассказ горестными "ах", "эх" и "ай-яй-яй".


- Битый этот, Коляном его звали, а кликуха у него была, прикинь, Розовый, качался по пинже за громкую. Ну, балконщик за громкую - дело-то святое. Только груза на нем на том тохе не было, во как бывает-то! А захоботали-то его, почитай, на аргоне. И он чикву круглых уже тогда отцынтовал из-за нюшки, прикинь? Во непруха чуваку! Только он, фраер, лажу за лафу принимал, аж светился весь. А было-то вот как. Пошел как-то Колян на особняк. Он вообще фраер стопорылый был, варнак редкий. Он и кликуху-то свою оторвал за характер дурной: чуть что не по нем, муцало квасом клюквенным нальет, и с катушек конкретно слетает. Ну так вот, был он тогда пустой, и потянуло его на скок, почитай, фуксом. Ломает, значит, он тальянку, зекает - под крышей хазовка, и форт отпуленный. Ну он через крышу, как водится, по трубе, через фражук, тихо-тихо, нутряк отначил и впулился. Он на такие дела мастак большой был. И только, значит, собрался Колян пощмонать хазу, как включается солнышко, и встает перед ним фрейфея, причем секи, Евгенич, в чем родила ее мама. Чалит она Коляна, и, прикинь, говорит "ах" и откидывается. Тут Коляну бы и винта нарезать, пока эта чувырла в отключке. А он, космач, стоит, и сам чуть в отключку не падает. Он же только два денька как откинулся, ни одной шалавы еще не грел. А эта чистая, белая, лежит перед ним вся и дышит вполовину своих маркоташек. Разобрало его конкретно, бестолковка пошла, как с сапога. И что же он, чаплан этот, делает? Не рухнешься ты, Евгенич, как ни тыркайся. Все было у него, почитай, на мази: вот он, вот шмара, а больше ничего и не надо. А что мастрячит он? Шмонает он хазу, находит дурку со шмелем, там крови-то было - золь чистая, голяк почитай. Хватает он фанеру, и дергает до лабазов, что у метро. Берет там на все шампуня и веник, и бегом в обратку, пока шмара его не трекнулась. А братуха-то в хазу на отскоче! И этот лох начинает рамкой балек разначивать. Тут его и заканителили вместе с рамкой, шампунем и веником. Спалился вчистую, короче. Сосед, шапора, в очко покнацал колянову фраеровку, да и вызвонил архангелов. В общем, повенчали Коляна на петуха, чуть катушку не огреб. А эта, слышь, шмара-то, учителкой оказалась. Всю свадьбу проседмала, лупеток с Коляна не сводя. Кешарила ему. А как на зону Колян вышел, да свиданки получил, так и вовсе занялось у них. Как мы с ним на киче прели, так она тогда уже несла от него. Расписаться бодяжили, как откинется. Да только Колян, я ж говорю, варнак. Розовый, как есть. По дури по своей на перо попал, совсем малехо ему оставалось. А она, как узнала, сама галстук накинула. Во какая масть людям бывает, Евгенич.


Оказалось, что мы давно уже приехали. Шкаф, между прочим, ни разу не спросил дороги до дома Ильи. Откуда и зачем он знал, где живет Илья, спрашивать не захотелось. И так достаточно информации, чтобы мурашки по коже бегали.


Мерс стоял у проходной в охраняемый двор элитной многоэтажки.


- Ну, бывай, Евгенич! - опять сунул пятерню Илье Горшок. На этот раз рука его была вялой, и держал он ее ладонью вниз. - Правильный ты фраер, хоть и мужик. Даст бог, посвиданькаемся еще!


Илья подержался за протянутую руку, жестом попрощался со мной, пересекся взглядом в зеркале заднего вида с немым и внимательным Шкафом, и вылез. Пока он шел до двери проходной, трое оставшихся разглядывали его спину. Если бы на спине крупными буквами было написано "ффуух, слава богу!", - она и тогда была бы ненамного более выразительна.


Тронулись.


- Ну и вот, слышь, Виталик..., - сказал Горшок, и я понял, что заскучать мне не дадут.


Мерс под нежным управлением Шкафа всасывал пустынные улицы ночной Москвы, как спагетти. Вылетели на Садовое, по нему прошли до Нового Арбата, как тяжелый черный снаряд прошелестели по Кутузовскому и Можайке, заложили вираж на Рублевку. Только тут понемногу начала отпускать тревога. Может, и в самом деле на дачу везут. Хотя стоп, какого черта! С чего это эти бандюганы решают за меня, куда мне ехать? Может, я в квартире хотел заночевать! (Хоть и не был там уже месяца два.) А может, не на дачу все-таки? (Тут тревога опять всколыхнулась). Завезут на какую-нибудь малину, мало ли их в западном направлении, ничуть не меньше чем в любом другом, там и кончат. А с чего им меня кончать? Чего я такого сделал, чтобы меня кончать? Ну задолжал, так ведь и на счетчик-то даже не ставили. Отдал фирму. Пустышку правда, ну хоть площади, да и техника там кое-какая... Да нет, незачем им меня кончать. Илья знает, что я с ними уехал. Ну и что ж, что знает, попробуй он только вякни, и его тоже кончат...


Пока я так внутренне метался, пролетела Рублевка, вынырнули на Рублево-Успенку. Калейдоскопическая смена надежд и тревог продолжалась.


Между тем Горшок не умолкал, и душераздирающую тему не менял. Истории следовали одна за другой, как будто когда-то, во времена его несчитанных отсидок, были заряжены в него, как в магазин, и вот теперь расходовались по правилу стека - FILO. Все они имели один сюжет: честный вор, кореш Горшка, полюблял при романтических обстоятельствах не связанную с воровским миром кралю, и, когда уже совсем был близок хэппи-энд, все неожиданно умирали. Самые разнообразные способы покидания этого мира выкашивали корешей Горшка и их невинных краль, и оставалось только бессильно удивляться этому разнообразию. Один кент, жухарь, пошел слушать кукушку, выбрел на сторожку, а там жила телка, дочка лесника, которого задрал шатун. Ну и, естественно, все у них было уже хорошо, но обоих положили с пепелаца менты, которые до этого кента мостились, да в лесу сесть не смогли, вот из автомата и положили, как волков. Другой босяк сидел в кабаке, закадрил чуфу, то-се, дело пошло по-взрослому, поландали к корынцу за благословением на предмет заштамповаться. А корынец оказался мусорским бандером, он этого авторитета самолично толкал. Бояровали-бояровали, да все вилы. Даже сходняк сгоношили, дали выпрыгнуть. А корынцу все по боку, он дочуру, как допекло, заховырил на малине с псами. Псы этого фофана и завалили. А дочура батора из его собственного наградного шпалера завалила, и сама шмальнулась. А еще один, тоже в кабаке, запал на шестерочку, совсем желторотку. А она ковырялкой оказалась, и коблилась она с хмырихой. Вот эта хмыриха им обоим хавку и посолила, от ревности. Завяли оба, обнявшись, как голубки. Все соплями изошли, кто их позекал. А хмыриху потом на зоне замочили, тоже из ревности. А еще один, придя с зоны, нашел себе хазу с хозяйкой, и все было при ней - и умница и красавица, да вот склонна была к употреблению. Полюбил ее, сил нет, захотел отучить от пагубного пристрастия, приучил к дури, а она все равно пила. А он мастер был в душу бить: следов не остается, а воспитательный эффект налицо. Ну и побивал ее в воспитательных целях. А она возьми, да и зачахни. Схоронили, хаза ему досталась, казалось бы, живи да радуйся. А он полгода помучился, да и повесился на батарее, как Есенин.


Была в горшковом декамероне и история про откинувшегося зека, который встретил свою деревенскую любовь и решил завязать, да старые дружки не отпустили, на ножи поставили. А родственничек-то ее, бабан, всю кодлу трейлером в асфальт и закатал. Она потом c горя заболела и отмучилась, а родственничка уже на зоне покоцали. И еще была история, как один пацан завалил фараона, и его на время, пока рассосется, свора в глухой деревухе жуканула. Там он встретил пацанку, запал и проштамповался. И уж, было дело, все рассосалось, отмазали его, и хотели они на свет белый выбираться, да телегу ему конкуренты зарядили, а молодая возьми, да и реши прокатиться. Схоронил он ее, и забил конкурентам стрелу. Там и его завалили.


С невыразимым облегчением увидел я впереди, после замысловатых извивов шоссе, родную мусарню, то есть тьфу, пост ГАИ, что перед поворотом в Горках вторых. Еще немного попетляв по боковым дорогам и дачному поселку, под финальный аккорд горшковых историй, когда сладкая смерть в загазованном гараже настигла последнюю пару романтиков, меня выгрузили прямо возле собственных ворот. Как только я вылез на свежий воздух, за стальными створками жутко заухало, вперемежку с тяжкими ударами шестидесятикилограммового тела, скрежетом когтей по металлу и стуком хвоста. Вайда, как всегда, ждала хозяина, не спала, и всей своей собачьей душой радовалась его возвращению.


Горшок не рискнул выходить из машины, только ткнул пальцем себе за спину:


- Виталик, возьми там сзади пакетик. Это тебе Палыч передает, в знак высокого расположения. Ты на него не обижайся. Любит он тебя. И он на тебя обиды тоже не держит. В общем, отпускает он тебя. Живи. А от себя добавлю: дурак ты, Виталик. Ну да даст бог, вылечишься.


Пока Горшок произносил эту речь, я стоял в обнимку с увесистым пакетом и смотрел поверх головы Горшка. Там, за его спиной, неподвижно сидел Шкаф, равнодушно глядя прямо вперед на освещенный ближним светом кусок дороги; я видел его профиль, подсвеченный снизу приборной панелью. За всю поездку он не проронил ни слова, ни разу не обернулся, ни разу не поддакнул Горшку, не вставил свою рассказку в тему. Раньше, бывая у Палыча, я всегда перекидывался с бездельничавшим Шкафом парой-тройкой слов, выкуривал по сигаретке. Мне опять стало страшно, заныло в животе.


Проводив взглядом красные габариты мерса, удаляющиеся вместе с бледным пятном его ближнего света, я открыл калитку, вошел и запер ее за собой на два оборота замка. Каменный забор в два человеческих роста отрезал меня от жуткого места, которое называлось "планета Земля". Замкнутый квадратом двор, добротный дом, и глупое, любящее и любимое живое существо - вот все, что легко заменяет собой всю эту планету со всеми ее прелестями и ужасами.


Пока я шел к дому, Вайда щенком носилась вокруг, разбрасывая ошметки газона и норовя зайти сзади, чтобы, по обыкновению, закинув передние лапы мне на плечи, вылизать уши тридцатисантиметровым слюнявым языком.


На кухне я разложил по столу содержимое палычева подарка. В пакете обнаружились любимый армянский коньяк, водка, банки с икрой двух цветов, рыба, тоже двух цветов, горький шоколад, бананы, груши, хлеб, сырокопченая колбаса, йогурты, салаты в пластиковых корзинках, зелень, помидоры, огурцы, ореховая смесь, мясная нарезка, яйца и еще какая-то снедь по мелочам. Черт его знает, что Палычу в голову взбрело. Можно подумать, у меня всего этого нет в собственном холодильнике. Может, отравить решил? Да ну, глупости. А, кстати, в холодильнике-то как раз и пусто, давно уже дома не ел, приказал домработнице ничего не покупать. Так что, спасибо тебе, заботливый Палыч. А Илюха пусть сам питается, у него холодильник, небось, не пустует.


Трудный день, последний день нашей Крыши, мы с Вайдой закончили хорошим ужином под замечательный коньячок, согревший душу и успокоивший тело. Заснул я в гостиной на диване, Вайда примостилась рядышком на ковре, подставив огромную голову под свисавшую с дивана мою руку.


## Глава 4. Печальное путешествие


Я проснулся от того, что солнце добралось до лица. Суббота уже вовсю хозяйничала во дворе, нечувствительным ветерком несла паутинки через его замкнутое пространство, аккуратно поднимая их в вертикальном потоке воздуха над прогревшимися кирпичами забора. Никаких следов вчерашнего ненастья.


Вайды на ковре не оказалось. Наверное, пошла рыть ямы в газоне.


Дверь на веранду так и простояла всю ночь нараспашку, но холода ночью я не чувствовал. Было свежо голове и тепло телу под одеялом.


Скоро, совсем скоро эта благодать закончится. Тихо придет и тихо уйдет бабье лето. Упадут дожди, блестящая листва разноцветными кругами заляжет под черными кронами деревьев, запутается в потускневшей траве. Я буду стоять у окна и смотреть, как капли догоняют друг дружку, оставляя на стекле плоские трассы и хитря: сливаясь попарно, чтобы набрать весу и на несколько долей секунды ускориться в пику остальным. Захочется взять в руки кисти и класть, класть на бумагу мазки серой гуаши. И чтобы старая-старая музыка пряталась меж толкотней капель по крыше. Но как только я решусь на это, вдруг выяснится, что и капель больше нет, а есть снег, по которому носится ошалелая глупая Вайда, клацая зубами наперехват самых крупных хлопьев.


Как же долго я не был у родителей!


Умывшись, я с давно забытым удовольствием, никуда не спеша, позавтракал. Просто настрогал на сковороду найденного в морозильнике сала, окаменелого от мороза, вскрыл палычеву упаковку яиц, и, когда сало начало стекляниться по краям, вбил поверх него пяток оранжевых солнц. Пока белок белел, настрогал в салатницу помидоры и лук, засыпал солью и перцем, залил пахучим маслом. Яишню присыпал зеленым лучком. Эх, хорошо бы под это дело махануть грамм сто пятьдесят, но предстояло крутить баранку. Не беда, вернусь - наверстаю. Водка пусть потерпит в морозилке.


Пока нагулявшая аппетит Вайда елозила и гремела миской, я собрался. Бросил в багажник гребенку и веник, какую-то ветошь, срезал несколько осенних цветов, сорвал пару яблок из первого в этом саду урожая. Небо тихо и тепло наблюдало из своей выси за моими нехитрыми приготовлениями. Выкатил гелендеваген, и, не торопясь, и все так же наслаждаясь этим, поплыл по пустой улице между заборами поселка, мимо глухих ворот, равнодушно оставляя по сторонам торчащие из-за них архитектурные изыски.


Моя дорога к родителям совсем недальняя. Выбрался, объезжая колдобины, к мусарне, тьфу, то есть к посту ГАИ на Рублево-Успенке, дальше, дождавшись окна в негустом субботнем рублевском потоке, проскочил поперек него на Красногорку, дальше - километра три до поворота на Лайково, потом по самому Лайково, - длинной деревне в один ряд стареньких домишек вдоль дороги, - докатил до пруда в низинке и облупленной церквушки рядом с ним.


Между прудом и церквушкой - маленькое деревенское кладбище. Обычное русское кладбище с дешевыми заборчиками вокруг могил.


На его дальнем краю - такая же, как и все прочие, крашеная загородочка. И там две могилы под одним маленьким памятником. На запыленном граните пляшут пятнышки солнца, пробившиеся через листву приткнувшейся к ограде березы. Две прямоугольные цветочницы обозначают место расположения человеческих тел, которые когда-то двигались, жили и любили друг друга, а теперь навечно лежат здесь, рядышком, близко-близко. Цветочницы засыпаны первой осенней листвой. Через листву все еще пробиваются простые растения, уставшие цвести таким долгим летом.


Работа очень простая. Протереть ветошью гранит, выбрать листву из цветочниц (уже к вечеру она насыплется снова), вымести ее и обломки веточек с каменных плит площадки, заготовленной для меня, обмахнуть столик и скамейку. Положить цветы и яблоки. Собрать инструменты. Постоять. Подумать о том, зачем и почему однажды так удивительно сжимается безграничный человеческий мир в маленькую усталую клумбу, обнесенную крашеным уголковым металлом.


Посмотреть в небо, нимало не веря в то, что какие-то инопланетяне зачем-то спасают наши умирающие личности в последнюю секунду нашей жизни.


И уйти, не оглядываясь, закрыв дверцу на обломок ветки вместо замка...


...Я таки зашел в церквушку. Классическая картина разрушений, понесенных верой в советскую эпоху, по всему видно, собиралась здесь уступить текучему времени в борьбе за действительность. Не знаю, был ли в этом храме когда-либо, по тогдашнему обыкновению, сельский клуб или склад, но сейчас это был все-таки храм. Судя по расположенным где только можно заготовкам стройматериалов, здесь ожидался ремонт. Даже не представляю, во что может обойтись ремонт в храме. Одни облупленные росписи чего стоят! Миллионы и миллионы.


Совсем еще не пожилая женщина продала свечи. В церквушке нас было двое - она да я. Наверное, такие люди многого насмотрелись, видели всяких, многое понимали и все прощали. Некрестящихся прихожан, наверное, она тоже видела во множестве.


Зажигая свечи от уже горящих (кто-то же их зажег? наверное, эта же женщина?), я поставил по одной около каждой из немногих имевшихся в храме икон. Уже уходя, обернулся от входа, постоял, вглядываясь в танец пылинок в косых солнечных столбах на фоне темных глубин храма. Это очень старый храм. Тысячи и тысячи человеческих душ, обращавшихся здесь к Богу за много десятков лет, оставили здесь каждая по пылинке. Пылинки людских надежд и горестей золотыми искорками плясали в нагретых солнцем потоках воздуха. А может быть, это и были сами их души? А мою, пустят ли сюда, в этот свет, когда придет мое время?


С высоких ступенек храма открывался чудесный вид. Слева - пруд. Прямо - дорога. От ступенек к дороге - крутой спуск, поросший травой. К спуску подобрались несколько относительно недавних могил. Справа - какой-то лабаз, написано - "магазин". И за дорогой, и справа, и слева - дома, яблони с провисшими, подпертыми рогульками ветвями. К дороге приткнулся мой нагретый солнцем гелендеваген. Над всем этим - круглое небо с парой случайных облачков. И ни одной живой души. Маленький пятачок вечной жизни, во всех ее проявлениях, который жизнь на минуту оставила в покое.


Я сел в машину, завел мотор, и поехал домой пить водку и разговаривать с Вайдой, пугая ее слезами.


Лайковская деревнеобразующая дорога - узкая и раздолбанная, но прямая, от церкви идет сначала в горку, а потом горизонтально, до самого шоссе. Я еду медленно, потому что что-то со зрением, все дрожит и двоится. Вытираю глаза рукой и вижу, как от какой-то хибары впереди выбирается на дорогу замызганная белая копейка. Выезд крутоват для старенького движка и лысых баллонов, видно, как мучается старичок, сидящий за рулем. Я притормаживаю, давая ему возможность сделать свои дела. Водила он еще тот. Копейка дергается, разом вылетает на дорогу, неуклюже встав поперек и чуть не завалившись в кювет на другой стороне, и глохнет. Но вместо того, чтобы аккуратно, крутя туда-сюда рулем, приема за три-четыре выбраться из клинча, старичок суетливо покидает свой драндулет и направляется ко мне. У него в руках короткий и злой автомат. Я ничего не понимаю: почему он не выворачивает свой драндулет как надо, зачем вылез из машины, зачем идет ко мне, и зачем ему, в конце концов, автомат.


Все таким же суетливым старческим движением он поднимает автомат на уровень плоского ветрового стекла гелендевагена, и позволяет тупеньким пулькам покинуть свои насиженные места.


Кажется, я еще вижу, как мгновенно становится непрозрачным и искрящимся стекло. Может быть, я даже вижу, как последующие пули вообще сминают и выносят его, оставляя на его месте некрасивый провал в кабину и мелкий противный мусор, который выметать и выметать.


А может быть, и не вижу. Наверное, это мне только кажется. Я просто знаю, что в таких случаях так и бывает. Ничего увидеть я, конечно же, не успеваю: нервные импульсы от сетчатки добрались бы до центров их обработки к тому времени, когда от тех остались только ошметки.


Ну и где они, эти инопланетяне? Не пора ли им перемещать мою личность в новый носитель?.


Очередь длится, кажется, целую вечность. Но даже вечность когда-нибудь, да кончается.


Старичок, забросив опустошенный автомат в разбитое окно гелендевагена (ударившись о мой труп, он упал на пассажирское сиденье) садится в свою колымагу, одним мастерским движением, с визгом покрышек, выворачивает ее на дорогу, и быстро, но с достоинством удаляется в направлении шоссе. Дымка пыли, поднятая колесами копейки, сразу же оседает; отброшенные назад мелкие камешки, попрыгав, успокаиваются в расщелинах асфальта и меж травинок обочины.


Копейка выезжает на Красногорку, сворачивает налево, на ближайшем повороте уходит направо, сколько-то проезжает прямо, потом еще куда-то поворачивает, и еще... Останавливается. Старичок глушит мотор, надевает лежавшие на сиденье синюю ветровку и матерчатую кепочку, выходит из машины, запирает дверь и, почти прогуливаясь, идет пешком. Пройдя довольно приличное расстояние, выходит к асфальтированной площадке. В числе прочих припаркованных здесь машин стоит чистенькая темно-красная пятерка с сильно тонированными стеклами. Пикает центральный замок, старичок садится и вставляет ключ зажигания. Недолго ждет, пока прогреется мотор, потом медленно, по-стариковски выезжает со стоянки, выбирается на Рублево-Успенку, и, строго соблюдая ограничение скорости, едет в Москву. Уже миновав МКАД, на Рублевке, старичок достает из бардачка сотовый и звонит Горшку.


Горшок, ждавший звонка, сразу берет трубку.


- Здравствуй, Коленька, - говорит старичок. - Как дела?


- Здорово, дядька. Нормально. А у тебя?


- Да и у меня слава богу. Папе привет передавай. Скажи, завтра подъеду, побалакаем, пусть баньку затопит. Сегодня что-то неможется, отдохну после трудов.


- Хорошо, дядка, передам.


Разъединяются. Старичок отправляется восвояси, в Бибирево. Горшок звонит Палычу и сообщает, что дядька все устроил. Палыч осеняет себя крестным знамением, кладет трубку, выходит из дома. Во дворе его ждет мерс со Шкафом за рулем. Едут в церковь. Палыч пишет две записочки. В той, что "за упокой", в числе прочих дорогих ему ушедших, значится и раб божий Виталий.


К тому моменту вокруг гелендевагена вовсю кипит жизнь. Нормальный выезд из Лайкова только один, и он перекрыт моей машиной и машинами подъехавших со стороны шоссе приличествующих по такому случаю служб. Есть еще проселок на другом конце деревни, но скопившимся в пробке сельчанам на разномастных транспортных средствах до него уже не добраться - на такой узкой дороге не на всякой колымаге развернешься. Плюнув на свои субботние дела, побросав машины, они образовали небольшую, но оживленную толпу вокруг моего покалеченного гелендевагена. Галерку этого театра образовали соседние жители, наслаждающиеся, опершись на свои заборы, более обширным зрелищем: гелендеваген посреди толпы.


Я служу естественным центром всеобщего интереса. По мне пыхают блицем, от меня до места разворота копейки, обозначенного на асфальте полукругами жженой резины, протягивают рулетку, на меня показывают пальцами, по карманам моей джинсы шарят аккуратно, чтобы не испачкаться и не завалить тело. Кто-то роется в багажнике, кто-то поднял капот и что-то там изучает в моторе. Несколько разночинных начальников одновременно разговаривают по сотовым с еще более разночинными. В общем, все при деле.


А мне уже на все наплевать. Или не наплевать? Ну, допустим, если наплевать, то кто тогда должен будет плевать, если тот, кто сидит сейчас в гелендевагене, плевать уже не способен? Говоря попросту, плевательного органа у него уже нет: то, что пришито к истерзанному пулями подголовнику, таковым органом уже не является по чисто механическим причинам. "Мини-УЗИ" - хороший инструмент, необыкновенно эффективный в случаях, когда надо объяснить оставшимся небезнадежным должникам, как это важно: вовремя возвращать долги вместе с процентами, несмотря ни на какие кризисы и крахи дела всей жизни, добывая деньги откуда угодно, хотя бы и продав собственных детей, у кого они есть.


А если, допустим, мне не наплевать, то возникает закономерный вопрос: кому это "мне"? Я сижу сейчас в гелендевагене, и мне и в самом деле на все наплевать. А кто же тогда сейчас пытается разобраться, наплевать мне или не наплевать?


Опаньки. Так что, Илюха и в самом деле был прав? Переместили, значит, мою личность в новый носитель? Неужто успели, пока выкручивалась из ствола первая пуля из двадцати принятых мной до опустошения магазина? Вот это техника, я вам скажу, ребята!


И только тут, спустя полчаса от выстрелов, до меня стало доходить происходящее.


Я жив! Я жив! Там, в гелендевагене, мертвый, - не я! А я здесь, вокруг них всех, тех, кто собрался поглазеть на бесславный конец неудачника и глупца! Я проницаю их всех насквозь, как луч проектора проходит сквозь пленку слайда! И так же, как луч, пройдя через них, принимаю в себя все их мысли и самые тонкие их ощущения. Одни из них испытывают отвращение, другие - острое любопытство, кто-то раздражен неожиданной помехой, а кто-то деловит - он на работе. Почти никто не испытывает сочувствия. Вон та старушка за забором, да молодая женщина чуть в стороне от толпы, вот, пожалуй, и все. Зато злорадствуют многие. Труп в гелендевагене - это, я вам скажу, хороший повод позлорадствовать. Что ж, они - люди. Эх, если бы я понимал их при жизни так, как понял сейчас, я бы был величайшим бизнесменом в мире! Или, что вероятнее, самым последним бомжем на самой захолустной свалке.


Ну и ладно. Зато я - жив! И я - новый! Я никогда таким не был! Я могу любым, одним-единственным, слабым желанием дотянуться куда угодно, хоть до золотой пылинки в столбе света в лайковской церкви, хоть до квазара на границе Вселенной. Мне все подвластно! Я смеюсь над Палычем, истово молящимся сейчас на коленях перед иконой какой-то там его любимой святой. Он ничтожен и слаб, и все его мелкие мыслишки - как поблекшие фотографии в старом альбоме. Искренне, с верой, бормочет молитву, и одновременно, более глубоким уровнем восприятия, предвкушает, как будет намекать остальным должникам на мою историю. А Горшок-то, ух ты! Палыч-то, похоже, не жилец! Ну, дела!


Да и пошли они все со своей мелочевкой! Я жив, а они - покойники. Во как дело повернулось. И я собираюсь жить дальше.


Гелендеваген вместе с его никчемным содержимым, бывшей моей оболочкой и тюрьмой, и толпа вокруг него - скопище действующих оболочек и тюрем, - остались на лайковской дороге. Эксперт уже заканчивал свою работу, сейчас тело наконец-таки запакуют в мешок и погрузят в труповозку, гелендеваген затащат на эвакуатор, бурую лужу на его месте засыплют песком и куда-то сгребут, и все потихоньку рассосется, а вскоре и забудется.


Я подумал было вернуться в своем новом качестве к могиле родителей, но сразу отказался от этой идеи. Не нужно это, лишнее. Там я их не встречу. Папа и мама пусть пока подождут меня где-то в другом месте. А у меня еще есть дела здесь.


Я отправился домой. То есть "отправился" - это понятие, не совсем точно подходящее к совершенному мною действию. Я просто включил свое сознание у себя дома. При этом продолжая знать все, что происходит на лайковской дороге. А еще можно было сделать так: размазаться сознанием между двумя этими точками на местности, пройдя сквозь все рублевские особняки, их владельцев, чад и домочадцев, познав разом их всех, вместе с их смешными проблемами и заботами. А еще можно было накрыть собой, как тонким облачным слоем, всю Москву и область, и разом просканировать все, что расположено и дышит на этой территории. А еще можно было вытянуться тонкой ниточкой до самой Луны. А еще можно было рассыпаться мелкими точками по всей Вселенной. А еще можно было заглянуть наконец-то к соседке и выяснить, зачем у нее все время задернуты шторы в спальне с моей стороны. И, самое главное, можно было поплясать золотой пылинкой в столбе света в лайковской церкви!


Возле ворот моего дома собралась небольшая толпа, полдюжины народу: охранники, прислуга из соседних домов, хозяева. Среди них - и соседка. Мордатый охранник в полуфашистской форме молотил ногой в ворота, другой, в черном костюме и при галстуке, вдавил палец в звонок, остальные возмущались и строили предположения. Все были раздражены и решали куда-то звонить и кого-то вызывать. Вникнув, мне первым делом расхотелось знакомиться ближе с соседкой. Стерва. Мне и при жизни таких хватало.


Но причина для собрания имелась у них уважительная. Посреди двора, на мятой траве, запертая в каре из кирпичных стен в два человеческих роста, одна-одинешенька на этой планете, сидела Вайда, и, задрав огромную морду, выла. Внутри нее плескалась в согласии с исходящим из приоткрытой пасти звуком черная-пречерная тоска, и больше ничего. Она занималась этим своим последним в жизни делом с того самого момента, как мой гелендеваген отъехал от лайковской церкви, и не собиралась его прекращать.


Милая, бедная, глупая собака. Ничего-то ты при мне не понимала, ничего не понимаешь и сейчас, когда меня уже нет. Мне хорошо, ты даже представить себе не можешь, как мне хорошо! Не плач по мне, я не стою твоих чистых слез! Сейчас приедут менты, откроют калитку моими ключами. Пожалуйста, я умоляю тебя, не сопротивляйся им. Позволь им взять себя. Они отдадут тебя в добрые, умные руки, ты опять будешь счастлива. Я был плохим хозяином, я мало тебя любил, забывал налить воды в поилку и выгонял на улицу, когда ты надоедала своими тяжеловесными ласками. Если ты будешь сопротивляться, будешь изображать из себя бравую охранницу, они же тебя застрелят! Кто справится с таким теленком, да и зачем им с тобой возиться!


Но ты же глупая, Вайда. Как только провернется ключ, ты обязательно бросишься в атаку, ничего не соображая от ужаса и гнева. Прости меня, маленькая.


Я оставил еще одну частичку себя около своей собаки, и полетел дальше. К брату.


Илью я застал там, где и ожидал. Гений стучал клавишами одного из десятка окружавших его компьютеров. Он сидел так с пяти утра, один раз выпив кружку кофе и дважды сбегав в туалет. Миссия! Это она гнала его вперед. После прошлого трудного дня прикорнул, бедолага, всего на пару часов. Теперь даже и непонятно, когда остановится. Аналитику гонит. Вот где он ее прячет: на скрытом диске. Мужики бы, конечно, нашли, если бы задача такая стояла. А закладку-то он обнаружил! Обвел, мерзавец, как мальчишек. Подсовывает ей только то, что считает нужным. Дезу гонит! Ну чистый гений! А все наивненьким прикидывался. Вот и верь после этого интеллигентам...


Работая, Илья время от времени бросает взгляд на монитор клиента РИ. Наверное, это у него такая привычка за последний месяц выработалась. Ждет, когда окошко с результатом выскочит. Небось, когда это и в самом деле произойдет, сначала даже не сообразит: настолько мозг привык видеть одну и ту же картинку - черный экран с табличкой статистки обработки.


Да, Илюха, ты ж еще не знаешь. Новость у меня для тебя, брат. Ты опять один на один со своей миссией. Убили меня только что, вот что я тебе хочу сообщить. Не слышишь... Ну да ладно, работай. Вижу, как прут из тебя идеи, как торопишься ты их загнать в текст, чтобы не забылись. Надеешься, что в среду, в два часа, на свежем воздухе, я скажу тебе: "Здорово, брат!", и мы обнимемся. И ты расскажешь мне, как много ты успел сделать за эти дни. А я расскажу, что я теперь свободен, и мы снова, как когда-то пять лет назад, команда, начинающая с нуля грандиозное, никем до нас не тронутое дело. И мы пойдем пить пиво, заедая его фисташками и наперебой генерируя идеи, больше похожие на мечты. А когда пива окажется чересчур, будем искать более-менее укромные кустики. А потом перейдем на водку. Заночую я у тебя, а уж с четверга, прямо с утра, опять поспав всего пару часов, ты растолкаешь меня, и на больную голову мы начнем, уже по-настоящему, генерировать мечты, больше похожие на планы.


Так вот, не будет ничего этого. Через несколько часов тебе позвонят и скажут, что надо опознать тело. Мол, больше некому, ближних родственников покойный по себе не оставил. И ты сообразишь, что еще вчера, уходя от мерса к спасительной проходной, ты должен был догадаться, что видел меня в последний раз, и что все, что тогда происходило, каждой своей секундой пыталось тебе об этом сказать. Тебе станет безнадежно тоскливо. Так же, как сейчас тоскливо моей Вайде. Но будет поздно. Что станется с тобой дальше? Опустишь руки и рухнешь в небытие? Обозлишься и вознесешься к вершинам? Будущего не знаю даже я, такой теперь всевидящий и всезнающий. А куда уж тебе, слабому и одинокому, справиться с тем, что на тебя вот-вот свалится! Работай пока, кайфуй. У тебя есть еще несколько часов.


...


И я оказался в тире. Зачем? А черт меня знает. Тир себе и тир, самый обычный, неплохо оборудованный, хоть и небольшой. Таких в последнее время много развелось: древний инстинкт убийства себе подобных получил за годы свободы новые возможности для сублимации. Этот был оборудован специально для пистолетчиков.


А, вот зачем я там оказался! Пожелал себе удивиться. Надоело, что новая моя сущность все знает заранее, заскучал. Дай, думаю, проверю, есть ли на свете что-нибудь такое, чему я, новый и мощный, удивлюсь. Ну что ж, надо признать, получилось!


В тире жжет патроны один-единственный стрелок. Боря Моисеев стоит в классической стойке пистолетчика, без всяких там голливудских удержаний двумя руками и приседаний на полусогнутых. Боком к мишени, правая рука с легко и плотно лежащим в ладони обычным армейским "макаровым", вытянута и выключена в локте; левая расслаблена, слегка полусогнута за спиной. Боря стоит, не расходуя энергии на поддержание равновесия, как и положено стрелку экстра-класса. Презирая всякие пижонские аксессуары, вроде желтых очков и наушников, Боря по старой пистолетной традиции защитил лишь барабанные перепонки от хлестких хлопков парой стреляных гильз, вставленных в уши. И сажает, сажает одну пулю за другой в центр стандартной грудной мишени. Экономными движениями перезаряжает пистолет, и снова - восемь пуль в центр, одна за другой, одна за другой. Оба глаза спокойно открыты, веки не вздрагивают от звуков выстрелов; лязгает затвор; по полу, тарахтя, кувыркаются гильзы. Кислый волнующий запах плывет слоями, нехотя тянется к вентиляции. И еще восемь, и еще...


Мама дорогая! А кого же я столько лет видел по телевизору? Неужели этот холодный стрелок, мастерски играющий восемью маленькими смертями - тот же самый Боря Моисеев? Ничего себе!


Дальше - больше...


Аккуратная двухкомнатная квартирка без каких-либо излишеств и изысков. Алла Борисовна Пугачева работает за компьютером. Муж, совершенно неизвестный мне человек, самый обычный, удивительно скромный и добрый, приносит на небольшом подносе сладкий чай в стаканах с подстаканниками и порезанную кусочками брынзу на блюдечке. Алла ненадолго отвлекается, - много работы, - они пьют чай, наслаждаются контрастом вкусов, говорят о совсем простых, житейских вещах. Потом Алла возвращается к работе. Содержание набираемого текста приводит меня в оторопь. Это весьма научный и по форме, и по содержанию анализ связи между демографическими тенденциями и проявлениями звездного фанатизма. Оказывается, некоторые измеряемые статистически особенности поведения фанатов очень четко коррелируют с отстоящими во времени демографическими показателями в обществе, и могут служить хорошим индикатором для прогноза распределенного расхода каких-то ЧЖ...


... Школьный класс. Урок истории. Внимательные глаза двух десятков восьмиклассников, поразительно умных и добросовестных, все как один. В обычных классах так не бывает. Все они - дети известных людей: звезд, чиновников, политиков. Урок ведет Анатолий Чубайс. Простыми и ясными словами он рассказывает историю России уходящего века. И это какая-то совсем новая для меня история! Берия - жертвенный герой, мученик! Сострадательный, переживающий Сталин, чье сердце разрывалось от боли, заполнившей мир. Его немота в начале войны - результат тяжелейшего нервного срыва, вызванного предвидением и неизбежностью неизмеримых человеческих бед. Лишь с помощью соратников, чистых и светлых людей, он смог сдержать на своих плечах крест власти, не уронить, не сдаться, не умереть от боли. Брежнев - мыслитель, энциклопедический эрудит, мужественно скрывающий страдания от вынужденного исполнения роли слабоумного любителя побрякушек и поцелуев. Новиков - мощнейший разум, человек невероятного самопожертвования, вычисливший трагическую необходимость ГУЛАГа и взявший на себя самоубийственную ответственность за его реализацию. Такие герои, как он - пример для всех нас, они дают нам силы все еще двигаться вперед. Но, к сожалению, их требуется все больше и больше, потому что сопротивление растет.


Дети слушают. Они готовы стать новыми новиковыми, они хотят этого, они мечтают пожертвовать собой, как пожертвовал он. Их сердца открыты и чисты.


Кто такой Новиков? Первый раз слышу об этом историческом персонаже. Наверное, всяких новиковых много было, но вот такой масштабной личности, о которой рассказывает Чубайс, что-то не припомню. Надо было лучше учиться в школе. Правда, в нашей школе Чубайс не преподавал, может, в этом все дело...


...Какой-то конференц-зал. Народу немного, человек двадцать, да и сам зал совсем маленький. Троих я знаю: Эльдар Рязанов, Константин Боровой, Александр Шилов. Остальные - высокопоставленные чиновники, несколько ученых, предприниматели. Тема конференции - "Перспективные социальные блоки для деструктурирующих процессов первого рода". Докладчик - Татьяна Дьяченко. В докладе Татьяны я тону сразу: для меня это совершенно непознаваемый набор слов. Каждое слово в отдельности знакомо, но в их соединении смысл растворяется, как гранулированный кофе в кипятке. Я лишь смутно понимаю, что деструктурирующие процессы первого рода - это очень плохо, но есть надежда с ними побороться, даваемая новыми разработками спецсоциологов. Вообще, это как бы и не совсем конференция, а почти планерка. Татьяна в своем докладе определяет участникам - пофамильно - задачи каждого по внедрению этих самых блоков. Люди предельно серьезны, они верят в успех и знают, что сделают все от них зависящее. Одни быстро пишут в блокнотах, пальцы других летают над клавиатурами ноутбуков. После конференции всем раздадут звукозапись и стенограмму...


...Ельцин принимает Кириенко и Велихова. Дело происходит в каком-то маленьком кабинетике, совсем не в том ампирном бело-зеленом, что мы привыкли видеть по телевизору. В кабинете нет окон, и минимум стандартных канцелярских удобств: рабочий стол с примкнутым к нему буквой "Т" совещательным, серьезный компьютер, жесткие стулья, полки, заставленные книгами и папками. Обсуждается принесенный Велиховым толстый документ, листов на сто пятьдесят, весь состоящий из формул и графиков. Говорит Велихов, дает комментарии по особо интересующим всю группу графикам. Остальные двое внимательно слушают, делая пометки на полях своих экземпляров документа. Речь, насколько я могу уловить из потока специальных терминов, опять идет о деструктурирующих процессах и борьбе с ними, только уже не с помощью социальных блоков, а техническими мерами. Масштабы обсуждаемых мер грандиозны. Например, снова звучит идея поворота северных рек, только теперь уже не частичного, а полного: Обь и Енисей предлагается целиком повернуть на юг. Ельцин с сомнением качает головой. Кириенко, почему-то держащийся наравне (и это сразу после отставки-то!), наоборот, весьма одобрителен. Также обсуждается строительство АЭС в Антарктиде, на дне Северного Ледовитого океана и на Луне...


...Я потихоньку схожу с ума. В стране дефолт, а эти черт знает о чем говорят!


На ту ли планету вернули меня треклятые спасители моей личности? Чем занимаются все эти люди, которых страна знает по телевизионной картинке и тысячам газетных статей? Почему они не мечутся в поисках выхода из дефолта, почему они вообще о нем не говорят и не думают, а заняты какими-то прожектами? Ну, Боря Моисеев ладно, пусть у него хобби - из "макарова" по полкило пуль в день выпускать, - а политикам-то что, больше нечем заняться, кроме как АЭС на Луне строить?


И что это за деструктурирующие процессы, черт бы их побрал, первого рода?


...Жириновский спит, накрывшись с головой одеялом. Маленькая двухкомнатная квартирка. Жена хлопочет на кухне...


...У свеженазначенного и.о. Черномырдина - выходной. Сидит один, тихо наигрывает на баяне "На сопках Манчжурии". Ну слава богу, хоть Виктор Степанович сам собой. Ладно, сделаем вид, что не обратили внимания на лежащий на столе велиховский документ про АЭС на Луне, на раскрытую общую тетрадь с неоконченной поэмой о Японии, и на то, что дело происходит в маленькой двухкомнатной квартирке.


Но у Черномырдина по гладко выбритой щеке катится слеза. Виктор Степанович плачет, и раз за разом, до бесконечности, выстраивает постукивающими клавишами один и тот же старинный мотив. Я просто боюсь заглядывать в его мысли. Да и нехорошо это, нельзя. Тихонько удаляюсь, еще более озадаченный, хотя куда уж больше...


...Лубянка пуста. Ни деловитые офицеры с папками, ни строгие сотрудники в гражданском не курсируют по коридорам, не стучат каблуками по лестницам. В кабинетах тишина, молчат телефоны. Бюсты и портреты Дзержинского смотрят в пустоту взглядом мудреца и философа, первым обнаружившего (по Чубайсу) признаки деструктурирующих процессов.


Но люди тысячами входят в многочисленные двери огромного здания! Где они все? Почему не видно ни их самих, ни результатов их трудов? Пусты столы, пусты скоросшиватели в стеллажах, выключены компьютеры. Герметически запечатанные окна хранят помещения от городской пыли и загазованного воздуха, экономя труд немногочисленных уборщиц.


Вот оно что! Оказывается, входящие люди направляются не наверх, в кабинеты, а вниз, в подвалы!


Подвалы Лубянки, по площадям и этажности не меньшие самого звания, - это огромные рабочие раздевалки, заставленные рядами именных металлических шкафчиков, душевые, табельные, инструменталки, турникеты, лифтовые, рабочие столовые. Приходящие люди добираются по проходам до своих шкафчиков, снимают дорогие костюмы, одеваются в робу, отмечаются в табельных, получают задания на смену, берут в инструменталках отбойные молотки и прочий инструмент, исчезают в лифтах. Навстречу им поднимается на-гора такой же плотный поток отработавших смену. Встречные приветствуют друг друга, одни - бодро, другие - устало, перебрасываются короткими диалогами: "Как сегодня?" - "Почти три метра." - "Ух, молодцы, будем догонять!" - "Ни пуха!" - "Отдыхай!".


Я вижу людей самых разных специальностей. Проходчики и бурильщики - лишь малая часть из них. Множество строителей: каменщики, штукатуры, плиточники, плотники, сантехники, электрики. И эксплуатационников: уборщики, вентиляционщики, опять электрики и сантехники...


Внизу, в недрах Москвы, кипит круглосуточная работа. Да не просто работа. Жизнь. Там целый город...


...Мавзолей темен, заперт, покинут даже охраной. Подземные помещения тоскливо перекидывают голыми стенами микроскопические, чуть выше полного беззвучия, отголоски жизни внешнего мира, пробивающиеся через наслоения исторических эпох. Вентиляция выключена, чтобы зазря не расходовать ресурс пылевых фильтров. В траурном зале восковая копия давно захороненного тела вытянулась в стеклянном ящике, придавленная весом гранита, висящего над ее плоским лбом.


А что я хотел там увидеть? Мумию? Кому надо десятилетия возиться с ее поддержанием в приличном виде, если воск - вполне практичен и эстетичен, что доказано мадам Тюссо настолько, насколько вообще этому требуются доказательства? И кто, получив доступ к этому простому факту, останется в вере про чудесные свойства бальзамирующего раствора, позволившие по смерти превратить лишенное разума, ведущее растительную жизнь, раздавленное существо во вполне симпатичную, хорошо упитанную мумию?


Ленин. Первая благородная, пусть и невольная, жертва тайной трагедии человечества, если верить версии истории "по Чубайсу". Не смирившийся с грядущим крахом жизни, запланированным деструктурирующими процессами Дзержинского, и поэтому ушедший из нее. Гениально прозревший бессмысленность борьбы, и не вынесший этого знания, выжегшего уникальный, небывалый никогда ранее, но обессилевший мозг.


Глядя на восковой манекен, я пытался представить себе масштаб страдания, перенесенного простым человеком, крупинкой живой материи в непредставимом пантеоне Вселенной. Вернее, НЕ перенесенного, ибо это страдание его убило. Пытался - и не мог. Для этого, наверное, надо иметь тот же масштаб личности, чего мне, даже в моем нынешнем виде, не светит. Люди кончали самоубийством и по куда менее страшным поводам. Ну что такое, допустим, тепловая смерть Вселенной через миллиарды лет, по сравнению с разрушением самих материальных основ жизни, происходящих прямо у тебя на глазах? И ты бессилен, ты способен лишь наблюдать, ибо любое твое действие делает только хуже? И каждый день, день за днем, куда ни бросишь свой гениальный и трагический взгляд, ты видишь все новые свидетельства неминуемого конца, в то время как твои лучшие товарищи заставляют себя не верить тебе, не смиряются, рвутся в бой, надеются на победу.


Ты одинок посреди ничего не подозревающего человечества, с тобой только жена, она единственная соглашается с тобой, и она тоже парализована твоим ужасом.


И ты уходишь из разума, будучи не в силах уйти из жизни, как сделал бы на твоем месте какой-нибудь обычный слабый человек.


Тебя тихо похоронили на маленьком сельском кладбище неподалеку от Горок, твоей Голгофы, на следующий день после твоего ухода. (Сейчас и кладбища того давно уже нет.) А твою заранее подготовленную восковую копию повезли людям, чтобы они, не подозревающие о своей обреченности, могли проститься с величайшей и самой трагической, после Христа, личностью в истории человечества...


...Я бежал из Мавзолея, не в силах больше сдержать ужаса, перенесенного этим человеком, и зацепившего меня лишь самым дальним своим краем, через восковую копию давно захороненного тела. Ужас накрыл ступенчатую бурую пирамиду клубящейся аурой. Ужас срывался с ее граненой вершины и бил в небо языкатой струей.


Я не знал, где искать от него спасения, он следил за мной, он видел меня везде, он доставал меня всюду.


Я метался по Москве, по знакомым еще по жизни домам, кабакам и квартирам, но ужас лишь нарастал, потому что я все меньше узнавал свой город. В закатном свете самого длинного дня своей жизни (жизни?) я встречал знакомых и незнакомых людей, но отшатывался от них, пораженный, насколько они теперь иные. В них моему новому зрению открывались миры, которых я при иных обстоятельствах просто побоялся бы подозревать. Самые низкие женщины оказывались чудесными феями, а умницы и красавицы - злобными пустышками; нежнейшие друзья - расчетливыми негодяями, серые незаметные мужчинки - хранителями бездн. Каждое очередное такое открытие наносило по моему уже утраченному сердцу новую рваную рану разочарования и тоски. Сабельные удары ложились один за другим, перечеркивая прожитое, обнажая кровоточащую никчемность трех десятков пустых лет. Почему я дружил вот с этой распальцованной сволочью, но презрительно не запомнил имени вон того чудного бедняка, умножив своим снобизмом и без того наглое зло, заполнившее мир? Зачем я походя сломал судьбу вон той беззащитной маленькой душе, мерзнущей на всех ветрах мира, и искренне отдал любовь курице, которая малевала свою душу утром и гигиенично смывала ее на ночь? Для чего я наказан своим новым знанием? Почему бы мне было просто не кануть в ничто, как заслужил? Как прервать эту пытку? Как убить себя окончательно? Может быть, это и есть ад?


Отчаянным усилием я попытался вырваться в своих метаниях за пределы круга друзей и знакомых. Может быть, так удастся унять боль? Попытка, скорее жалкая, чем оригинальная: я решил вернуться к исследованию странностей в поведении элиты, так поразивших меня вначале.


Субботний вечер. Богема расползается по клубам, кабакам и тусовкам. Виденное днем - это просто наваждение. Сейчас я увижу их всех такими, какие они и есть: гладкие, самодовольные, уписывающие деликатесы, перемывающие косточки врагам, увешанные побрякушками, в дорогих шмотках и тачках, упоенные холей ногтей и собак, беспечные, дирижирующие успехом, не знающие цены деньгам и людям. Плевать им на кровь и пот, которыми была построена какая-то там Крыша, плевать им на размозженную пулями башку ее владельца, им вообще плевать на все, кроме самих себя. Наблюдая их, стократ мерзавцев по сравнению со мной, мне определенно должно стать легче.


Легче не стало.


Да, я увидел многих из них на разных тусовках. Фамилии перечислять нет смысла, достаточно открыть любую программу телевидения на неделю, список этих людей - весь там, за строчками бездарных названий пустых передач.


Но никакого удовольствия от своих звездных обязанностей эти политики, певцы, артисты, художники, писатели и бизнесмены не получали. Они маялись в ожидании конца мероприятия, подменяли водку водой, сами отлавливали фотографов, чтобы те побыстрее отщелкали свои "скандальные" репортажи, и тихонько, насколько звезда на это способна (и если иное не предусматривалось сценарием), перемещались в направлении выхода. Они вообще оказывались там как на дежурстве, по составленным кем-то графикам на месяц, и стоически относились к этой своей обязанности. Улыбались в объективы, будучи душой далеко от этого шумного места.


На самом же деле у каждого из них была своя роль в тайной, новой для меня, жизни элиты, именно она каждоминутно занимала все их мысли даже на этом, казалось бы, отдыхе. И, видимо, велика же была эта роль, если никто из всех, кого я посетил в эту ночь, так и не дал себе права расслабиться, искупаться в своей славе так, как положено звезде согласно традиции, заведенной репортерами полусвета.


Однако тусовалась лишь малая часть элиты. Кто-то работал на своих привычных нам местах - играли в спектаклях, добивали недоделанное за неделю в кабинетах и офисах. Кто-то отдыхал на дачах, наслаждался последним теплом лета. Кто-то катал шары в боулингах и биллиардных, плавал в бассейнах, грелся в банях. Но большинство, - большинство! - занимались тем же, что так поразило меня еще утром: писали и говорили на диковатую тему о деструктурирующих процессах и исполняли свои тайные обязанности, зачастую имеющие мало общего с явными.


Господи, у нас что, вся элита, от президента до безголосых попсовых певичек - масоны?


Как бы там ни было, утешением эта попытка для меня не стала. Да и с чего оно пришло бы, утешение, если я выглядел на фоне этих благородных, занятых пусть непонятным, но важнейшим делом, людей, самым никчемным неудачником, получающим посмертно одно за другим все новые безусловные подтверждения своей никчемности?


Нет, вру, чуть-чуть все-таки полегчало. Наверное, помогло вернувшееся удивление: как можно было прожить три с приличным гаком десятка лет, не подозревая и даже не догадываясь интуитивно, что мир устроен сильно не так, как ты его воспринимал все эти годы? Как вся эта элита, все эти тысячи и тысячи масонов (даже дети; и, наверное, по всей стране так; а может, и во все мире?) умудряются настолько надежно скрывать от народа свою вторую жизнь, что народ вот уже почти девяносто лет ничего не подозревает.


Ну, раз стало легче, я подумал: а не прошвырнуться ли мне по белу свету. Интересно, как велика сила моей загробной личности, позволит ли она выйти за пределы Москвы, страны, континента? Тем более что и в самом деле интересно глянуть: а их элита, ведет ли она тайную жизнь тоже?


Позволила, да еще как!


Южный полюс, зима. Промороженная плоскость до горизонта, выметаемая ветром, который однажды, миллион лет назад, по глупости решил разок дунуть, и с тех пор обреченно летит вперемешку со снегом, потому что не за что зацепиться, чтобы затормозить. Вниз, на километры, лед. На самом дне - море пресной воды, на котором плавает ледяная шапка континента, цепляясь за горные пики, чтобы не съехать набекрень. Выгнутые купола гигантских каверн наполнены древним воздухом, которым дышали еще динозавры. Миллионолетняя тьма. Нырять в нее боюсь.


Северный полюс, лето. Черные полыньи меж прожилковатыми ледяными полями, опушенными торосистыми нагромождениями. Паззл, который никогда не сложится.


Юго-восточная Азия. Утро. Скопище джонок на воде, соединенных перекинутыми от борта к борту мостками. Женщины прямо в лодках жарят рыбу на завтрак семьям, мужчины перебирают сети, дети сладко спят под плеск воды, шипение масла, теньканье перелетающих птах, негромкие переговоры взрослых.


Канченджанга. Альпинисты собирают ночевочный лагерь, чтобы двинуться дальше, к вершине. Вертикальная стена с пришпиленными к ней палатками, под ногами - пустота, вверх - ровная каменная плоскость. Следующую ночь, если все будет хорошо, проведут вон там, у того уступа, чуть выше.


Амазония. Внизу вода, вокруг - стволы, вверху - свод листвы. Розовые тонкие лучи меж стволов, сильно наискось. Вечер. Дневная жизнь сворачивает мельтешение, устраивается ко сну. Ночная - начинается.


Атлантика на подлете к Нью-Йорку. Низкие облака над вздыхающей серой массой, сеяный дождь, мурашки на воде. Ощущение предсмертной тоски.


Англия. Захолустный городишко, как все они здесь, включая Лондон. Газоны (куда ж без них!), особнячки, аккуратные и уютные, извилистые улочки, источенный веками камень.


Здесь я придерживаю свою безумную передачу "Вокруг света". Я растерял свой ужас, мечась по землям и весям. Удары новых впечатлений, как пощечины, сделали свое дело: полегчало, вернулась способность к анализу.


Питерборо. Где-то я слышал это название... То ли алисин Вильгельм Завоеватель здесь что-то такое основал, то ли пресловутые футбольные фанаты что-то эдакое разрушили...


Ну хорошо, пусть будет Питерборо. Здесь вечер, почти уже ставший ночью. Городишко Питерборо, о котором я толком ничего не знаю, как не знаю и зачем меня сюда занесло, покинул последний день, который помнил меня живым. Этот день еще елозит своим хвостом по Атлантике, но осталось ему совсем немного. Перевалит через Америку, протащится по Тихому океану, и исчезнет, будет срезан с действительности, как шкурка с яблока, линией перемены дат.


Кто я? У меня нет тела, но есть чувства и разум. Я вездесущ и всеведущ, но ничего не понимаю. Я преодолел порог смерти, но не знаю, зачем и на какой срок. Я легко облетаю мир, но он не стал для меня домом. Я невидим ни для кого, но человек - а я по-прежнему человек - ничто, если он невидим для других людей. Может быть, имеет смысл остановиться и подумать обо всем этом? Почему бы ни сделать это здесь, в городе Питерборо, графство Кембридшир, Великобритания?


Приближаются какие-то люди. Улочка кривая и древняя, но проклятая цивилизация испортила и ее. Люди еще скрыты за поворотом, но их неторопливый путь уже сияет на карте Англии пунктиром последовательно зажженных и погашенных фонарей. Так они и идут ко мне в пятне света, ползущем через ночь, которая помнит еще шаги короля Артура.


...И кстати, в панической гонке по свету я так и не узнал ничего из того, что собирался и был должен. Что это за такие страшные "деструктурирующие процессы"? Что за тайную жизнь ведет российская элита? Почему богачи обретаются в маленьких двухкомнатных квартирках, а не в своих роскошных особняках, засидевших окрестности Москвы, как мухи картину? Насколько тайная жизнь элиты глобальна?..


Не спеша, с остановками и разговорами, идут трое: женщина, мужчина и мальчик. Они просто гуляют перед сном. Счастливые, они могут просто гулять перед сном. А я, может быть, и спать-то не умею, не то что гулять.


...И я так и не выяснил, что же я на самом деле умею. Способен ли я нырнуть под лед Антарктиды? Б-р-р... А под воду, хотя бы вот в этой речушке, что обтекает это паршивый Питерборо, так его и перетак? А в бездну, в океан, могу нырнуть? А в горную породу? Пройти кору Земли и посмотреть, что там за магма, и есть ли там металлическое ядро, которое нарисовано в школьных учебниках?


Стоп, а ведь надо мной - космос! Могу ли я выйти в космос? Ух ты! Побывать на Луне! Отправиться искать другие цивилизации! Блин, да что ж я здесь сижу, в этом Питерборо, дурак дураком!..


- Маrina! - зовет мужчина из полумрака, извне поля зрения сенсора автоматического освещения. - Никита нашел новую звезду! Во всяком случае, я ее не знаю. Она светит строго над нашим домом!


- А название вы придумали? - спрашивает женщина с улыбкой. Это очень мудрая женщина, она знает о мужчинах все. Например, она знает, что с мужчинами имеет смысл разговаривать только с улыбкой. Они очень смешные и наивные, мужчины, и все их капризы объясняются лишь одним: они никогда не становятся взрослыми. (У некоторых, правда, довольно удачно получается притворяться взрослыми, но это - у не очень хороших; с такими она по возможности предпочитает дел не иметь). И еще они помнят названия почти всех звезд.


- Ее можно назвать... например... звезда "Собачка"! - размышляет Бьярни. Так его зовут: Бьярни; он датчанин. "Собачка" - это было одно из первых русских слов, которое он запомнил.


- Нет, - сам себе с сожалением отвечает Бьярни. - Такая звезда уже есть.


Я тоже смотрю вверх, куда смотрят эти трое, стоящие рядом друг с другом.


Она совсем маленькая, - звезда, которой не повезло стать "Собачкой". Как же она далеко! Затерялась, бедняжка, среди других, более счастливых: все с именами, крупные, разноцветные, мерцают. Ей неуютно и холодно среди успешных, хорошо устроившихся товарок.


Холодно? Нет, я явственно ощущаю исходящее от нее тепло!


Я вспомнил, что последний раз ощущал тепло очень давно. Это происходило в другой жизни и, наверное, с другим человеком. Теплыми были косые солнечные столбы в лайковской церкви, и в них плясали золотые пылинки - вот когда я последний раз ощущал тепло.


И вот теперь мне опять было тепло в свете маленькой звезды.


Маленькой?


Я обнаружил себя висящим в теплом световом поле, манящем, зовущем, втягивающем. Звезда, не ставшая "Собачкой", огромная, ласковая, родная, накрыв медленно прецессирующими лучами полнеба над городком Питерборо (графство Кембридшир), светила мне, лично мне. Она дотянулась до меня через Вселенную, она с удовольствием выполняла поручение Бога: забрать навсегда из этого никчемного мира, такого же захолустного, как Питерборо (только совсем не такого ухоженного и уютного), измученную душу никому здесь больше не нужного грешника.


И я с удовольствием и невыразимым облегчением доверился этому ее поручению. Мне больше не нужно было придумывать, куда лететь и чем заняться: я, разом прекратив сопротивление, мгновенно растворился в текучем теплом свете безымянной звезды, и поток тихо и быстро повлек меня вверх.


Может быть, я еще успел оглянуться на троих, смотрящих мне вслед, сказать им: "Простите, ребята, и будьте счастливы здесь"? Не знаю.


Почему последней моей мыслью было: "Звезда Полынь"?


## Глава 5. Абсолютное программирование. Вводный курс


- Снимайте плащ, Виталий Витальевич, проходите, - произнес знакомый голос.


Голос едва пробился в мое сознание. Оно все еще оставалось полно до краев последними обрывками картин покидаемой мной жизни. Два злых трезвых мужика, матерясь, грузят тяжеленную Вайду в грязный фургон, огромная голова болтается от их толчков. Ельцин кладет верхним в стопке последний на сегодняшнюю ночь документ, устало откидывается в кресле, рукой прикрыв глаза от света настольной лампы. Илья тупо уставился в монитор клиента РИ, на котором вывешено серое окошко с сообщением: "m=08.2012 d=04". С источенного свода антарктической воздушной каверны срывается капля и отправляется в далекий путь вниз, сквозь миллионолетнюю тьму, к черной глади вязкой воды. Женщина смотрит на звезду, и городишко Питерборо проваливается в светящийся туман вдоль линии ее взгляда...


- Вешалка вон там, рядом с дверью. Понимаю ваше удивление, но потерпите, скоро и вы все поймете. Присаживайтесь. Осмелюсь предложить чайку, не откажетесь? Конечно, вам бы сейчас чего-нибудь покрепче, но не держу, знаете ли. Гостей не бывает, а сам я как-то не нуждаюсь. А вот чайку - милое дело, особенно в такую погоду.


Вообще-то, говоря подобные слова, люди обычно суетятся, звенят чашками, режут кекс, разливают кипяток... Говорящий сидел, слегка развалясь, в старинном деревянном резном кресле за старинным столом, и ничего подобного делать, похоже, не собирался. Просто неподвижно сидел, говорил, и внимательно, но без любопытства, смотрел на меня. Растягивал слова, произносил почти без интонации, держал паузы. Словно гипнотизировал, или говорил текст, давно готовый, давно ждавший этого момента. Почти ритуальный.


"Какой к черту, плащ?!" - еще успел подумать я, а руки уже сами стащили с плеч мой любимый черный плащ и повесили на крюкастую вешалку, торчащую слева от двери.


Руки? Плечи? Я - снова я?!


Я ошарашено перевел взгляд со своих рук, таких опять привычно-послушных, на говорящего.


Он сидел на самом краю сферы тусклого света, распахнутой вокруг единственного источника - трехсвечового шандала, стоящего на столе. Разглядеть его лицо, укрытое глубокими тенями, от двери я не мог. Но и не нужно: я уже узнал его. Но как?! Что происходит?!


- Проходите, Виталий, - повторил Илья.


На негнущихся ногах, отвыкших держать тело в поле тяготения, я добрел до стола и уселся в такое же кресло, как у него, визави.


- Я не Илья, Виталий, - сказал Илья, читая мои мечущиеся мысли. - Зовите меня Саваоф, - и, словно что-то вспомнив, добавил: - Саваоф Ильич. Так будет проще.


Я не знал, что ответить. Передо мной сидел Илья, с которым я вот только что, предыдущей ночью, навсегда, казалось, попрощался. Илья, который, судя по моему не очень уверенному ощущению времени, должен все еще сидеть, без мыслей разглядывая окошко с датой конца света - август 2012 года, плюс-минус четыре месяца.


Илья, то есть Саваоф Ильич (а вдруг свихнулся?), чуть подался в мою сторону, глубже войдя с дрожащую световую сферу и внимательно вглядываясь в меня.


И я отшатнулся. Не Илья. Нет-нет, это совсем не Илья. Лицо - илюхино, но только на первый взгляд. Глаза другие, вот в чем дело. Никогда не видел я таких глаз. Две бездны, спокойных и страшных, лишающих дыхания при встрече. Там, за этими глазами, за тонкой пленкой роговицы - Бесконечность и Вечность. Они смотрят на меня этими глазами. Какой уж там Илья? Саваоф Ильич, безусловно. Да и не похож он совсем на Илюху. Так, может, какие-то общие черты есть, не более того.


- Ну вот и хорошо, - сказал Саваоф, только что казавшийся Илюхой. В голосе его тоже жили Бесконечность и Вечность, это они говорили его голосом.


- Ну что ж, здравствуйте, Виталий, - продолжил он, снова уйдя на край световой сферы. (Глаза его опять скрылись в тенях. Мне сразу стало легче.) - Вы представить себе не можете, сколько времени я ждал этого дня.


Ко мне постепенно возвращалась способность думать и говорить:


- Какого дня? Когда в меня... Когда меня убили? Кто вы?


Он был, наверное, примерно моего возраста. Если это все-таки Илюха, то вообще - младше на год. Но я без раздумий принял правила игры: обращение на "вы", он меня - по имени, я его - по странным имени-отчеству. А вы, дружище, когда-нибудь лично общались с Бесконечностью и Вечностью? Ну то-то.


- Да, именно этого дня, Виталий. Дня, когда вас убили, и когда вы пришли ко мне. А кто я? Ради того, чтобы узнать это, вы здесь. Ну так как насчет чаю?


В последнем его вопросе вдруг опять промелькнул Илюха.


Ничего не понимаю.


Дальше стало еще хуже. Я опустил глаза вниз и увидел, что стол, старинный письменный стол, только что бывший пустым, сервирован. На нем откуда-то появились огромное блюдо с теплыми плюшками, масленка, сахарница, пузатый чайник с кипятком, чайничек поменьше с заваркой, варенье, чашки, ложки, салфетки... (Один вид всего этого вызвал в моем желудке бурный физиологический процесс.) Вроде как какая-то скатерть-самобранка сработала. В старых фильмах такие чудеса обычно сопровождали за кадром мелодичным "блиммм". При этом Саваоф (или все-таки Илья? нет, все больше и больше Саваоф) не двинулся ни одним мускулом, так и глядя на меня своими неподвижными безднами.


Волшебства вроде бы в материальном мире иметь не полагается. Галлюцинация? Сон? Фокус? Технология?


- Наливайте чай, Виталий. И мне, пожалуйста. Покрепче.


Я принялся ухаживать за собой и за ним. Нет, это не Илья, точно. Вообще-то он старик, и внешность его меня больше не обманет. Глубокий старик. Насколько глубокий, интересно?


Плюшки оказались превосходны, чай - душист, а масло - настоящее, какового мне не доводилось едать со времен замены гастрономов супермаркетами.


Мы ели и пили молча. По мере удовлетворения вернувшейся потребности в простых наслаждениях, я успокаивался и приходил в себя. Начав со взгляда, упертого в стол, к концу второй чашки и четвертой плюшки я уже был почти самим собой. По крайней мере, смог оглядеться и попытаться понять, что за интерьеры бывают такие, в которых происходят столь странные встречи.


Ну что ж, интерьер оказался подстать. Мы расположились в библиотеке какого-то старинного дома или даже замка. Стол стоял посреди обширного помещения, стены которого едва освещались светом трех наших свечей. Вернувшиеся к нам мерцающие отблески не давали глазам достаточно информации, чтобы видеть, но оставляли ощущение полированного временем дерева, оплывшего под многовековой собственной тяжестью стекла, тертого золота корешков тяжелых фолиантов от пола до потолка.


Дверь, в которую я вошел, пряталась где-то меж полок. Противоположная от нее стена отделяла нас от какого-то странного мира, судя по тому, что виделось сквозь высокие стрельчатые окна, украшенные поверху, в сходящейся части, сложными витражами. Точнее, я-то ничего не видел. Наоборот, это оттуда глядела на меня тьма, куда более темная, чем полное отсутствие света. Под ее угрюмым неотвратимым взглядом мне стало не по себе до мурашек. Лишь вглядевшись с усилием, я понял, что в тьме все-таки что-то есть. Там летел снег. Снежинки, мгновенно выхватываемые на пролете светом свечей, двигались по параллельным, чуть изогнутым траекториям, изгиб которых завораживающе медленно, плывуще, менялся. Снег? Летом? Мы что, в Южном полушарии?


- Мы не на Земле, Виталий, - прервал мои недоумения Саваоф.


- Спасибо, уважаемый Саваоф Ильич, сразу стало намного яснее. Да, и за чай спасибо. Плюшки изумительные. Очень вкусно.


- На здоровье. Труда не составляет. Что же касается ясности, то, я думаю, пора начинать ее вносить.


- Да, я, пожалуй, пришел в себя. Не каждый, знаете ли, день приходится так переживать. Подозреваю, что вы кое-что можете мне рассказать о причинах моих сегодняшних приключений. Буду откровенен: не с Богом ли я имею дело, прошу прощения за нескромность? Или вы - представитель той самой цивилизации, что берется спасать наши, в смысле - землян, гибнущие личности?


Илья рассмеялся. То есть, рассмеялся, конечно, Саваоф, но смех был у него точь-в-точь илюхин. Пожалуй, я так и буду метаться между отрицанием и признанием их идентичности.


- Давайте-ка пока остановимся на первой версии, дорогой друг, - отсмеявшись, ответил он в тон (при этом стол - "блиммм" - мгновенно оказался пуст). И сразу стал серьезен: - Так вам проще будет принять то, о чем пойдет речь. Я должен вам сообщить, Виталий, что нам с вами предстоит долгий разговор. Не думаю, что вы сейчас станете от него отпираться, а уж потом - тем более. Ведь нет?


Я замотал головой. Бог - не Бог, но я уже достаточно получил подтверждений, что все происходящее - крайне необычно. Одни появляющиеся и исчезающие плюшки чего стоят. Нормальные люди в таких ситуациях ни от чего не отпираются. Если, конечно, кому-то из нормальных доводилось в таких бывать.


- Ну-с, что ж, - (Нет, это все-таки не Илья. Чтобы Илья так выражался?.. Не представляю.) - Я призвал вас по очень важному делу. Пожалуйста, сразу настройтесь на то, что дело очень важное. Очень. Таких важных дел не доводилось обсуждать никому до вас. Почти никому. И, надеюсь, не придется и после вас тоже. Все зависит от этого разговора. Давайте решим, как его построим, чтобы вам было комфортно. Я так думаю, для начала вы хотели бы задать мне несколько вопросов, дабы ваши естественные сомнения не мешали делу. Не спешите, времени у нас много. Спрашивайте, что посчитаете нужным. Удовлетворю любое любопытство. Я же все-таки Бог, в конце концов, это в моих силах. Мне важно, чтобы, когда мы перейдем к главному, вы были готовы воспринять его правильно. Давайте, задавайте вопросы.


Вот скажите, друзья, если пред вами явится некто, допустим, Бог, и скажет вдруг, в лоб: давай задавай любые вопросы - на все отвечу честно и без утайки, так, как есть на самом деле - вы какие вопросы ему станете задавать? Правильно, вот и я "не знаю". По крайней мере, это первое, что пришло в голову. Но это буквально на секунду, потом вопросы поперли толпой. Однако, проще от этого не стало: все они казались либо не главными, не достойными Бога, либо попросту глупыми.


Вообще-то, надо бы повести себя как-нибудь по-умному. Пока что мне предложили стать мальчишкой, которого одного оставили в магазине игрушек и разрешили забрать себе какие угодно, хоть все. Ничего хорошего из этого не выйдет. Надо повести себя иначе, как ученый, исследовать ситуацию и получить из нее максимум. Я же кандидат технаук, в конце концов! Самое главное: надо понять, что происходит. В Бога я не верю даже после всех сегодняшних чудес. Но определенно, происходящее выходит далеко за пределы вульгарного материализма. Значит, надо попытаться раскрутить его на правду. Только очень осторожно. Надо задавать вопросы так, чтобы завести его в ловушку. Не знаю, получится ли. Он, похоже, умен. Но он сказал, что у нас масса времени. Если долго буду его долбить, где-нибудь, да ошибется. Итак, пока он терпит мой молчание, составим план.


- Виталий, дорогой друг, - улыбаясь, прервал мои хитрые умопостроения Саваоф. - Пожалуйста, не надо никакого плана. И не пытайтесь раскручивать меня на правду, тем более долбить. Я не собираюсь от вас ничего утаивать. Задавайте любые вопросы, даже глупые, не стесняйтесь, мы все равно постепенно выйдем на "умные", как вы, вероятно, их определили бы, темы.


Я похолодел.


- Вы что, читаете мои мысли?


- Ну слава богу, вы начали задавать вопросы. Вот так давайте дальше и пойдем. Ответ - да.


- Зачем тогда вам мои вопросы? Просто отвечайте на мои мысли - и все.


- Хороший ход, Виталий. Но не пройдет. Если вы не будете активны, вы не достигнете необходимого уровня принятия ситуации. Нет уж, давайте-ка поработайте самостоятельно.


- Это что, психологический эксперимент? Вы надо мной издеваетесь.


- Нет, Виталий. Это не психологический эксперимент. Я еще раз повторю вам то, что уже сказал. И еще множество раз буду повторять. Да, я читаю ваши мысли. Да, я знаю о вас все, даже то, что вы сами о себе никогда бы не узнали, даже самые постыдные, как вам кажется, вещи. Но у меня и в мыслях нет хоть за что-либо вас осуждать. Всякие жизненные пустяки - забудьте о них. Поймите, вы, лично вы мне нужны и важны, просто небывало важны. Отриньте все сомнения! Ну представьте: Бог вызывает к себе обычного человека, единственного из всех живших когда-либо на Земле, и умоляет о помощи. Вот это - та самая ситуация. Вы - единственный, кто способен помочь мне, Богу. Важнее этого ничего не было и не будет. Плюйте на мелочи. Все, без исключения все человеческие слабости, за которые вы так переживаете - ничто, пустое место. Пожалуйста, поймите меня и согласитесь. Я обещаю, вы получите исчерпывающие объяснения всему происходящему. Только доверьтесь мне, расслабьтесь и начните двигаться в нужную нам обоим сторону. Задавайте вопросы.


- Но вы точно - не сумасшедший?


- Нет. Да вы и сам этого ни на секунду не допускаете. Слишком многое сегодня с вами случилось, чтобы так просто отмахнуться от меня.


- А я? Я - не сумасшедший?


- Да, я, пожалуй, поторопился, когда обещал ответить на все ваши вопросы. На этот вопрос я ответить не смогу. Тут уж вы сами попытайтесь. Если я ваша галлюцинация, то верить мне или не верить - разбираться бессмысленно, согласен. Но у меня вот какое предложение. Раз уж вам деваться все равно некуда, давайте выдвинем гипотезу, что вы - вменяемы, никаких галлюцинаций нет, и все происходит на самом деле? И в рамках нее будем дальше держаться, а? Для простоты, а?


- А вы умны, Боже. Умеете убедить.


- Да. Есть, знаете ли, некоторый опыт действий в подобных ситуациях. Ну что, переходим к вопросам?


- Окей. Первый. Какое отношение вы имеете к Иисусу Христу?


- Отвечаю. Ровно такое же, как и ко всему остальному во Вселенной вообще, и всем прочим людям в частности. Иисус Христос - человек; вполне историческая личность. Проповедовал свое вероучение, был казнен, ибо жил во времена суровые. Учение его пришлось как раз ко времени, нашло приверженцев, распространилось. Основатель, естественно, был обожествлен адептами.


- То есть вы никого на Землю не посылали?


- Нет, Виталий, я никого не Землю не посылал. В этом нет нужды, да и неприемлемо. Могут возникнуть большие проблемы. Человечество обязано развиваться само, без внешних воздействий, которые, к сожалению, гибельны.


- А где мы сейчас находимся? Вы сказали - не на Земле. На другой планете?


- Нет, не на другой планете. Мы находимся во Вселенной.


- А поконкретнее?


- Поконкретнее невозможно. Мы находимся во Вселенной - это самый конкретный ответ, который возможен.


- Э, Саваоф Ильич, вы вроде бы обещали ответить на все вопросы. Если вы и дальше собираетесь отвечать в таком духе, я, со своей стороны, не обещаю, что дойду до нужной вам кондиции понимания.


- Виталий, я обещал честно, как на духу, отвечать на любые вопросы. Но я не обещал, что все ответы будут вам с ходу понятны. Согласитесь, что вы, как и Иисус, всего лишь человек, и далеко не все доступно вашему разуму. Однако это не только не помешает вам дозреть до кондиции, как вы выразились. Я уверен, многие из ваших непониманий только поспособствуют. Что касается нашего местонахождения, то давайте поясню так, чтобы вам было удобнее согласиться, даже не поняв. Ни мы с вами, ни этот дом, не локализованы где-то в конкретном месте. Мы с вами как бы размазаны по всей Вселенной, совмещены с ее тканью, которую давайте будем называть информационным континуумом, коротко - ИК. То, что вы видите вокруг себя, да и вы сам тоже - это иллюзия восприятия, созданная мной специально для вашего сознания.


- Ага, тогда ваши фокусы с плюшками становятся понятны. А я уж подумал было - волшебник. Но скажите, ведь Вселенная огромна, а все взаимодействия в ней распространяются со скоростью света. Значит ли это, что наш разговор, как взаимодействие, длится миллиарды лет?


- Нет, Виталий. Все очень просто, вот это вы точно поймете сходу. Время - это функция более высокого порядка, чем ИК, оно имеет смысл для обычного сущностного уровня Вселенной. Мы с вами находимся ниже этого уровня, поэтому разговариваем вне времени. То время, которое вы сейчас воспринимаете в процессе разговора - это тоже созданная мной иллюзия. Мне важно, чтобы вы оставались человеком и сохраняли человеческое восприятие действительности.


- Тогда сколько времени занимает наш разговор с точки зрения обычного человека, живущего на Земле?


- Нисколько. Или сколько угодно. Обычный человек не способен воспринимать наш разговор ни по сути, ни с точки зрения его физических свойств. Если хотите, можете называть место, где мы находимся, иным измерением, хотя это и не так. Главное, чтобы вам было удобно.


- А я вот что подумал, Саваоф Ильич. А кто сказал, что обычная жизнь - это не иллюзия, созданная вами специально для сознания каждого человека? А вдруг мы на самом деле вообще все размазаны по Вселенной, и все, что с нами происходит, нам всем только кажется, как мне сейчас?


- Ну тогда уж, Виталий Витальевич, идите до конца в своих предположениях, не останавливайтесь на полпути. Зачем вам в этой модели другие люди? Правильнее предположить, что вы один, и все, что вы наблюдаете, включая других людей - это ваша иллюзия. Правда, надо заметить, вы будете далеко не первый, кто выдвинет такую милую эгоцентрическую гипотезу.


- А что, тоже вариант. Действительно, если все вокруг - лишь иллюзия, то и остальные люди - тоже. Ну и что вы можете мне возразить?


- Да камня на камне не оставлю. Если вы один, и весь мир - лишь кино, которое вы смотрите, то кто крутит его для вас? Если вы сам, то тогда вы должны были бы быть всемогущи, ибо вы - Бог. Но вы отлично знаете, что вы не всемогущи: ваши возможности ограничены чем-то вне вас. Тогда получается, что кино для вас кручу я, и я же ограничил ваши возможности. Но скажите, какой мне в этом интерес? Отвечу за вас - никакого. Я не ваш раб, чтобы крутить вам, единственному, кино. Так что не пытайтесь вульгаризировать. Все сложнее. Объективно существует и Вселенная, и другие люди. Они живут, наблюдают и познают Вселенную посредством своих органов чувств и разума независимо от вас. Ну что ж, с очень философской точки зрения можно было бы назвать иллюзией и этот вариант, ведь если бы вы имели другие органы чувств и другой разум, вы бы видели Вселенную как-нибудь по-другому. Но поскольку такой подход бесплоден, никаких полезных для себя выводов вы не сделаете, давайте не пойдем по этому пути.


- Ну хорошо, допустим пока. Теперь ответьте мне вот на какой вопрос. Вы, Саваоф Ильич, очень похожи на одного человека. Скажите, почему? Вы хотите, чтобы я видел вас Ильей, чтобы тоже сохранить привычное мне восприятие действительности? Например, вот как вчера Илюха мне истины открывал, так теперь вы собираетесь продолжать?


- Это - самый сложный вопрос из всех, какие вы могли бы мне задать, Виталий. Я чуть попозже отвечу вам на него развернуто. Собственно, это главный вопрос, который мы с вами будем тут обсуждать. Пока же прошу удовлетвориться следующим: это наиболее привычный мне образ, поскольку я и в самом деле Илья. Предвидя ваше удивление и предупреждая преждевременные вопросы: да, я Илья, но из другой реализации Вселенной. С вашим Ильей я имею много общего, но не все. Поэтому, пожалуйста, продолжайте воспринимать меня как Саваофа Ильича, создателя вашей Вселенной. Чуть попозже все станет более понятно.


Не скрою, после сделанного Саваофом заявления мои мысли разбежались. Я уж, было дело, почти привык не считать его Ильей. И вот на тебе: он, как выясняется, почти то же самое, только из другой реализации. Хм, интересно, а я в той, другой реализации, есть?


- Не есть, а был, - поправил Саваоф мои мысли. - Той реализации не существует. Может существовать только одна реализация Вселенной. В той, из которой я, вы были. Исполняли примерно ту же самую роль, что и в нынешней. Были, правда, и отличия. Вас они интересуют, или пойдем дальше, по более существенным темам?


- Нет уж, давайте разберемся сначала со мной. Я хоть был на себя похож? А звали меня так же?


- Вы были просто вылитый, как сейчас. Звали вас точно так же. Существовала Крыша, очень успешное предприятие, создателями, владельцами и руководителями которой были вы и я. Никаких кризисов в 98-м году не случилось, Крыша процветала. Но однажды меня убили, после этого я не смог проследить вашу судьбу. Знаю только финал: вы умерли, как и все. Достаточно, или еще подробности нужны?


Я помолчал.


- А я имею отношение к вашей смерти?


- Имеете.


Ответ Саваофа не давал никаких надежд сомневаться. Вот ведь при каких странных обстоятельствах, бывает, люди познают себя. Я иногда задавал себе вопрос: а могу ли я убить, и если да, то что должно стать тому поводом? И кого? Вот, получил прямой и честный ответ: могу. Брата могу убить. А повод, скорее всего, - бизнес. Раз Крыша тогда была успешной, то однажды вполне могло оказаться так, что Илюха мне мешает. Это сейчас мы оба у разбитого корыта, что ж двум неудачниками не побрататься. А будь с Крышей все ОК, почему бы мне однажды не взять, и не избавиться от Илюхи? Два кармана хорошо, а один - лучше.


Но вообще-то ведь это все в другой реализации происходило. Сейчас-то я, наверное, совсем другой.


- Должен вас разочаровать Виталий. Другая реализация совсем не означает, что это были не вы, а кто-то другой, лишь похожий. Она означает как раз противоположное: это были вы, только несколько в иных, впрочем, не сильно отличных, обстоятельствах.


- И как же это произошло? - спросил я. Но принять сказанное Саваофом как должное не получалось: "я, но вы иных обстоятельствах, о которых ничего не помню и не знаю" - это сложновато для моей фантазии.


- Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, Виталий. Мне-то все равно, могу и в подробностях рассказать, а вы переживать будете.


- Ладно, хорошо. Оставим эту тему пока. Просить прощения, наверное, было бы смешно? Хотя я себя виноватым и не чувствую.


- Да уж, это был бы перебор. Считайте, что вы не виноваты. Ну что, продолжим о хорошем?


- Ладно, давайте, Саваоф Ильич, просвещайте меня дальше. Ощущения вообще-то диковатые. Что, и в самом деле на любые вопросы дадите ответы?


- Ну, кроме тех, которых не бывает в принципе, и тех, которые вы сами не захотите получить.


- А не может случиться так, что я узнаю что-нибудь лишнее?


- Не может. Ничего лишнего, чего вы, лично вы, Виталий, не имеет права знать, нет.


- Хорошо. Поехали. Существует ли загробная жизнь?


- Нет. Загробной жизни не существует. Существует уход личности в информационный континуум - единую информационную среду Вселенной. Личность теряет свою индивидуальность, становится единым целым со Вселенной. При этом она, естественно, перестает быть самой собой. Процедуры реанимации человеческого организма могут остановить этот процесс на начальных стадиях. Вернувшиеся из клинической смерти как раз и рассказывают об опыте переживания начальной стадии, об ощущениях, связанных с переносом информационной структуры личности во всеобщий универсальный носитель. Вспомните эти рассказы. Вы должны признать, что они описывают как раз такой процесс: измученная жизнью и предсмертными страданиями душа устремляется к единению со светом, со всеобщим добром, где все равны, где ей легко. Заметьте: ничего похожего на фантазии Данте. Зато обратите внимание, что концепция Рая в земных религиях появилась именно благодаря этим ощущениям. А концепция Ада была додумана как антитеза ей, поскольку религии испытывали потребность в манипулировании своими приверженцами, а что может быть лучшим инструментом манипуляции, чем пряник и кнут. И еще представьте себе, Виталий, насколько иным было бы человечество, если бы оно совершенно точно знало, как вы сейчас, что никакого Ада нет, а Рай - это нечто совершенно иное, нежели яблоневый сад с гуриями!


- Да, интересно, Саваоф Ильич. Как я понимаю, пора начинать поподробнее говорить об этом самом вашем информационном континууме. Вы его уже который раз поминаете. Я чувствую - все здесь на нем держится и из него состоит. Так?


- Ну, примерно так. Точнее, не состоит. "Все здесь", как вы выразились, это он сам и есть.


- Так, мы сейчас об этом еще поговорим, Боже. Но ответьте мне на совсем простенький вопрос. Зачем? Зачем все это? Континуум этот, Вселенная, вы, я, человечество, инопланетяне... Зачем? Кто это придумал? Вы, или настоящий Бог?


- Давайте сразу расставим все точки над "е", дорогой друг, в одном важном вопросе. Никаких инопланетян нет.


- Как - нет? Вы - шутите? Человечество, что - одиноко во Вселенной? А все те россыпи звезд, и все те галактики, что видны в телескопы, и которые не видны тоже - они что - пусты? Там что, нет разумной жизни? Как это возможно? Что, вероятность возникновения жизни настолько мала, что во всей огромной Вселенной имеется только одна ее реализация?


- Нет, Виталий, нет. Все совсем иначе. Во-первых, с вероятностями так не бывает. Если количество проделанных опытов велико (ну, например, равно числу землеподобных планет во Вселенной), то либо положительных результатов должно быть много, когда вероятность велика, либо ни одного, когда вероятность мала. Допустить же такое удачное совпадение значения вероятности с числом опытов, что имеет место единственная реализация - это равносильно тому, что признать наличие прямого распоряжения от Бога, чего вы, как материалист, просто обязаны не допускать. Но не это главное. Главное вот что. Ни о каких вероятностях в таком деле, как космогония, говорить не приходится. Надо говорить только о закономерностях. Возникновение жизни - закономерный этап существования материи. Прогресс - закономерное свойство жизни. Разум - закономерный продукт прогресса жизни. Но все эти закономерности проявляются отнюдь не многократно: все это происходит в рамках одного только человечества. Ничего подобного во Вселенной больше не существует.


- Как такое может быть, Саваоф Ильич? Что, кто-то запретил развитие жизни на других планетах? Уж не вы ли? По блату, так сказать, памятуя о своем происхождении с Земли в предыдущей реализации Вселенной?


- Нет, Виталий. Я ничего не запрещал. Просто Вселенная в том виде, как вы ее знаете - это такой же продукт развития человечества, как человечество - продукт развития Вселенной. Все явления Вселенной, включая внеземные объекты, существуют лишь постольку, поскольку человечество о них знает или может знать, и лишь в том объеме, знания о котором имеет или может получить человечество. В частности, вы ничего не знаете и никогда не узнаете об иных цивилизациях. Значит, этих цивилизаций нет на самом деле.


Я тупо смотрел на Саваофа. С одной стороны, он нес бред. С другой - мне нечем было крыть. И складывалось впечатление, что чем дальше, тем более безоружным буду я перед его простой логикой. Хотелось смеяться от ее простоты. И я бы засмеялся, но боялся захлебнуться в потоке вопросов, сотнями возникавших из каждого его очередного ответа.


- И что, значит, когда-то Земля покоилась на трех слонах, которые стояли на ките, и т.д. и т.п.? И была в центре Вселенной? А звезды были гвоздиками в сапфировом небосводе?


- Ну нет, конечно. Не надо буквально воспринимать детские и научно-популярные интерпретации древних космогонических теорий. Слоны, киты - это все беллетристика, бывшая таковой и во времена, когда она создавалась. А исследовательские умы всегда искали и находили материалистические, основанные на прямых наблюдениях, объяснения мироустройства. Вот они-то и соответствовали действительности, а действительность упрощенно соответствовала им. Причем чем в более древние времена мы углубимся, тем больше будет упрощение, поскольку исследовательский аппарат - разум - все менее развит, и, значит, менее точен. Соответственно, двигаясь вперед по оси времени, человечество приближается к истинной картине Вселенной, а Вселенная все больше соответствует вашим представлениям о ней. Но, повторяю, инопланетных цивилизаций нет, как нет.


- Так. А когда не было на Земле людей? Во времена динозавров? Какие космогонические теории определяли вид тогдашней Вселенной?


- Тогда точность вашего исследовательского аппарата, поскольку его вообще еще не существовало, была нулевой, и Вселенная обходилась без него. Она жила по законам, заложенным в нее мною.


- Сильно ли она отличалась от нынешней?


- Вообще не отличалась. С чего бы это ей отличаться? От того, что человечества еще не существует, знания, которые оно получит в процессе познания Вселенной, ведь не изменятся. Но инопланетных цивилизаций не было в ней и тогда.


- А почему? Разве не может произойти такое, что однажды, в процессе нашего познания, мы натолкнемся на чужих? Как вы тогда выкрутитесь?


- Не натолкнетесь. Все ведь очень просто. Вы можете познать лишь то, что целесообразно с точки зрения существования Вселенной, поскольку познаваемое всегда ей принадлежит. Нужны ли для той Вселенной, которую вы знаете, инопланетяне? Нет, конечно, не нужны. Вы сами - нужны, ибо вы наблюдаете и познаете Вселенную. А инопланетяне - нет, вы и без них отлично справляетесь. Поэтому их и не существует.


- Так, я устал, уважаемый Саваоф Ильич, от ваших игр разума. Меня всего несколько часов назад впервые пристрелили, я еще даже не привык, а вы грузите меня какими-то умственными выкрутасами. Я ужасно хочу есть и спать, извините. Но все-таки на главный вопрос мне ответьте: зачем? Зачем все это?


- Понимаете ли, Виталий, какая штука. Ответ на этот вопрос и прост, и сложен одновременно. Вот я сейчас вам на него отвечу, и вы принуждены будете согласиться. Но примириться с простотой этого ответа вы не сможете. Вам все время будет казаться, что в нем есть какая-то недосказанность. Вы будете хотеть более сложных объяснений. Более благородных, что ли. Вроде тех, что трава растет не потому, что она трава, а потому, что является звеном в пищевой цепочке, включающей корову и человека. Объяснение, что трава - это просто трава, а пищевым звеном она стала лишь в силу подходящих свойств (в отличие от камня, например), вас не устроит. И тем не менее. Ответ таков. Вселенная - полностью самозамкнутая система, во всех смыслах, какие только возможны. Она самозамкнута в пространстве, она самозамкнута во времени, и она самозамкнута в смысле целесообразности существования. Она самоцелесообразна. И это значит, что на вопрос "зачем?" надо отвечать так. Вселенная существует? Существует. Это существование должно быть представлено какой-то формой? Естественно, ведь само понятие "существовать" и означает, что то, что существует, имеет форму. Почему бы ей, в таком случае, не иметь форму континуума, который представляется наблюдателям сложнейшей системой сущностей и взаимодействиями между ними? А поскольку наблюдатели сами по себе являются продуктами этого самого континуума, то есть взаимодействующими сущностями (мы же часть Вселенной, правда?), то они самим процессом своего познания Вселенной строят ее же, Вселенную. А никакой внешней целесообразности существования Вселенной нет. Нет ничего такого вне ее, ради чего она была бы нужна. Вне ее вообще ничего нет. Все, абсолютно все - от вакуума до Бога - сосредоточено внутри нее. И, если вы хорошенько подумаете на эту тему, вы должны будете признать, что самоцелесообразность информационного континуума - единственно возможный вариант ответа на вопрос "зачем?", который может быть дан на основе того единственного очевидного факта, что Вселенная существует.


Саваоф помолчал, наблюдая произведенное впечатление. И потом добил:


- И вот что из этого следует, дружище. Будьте внимательны, я говорю сейчас самое важное. Вселенную построила рекурсия. Рекурсия! То, что уже построено, становится само строителем, и продолжает процесс строительства. Рекурсия - вот механизм строительства мироздания. Она везде. Она пронизывает все процессы. Вот вам простейший пример. Скажите, Виталий, может ли невообразимо сложное строение человеческого организма быть описано геномом и помещено в хромосомный набор одной-единственной клетки? Да никогда, там просто нет места для такого количества информации, не говоря уже о неочевидности процедур преобразования неспецифической формы ДНК в специфические формы органов тела! Возьмем, к примеру, мозг. Представьте себе даже не саму сложность мозга, а то, насколько она невообразима! Можете представить? То-то! И разве можно зашить информацию о каждом из миллиардов нейронов с тысячами его взаимодействий в какую-то там ДНК, как бы длинна она ни была? Нет! Так вот, в ДНК зашита не информация о структуре организма, а всего лишь стартовая информация для рекурсивного процесса, строящего организм. На каждом очередном этапе строительства, отнюдь не внешний по отношению к уже построенному механизм, руководствуясь записями в ДНК, надстраивает новое, а само это, уже построенное, опираясь на собственную достигнутую структуру, занимается дальнейшим строительством. Человеческий организм, как и любой другой - это саморазвертывающаяся, благодаря рекурсии, структура, а ДНК - лишь хранилище начального состояния, которое, конечно, требует неизмеримо меньшего объема запоминающего устройства, чем полное описание организма. И Вселенная - то же самое. Но об этом завтра.


Честно говоря, последний пассаж Саваофа я даже не стал пытаться осмыслить. Только запомнил, что рекурсия - это главное. Еще когда я учился в Бауманке, и предполагалось, что моим ремеслом будет программирование (в котором я не собирался хватать звезды с неба), рекурсивные решения представлялись мне чем-то особым, стоящим в стороне от общего набора программистских принципов и приемов. Процедура, вызывающая сама себя, позволяла решать весьма громоздкие задачи (вроде полного просмотра иерархических структур) изящно и компактно, не владея никакой информацией о задаче, кроме нескольких базовых принципов. Но, с другой стороны, от программиста требовалась особая тщательность в разработке решения, ибо малейшая ошибка приводила к тяжелейшим последствиям: вышедшая из-под контроля рекурсия мгновенно сжирала ресурсы системы и обрушивала ее.


Между тем Саваоф опять блеснул чудесами иллюзорного гостеприимства. На столе возник ужин, простой и вожделенный. Яишня на сале под зеленым лучком на чугунных сковородочках, сосиски, обжаренные кубики картошки, сок, семга ломтиками, салат, хрустальный графинчик. С которого мы и начали. Саваоф сказал тост.


- Виталий, - сказал он. - Вот мы тут с вами беседуем, и вы уже привыкли называть меня Саваофом Ильичом, а я вас - на "вы". А ведь согласитесь, ситуация, в которой мы с вами оказались, нетривиальная. Вы - тот самый человек, который заказал меня. Я - тот, кто построил Вселенную, в которой заказали вас. Мы - убийцы друг друга, Виталий (кстати, два - один в мою пользу, чтоб вы знали). Но с другой стороны, вы побратались со мной, тем, который существует в нынешней Вселенной. А я не дал вам раствориться после смерти в информационном континууме, призвал вас сюда и возлагаю на вас грандиозные надежды. Вот ведь как поворачивается жизнь, Виталий. И поневоле начинаешь сомневаться: а так ли все просто устроено, как я вам здесь рассказываю? Вот мы сидим здесь, выпиваем и будем сейчас закусывать, говорим разные умные слова... А, может быть, кто-то сейчас следит за нами извне, с доброй улыбкой, и мы для него - наивные или даже безмозглые кролики, объект эксперимента, а то и игрушка. Поверьте, я знаю про Вселенную все. Я не нашел в ней ничего, что говорило бы о внешнем присутствии, она полностью самодостаточна. Но вот ведь какое дело, Виталий. До тех пор, пока у меня будет повод произносить подобные тосты, я буду ощущать на себе чей-то внимательный и умный взгляд. Или наоборот, что равносильно. Так вот, Виталий, давайте выпьем за нас с вами. Ибо на нас с вами возложены ответственность и надежда. И мы должны быть достаточно сильны и достойны, чтобы их оправдать. За нас!


Мы выпили, и пока мы пили, начавший было кое-как укладываться в моей голове мир опять перевернулся.


- Э-э-э, Саваоф Ильич, - сказал я, не закусывая. - Да вы, оказывается, совсем не всемогущи...


- Ладно, бросай, Виталя, бодягу с этим дурацким именем-отчеством, - вдруг ответил мне Саваоф совершенно другим тоном, и тоже не закусывая, глядя в упор, глаза-в-глаза, как Мюллер Штирлицу в ответ на "хайльгитлер". - Хотел я тебя на расстоянии удержать, да вижу теперь: черта с два получится. Виталя, я все тот же Илюха, которого ты, скотина, заказал. И ведь в этот раз заказал бы тоже, гад, если бы не дефолт, и Крыша бы не гикнулась.


Я сидел с отвисшей челюстью. Водка весело разбегалась от пустого желудка к конечностям и мозгу.


Видя такое дело, Саваоф..., то есть Илья - конечно же, Илья! - намазал кусок хлеба паштетом, положил сверху веточку петрушки, сунул получившийся продукт через стол мне в мою безвольную руку, и разлил по второй.


- За тебя, Виталя. Царствие тебе небесное. И за победу. За нашу победу! - Илюху явно тянуло на цитаты из шпионских фильмов.


- Так, - наконец, обрел я дар речи, проглотив и закусив. - На колу мочало, начинай сначала. Так вы... ты Саваоф или Илья?


- Я Илья, Виталя. Илья. Сильно изменившийся, много поумневший, но все-таки Илья. Не тот, с которым ты побратался, но все равно Илья. Саваофом я тебе назвался в память об одном славном старикашке, пока надеялся, что удержусь на дистанции. А как водку разлил, понял - не получится. Может, он тоже и не Саваофом вовсе был, теперь уж не выяснишь. Ох, много он мне в свое время лапши навешал. И подставил капитально. Ну да я не в обиде. Я перед ним тоже в долгу не остался, а уж что взамен получил - то словами не описать. Ты знаешь, как это классно сидеть на берегу пустого океана, без единой искорки жизни в нем, и смотреть, как копируется первая самовоспроизводящаяся молекула. Триллионы кубометров воды, в них - только взвесь неорганики, вокруг вулканы, мутный воздух без кислорода, молнии бьют, кислотные дожди хлещут, скалы трясутся, волны - стенами, ураган, смерчи! А она, совсем маленькая, всего из нескольких десятков атомов, глупая, упала из облаков, и набирает в растворе вокруг себя такие же атомы, лепит из них свою копию. А та - свою. Рекурсия! Я визжал от восторга. Ешь, а то развезет!


- Уже, - сказал я, и принялся макать хлеб в желтки. - Так ты что, с самого начала здесь? С Большого взрыва? Он - тоже твоя работа?


- Не было никакого Большого взрыва. Завтра все расскажу. Давай еще по одной. Знаешь, как я по тебе соскучился, сволочь ты такая!


- Наливай. Я ни черта не понимаю. Ты из какой-то реализации? Из какой?


- Из предыдущей. Неудачной. Не выжила. Я один остался. А нынешняя - моя работа. Скажи, красиво получилось?


- Что красиво-то? Дефолт? Двадцать пуль в башку? А много их, реализаций, было-то?


- А черт его знает. Может, две. А может, они, реализации - это нормальный космогонический цикл. Тут я не силен. Внутри реализации про Вселенную все знаю. Почему погибла предыдущая и появилась нынешняя - тоже знаю. А вот откуда Саваоф со своей предыдущей появился - понятия не имею. Нету между реализациями никакой передачи информации, за исключением Создателя. Создателем предыдущей был Саваоф. Создатель нынешней - я. А вот кто будет создателем следующей - это я тебе не скажу. Это секре-е-ет.


И Илюха погрозил мне пальчиком. Я понял, что он уже слегка хорош. С двух рюмок. Правда, он почти и не ел. Потерял навык культурного употребления за миллиарды лет. Но вот только сейчас до меня окончательно дошло: да, это он, Илюха, собственной персоной. Столько раз я видел его в этом состоянии!


- Слушай, Илюха, так ты теперь - Бог? И ты - вечный? Сколько тебе мирр... миллиардов лет?


- Ну, Бог - не Бог, а кое-что полезное для Вселенной сделал. А лет мне, Виталя, ндцать миллиардов.


- Ндцать - это много! И как же ты столько прожил?


- А я - и есть Вселенная. Мы, вселенные, долго живем.


- И не скучно тебе было? Я бы повесился. Нашел бы у себя, вселенной, какую-нибудь шею, да и вздернулся.


- Ты че, дурак, что ли? Какой там скучно? Как один день пролетело. Знаешь, какая красотища! Сначала не было вообще ничего. Только я, и больше ничего. Даже пустоты. И я от нечего делать стал придумывать, как бы что-нибудь стало. Времени - вагон. Никто над душой не стоит, никуда не торопит. То есть, на самом деле, времени вообще не было. Оно потом появилось. А сначала надо было придумать главное, основы. Главным, естественно, придумалась информация. Ведь все в этом мире состоит из информации, это же очевидно, правда? Но ведь информация только тогда имеет смысл, когда ее кто-нибудь получает. Так придумалось понятие сущностей - вместилищ информации, и взаимодействий сущностей, то есть обмена информацией между ними. Потом я стал эти понятия детализировать. Попутно сформулировал великие законы сохранения информации, дуальности детализации, отсутствия бесконечности, материальности наблюдения. Определил понятие энергии как меры наблюдаемой информации. Кстати, разобрался с физическим смыслом формулы Эйнштейна. Ну, короче, однажды выяснилось, что на самом деле ничего я не придумываю, а движусь единственно возможным логическим путем. Одно открытие вытекало из другого однозначно, без вариантов. Если вдруг оказывалось, что на очередном шаге возникает несколько разных вариантов, я понимал, что недостаточно хорошо подумал, и, подумав еще немножко, находил единственный. И так шаг за шагом, детализируя придумываемые мной сущности и их взаимодействия, я строил все более сложную картину мира. Пока, опять же однажды, не сообразил, что мир живет без моих усилий. На полную мощь включилась рекурсия. То, что я придумал, точнее, вывел единственно возможным логическим путем, стало творить само. Взаимодействия стали самостоятельно упорядочивать сущности, между которыми они возникали. Точнее, это происходило с самого начала, - именно этот процесс я, еще ничего не сообразив, воспринимал как единственность вариантов моего выбора. Таким образом, я был лишь начальным толчком для создания Вселенной, дальше она формировалась сама, рекурсивно, назначая каждую вновь сформулированную сущность наблюдателем за остальными, а остальных - наблюдателями за ней. Я же оказался всего лишь самой первой наблюдающей и наблюдаемой сущностью. Мое безделье, и мое желание, чтобы хоть что-то было - вот единственный творческий акт во Вселенной. Все остальное - работа жестких закономерностей. Поэтому Вселенная в итоге получилась точь-в-точь такой, как она была в предыдущей реализации, с точностью до атомов, и поддерживалось это совпадение вплоть до последних десятилетий. Вот, и когда я понял, что Вселенная получается точь-в-точь такой же, я стал ждать появления тебя. Попутно, конечно, наблюдал, как она живет, наслаждался ее красотой. Но все равно хотелось дождаться тебя. Тем более что были у меня с самого начала некоторые подозрения, что однажды пути предыдущей и нынешней Вселенных разойдутся. Предыдущую-то Саваоф создавал, а нынешнюю - я. И, значит, где-то в условиях рекурсии есть разница, и она должна обязательно привести к расхождению. Что и произошло, как видишь. Теперь ты, а не я, получил пулю, и вот ты здесь. Так давай же выпьем, Виталя, брат мой, теперь за меня!


- Давай. А потом - опять за меня. Помянем.


- Вот, правильно. А потом - за меня. По очереди.


Я не стал спорить. Мы выпили сначала за Илюху, потом за меня, потом за того Илюху, что остался на Земле, потом за Саваофа из прошлой реализации, потом за меня из прошлой реализации, потом за какую-то Машу, потом еще за каких-то дорогих Илюхе людей, потом за Вайду. Яичница давно была съедена, Илюха разошелся, метал на стол всякие деликатесы, вроде фуа-гра, трюфелей, фугу, фондю, профитролей и еще чего-то с непременным наличием буквы "ф" в названии. Короче, мы набрались.


Набравшись, мы пошли спать. Создатель Вселенной и свежий покойник, в классической композиции трогательно заботящихся друг о друге пьяных, то есть в обнимку, брели по коридорам и лестницам старинного дома, больше поперек, чем вдоль, и орали песню со старого тухмановского винила: "И мы войдем вдвоем в высокий древний дом! Где временем уют отполирован!! Где аромат цветов - изысканным вином!!! Где смутной амброй воздух околдован!!!!" Дом подпевал нам наборным паркетом, подхлопывал ставнями стрельчатых окон. Снаружи разыгралось не на шутку. Свист черного ветра пробивался через волнистое старинное стекло, снег превратился в метущуюся дымку, неверный свет шандала в непослушных илюхиных руках мотал наши тени по резным панелям и гобеленам. К концу маршрута в шандале оказалась только одна свеча и, будь мы малость потрезвее, мы должны были бы заволноваться за пожарную безопасность. А в самом деле, интересно, если бы мы спалили этот дом и себя вместе с ним, что сталось бы со Вселенной?


Однако все кончилось хорошо. Спустя неопределенное время и неизвестное количество повторов про смутную амбру, мы доползли-таки до какой-то двери, которую Илюха посчитал достойной нашего внимания среди двух или трех десятков прочих уже минованных. Я держал шандал, а он, стоя на четвереньках, шарил под ковриком с резиновой надписью "Welcome!". Когда упорные поиски так и не дали ожидаемого им результата, он сказал "ах, блин" и толкнул дверь головой. Она распахнулась внутрь, и мы ввалились в темное помещение - Илюха на четвереньках, а я - наступая на него. Дверь захлопнулась за нами, загасив последнюю свечу, и мы оказались в полной тьме и тишине. Смолк даже вой ветра. Пахнуло жильем. Судя по звукам, Илья долго, при помощи стены, поднимался с четверенек, потом шелестел ладонью по обоям в поисках выключателя, бормоча при этом что-то про сюрпрайз.


Действительно, сюрпрайз получился. Когда наконец зажегся свет, обнаружилось, что мы в живописных позах расположены в прихожей Илюхиной квартиры. Я бывал здесь множество раз, и знал каждый крючок на вешалке.


- А? - радостно спросил Илья. - О-па! Поползли, еще покажу.


Мы с трудом протащились в кабинет, заставленный компьютерами. Илюха ткнул пальцем в монитор, на котором на черном поле висело одинокое окно с надписью: "m=08.2012 d=04". Как это бывает в пьяном виде, замечаешь детали, на которые по-трезвому не обратил бы внимания: на черном экране остался слабый жировой отпечаток илюхиного пальца.


- Запомни это, Виталя. Август две тыщи двенацтого. Плюс-минус четыре месяца. Запомни.


- Да знаю я. Конец света.


- Ни фига ты не знаешь, Виталя. Просто запомни. Все, пошли спать.


## Глава 6. Абсолютное программирование. Теоретические основы


Я проснулся в квартире Ильи, точно так, как когда-то, в прошлой жизни, собирался проснуться, чтобы приступить к исполнению придуманной нами тогда миссии.


То есть в состоянии сурового похмелья.


Деликатесы на букву "ф", которые Саваоф, он же Илюха, метал вчера на стол, оказались неважнецкой закуской.


Я лежал на кожаном диване в гостиной и взглядом мученика рассматривал потолок. Вспомнить, как и кто стелил постель, раздевал меня и укладывал, представлялось делом совершенно безнадежным. В центре огромного провала в памяти, выхваченная полем зрения, донельзя суженным вчерашним опьянением и сегодняшним похмельем, сиротливо маячила только одна картинка: серое окошко на экране монитора с надписью "m=08.2012 d=04". Бог просил запомнить - я запомнил.


На кухне забулькал и, щелкнув, выключился чайник. Боже хлопотал с завтраком. Предстоял трудный день, второй день игры в вопросы - ответы. Кое-что из вчерашнего по кускам всплывало в сознании. Предпоследним внятным впечатлением был наш громкий приход в квартиру Ильи, прямо из зимнего дома Саваофа. Последним - дата конца света. Застолье вспоминалось сильно эпизодами. Кажется, мы много пели, особенно на английском и украинском. Фугу ел один Илюха, я не решился, хоть он и показывал мне лицензию, напечатанную иероглифами.


Но вот что касается предшествовавшего разговора, то он отложился в памяти четко. Причем, пока мое сознание наливалось иллюзионным алкоголем, переваривало продукты его распада и спало невинным пьяным сном, заинтригованное подсознание рожало вопросы, как лосось икру. Вопросы уже распирали, оттесняя в сторону даже настырные явления абстинентного синдрома.


Под их напором я встал (правильнее было бы сказать "всполз"), сделал безуспешную попытку облегчить страдания душем, напялил заботливо приготовленную пижаму (нет, это все-таки не Илья!) и пошел на кухню.


Хозяин резал салат. На столе дожидалась страждущих покрытая инеем чекушка. Над распахнутом окном трепал занавески веселый морской бриз.


Морской бриз? На илюхиной кухне?


Я замер в состоянии, переходном от похмелья к восторгу. Вместо ожидавшейся черной, прошитой снегом, пустоты, вместо, на худой конец, банальной пыльной Москвы, из-за окна сквозь взлетающие занавески глянула на меня бирюзовым глазом маленькая лагуна в изумрудных ресницах и золотых веках, и принялась гонять по стенам отечественной (пусть и замаскированной евроремонтом) кухни райских солнечных зайчиков. Запахи йода и солнца смешались с запахами жареного хлеба, порезанных огурцов и очередной яичницы.


- А что, - сказал при моем явлении свежий, как нарезаемые им огурцы, Илья, бросая возню с салатом и сворачивая голову чекушке. - Кто сказал, что Богом быть трудно? Я вот, например, неплохо себе устроился, как полагаешь? Давай по капле, потом искупаемся - и за дела.


И мы "дали по капле", разом растворившей похмелье, заменившей его летящим сквозь сознание божественным шумом. И мы стоя закидали этот шум закуской. И мы перелезли через подоконник и побежали к кромке воды, отмечая свой путь скомканными пижамными составляющими, а также и трусами, проваливаясь в теплый песок ногами, живущими слегка отдельной от тела жизнью, как и положено в начальной стадии опьянения, особенно на вчерашних дрожжах.


Вода, видимая лишь благодаря отличию коэффициента преломления, приняв в себя тело, вытянула из него блаженство начинающего алкоголика и подменила блаженством утреннего купальщика в океане, в котором нет никого, кроме тебя, залившем мир, в котором никого нет, кроме тебя.


- Илюха! - спустя благословенные полчаса крикнул я прямо вверх, в топазовую стратосферу, бесстыдно вися звездой в самом центре лагуны, на дрожащей границе коэффициентов преломления, ощущая спиной возбуждающе тревожную синеву провала в кратер. - Ты что, все сто миллиардов лет вот так балдеешь?


- А то! Имею право! Я много страдал! - допрыгало откуда-то издалека по мелкой волне расходящихся от меня кругов.


- А девки у тебя здесь есть?


- У Бога все есть! Бог всемогущ!


- Я тоже хочу быть Богом!


- Будешь, Виталя!


Я перевернулся на живот, и, еле перебирая расслабленными конечностями, погреб на голос искать Илюху. Утреннее солнце плясало на воде джигу, ветерок трепетал в нависших листьях пальм, не нарушая тишины необитаемого мира, лучи подвижными столбами уходили вниз, в синеву кратера.


На Бога я наткнулся почти неожиданно, совсем недалеко от себя. Он лежал в воде вверх лицом, прикрыв глаза, как только что лежал я. Невысокое утреннее солнце досягало его голого тела, пробившись полосами через колеблющиеся расчески пальмовой листвы. Я повис рядом с ним вертикально, с некоторым страхом наблюдая свои укороченные преломлением ноги, свободно болтающиеся над бездной. Пробрало мурашками по коже: а вдруг оттуда, из синей глубины, сейчас выхватится длинное, страшное, миллионолетнее, тяпнет, и потянет под зыбкую границу жизни и смерти, вниз, в холодную синеву? Не в силах оборвать фантазию, я подтянул ноги и тоже лег на воду. Питающаяся растворенным солнцем и купальщиками синева осталась за спиной; полегчало. Я полностью расслабился в прогретом поверхностном слое, закрыл глаза, и через секунду тактильные, моторные, температурные рецепторы, лишенные привычного потока информации, предали тело блаженному обману, иллюзии плавного, перехватывающего дыхание, бесконечного, медленно вращающегося полета в ничто. Я готов был навсегда сорваться в этот полет, но удерживала, привязывала к реальности дрожащая тоненькая ниточка шума в погруженных в воду ушах.


- А хочешь, Виталя, фокус? - донесся через пение воды голос Саваофа.


Я открыл глаза и поднял голову из воды. В топазовом небе, прямо над нами, повисло бледным пятнышком единственное маленькое облачко.


- Только если не страшный.


Илюха ничего не ответил.


Кажется, я даже услышал щелчок выключателя, так резко изменился мир. Можно было бы сказать, что тьма обрушилась на нас, но это все равно предполагало бы процесс некоторой продолжительности. Однако никакого процесса не было: просто щелкнуло - и мы оказались во тьме, с тающими зелено-голубыми отпечатками бывших солнечных бликов на сетчатке. Когда пятна почти совсем растаяли, я увидел ночь.


Мы висели в центре космоса. Космос распахнулся, сверкающий, беспредельный, пахнущий погасшим костром одинокого древнего кочевника, шепчущий шелестом сандалий по истертому веками афинскому мрамору, холодящий пальцы даже сквозь толстые перчатки тяжелого амальтейского скафандра. Глядя вверх, в бездну бездн, в святилище демиургов, в высшую цель всех целей, в бесконечный родной дом, в несчитанное поле сверкающих надежд во тьме заповедного ужаса, хотелось собрать в легкие весь, какой есть, воздух, и орать все, какие есть, матерные слова, не в силах больше никак выразить тоску одиночества и восторг всесилия, отраженные во взгляде смотрящей на тебя Вселенной.


Вокруг нас в успокоившейся воде лагуны распахнулась навстречу небу вторая половина космоса.


Обе разделялись лишь висящей в пустоте черной полоской берега, да неровным двойным рядом черных пальм и их отражений. Пространство меж стволами было засеяно звездами, такими же крупными и ясными, как в зените.


И в самом центре самого совершенного в мире мироздания, состоящего только из воды, звезд и пальм, меж верхней, холодной, и нижней, теплой, его половинами, помещались два голых человеческих тела, зависшие друг подле друга, раскрытые навстречу двум безднам.


- И увидел я, что это хорошо! - тихо сказал Илья звездам.


Мир был неподвижен, прост, рационален, стационарен, тих. Даже метеоры не тревожили грандиозную картину.


И в этой неподвижности я не то чтобы увидел периферийным зрением, а, скорее, ощутил влажной кожей виска недалекое плавное движение.


От одной из пальм отделился черный, как все материальное в этом мире, силуэт. Я еще не успел испугаться (всколыхнулись детские впечатления от "Робинзона Крузо"), как понял: силуэт женский. Несколько звезд на далеком горизонте погасли, а потом опять зажглись, но погасли еще несколько, и тоже зажглись, и по тому, как изысканно пресекался звездный свет, шедший сюда, к этой лагуне, тысячелетия, только ради того, чтобы на мгновение быть перехваченным нагим бедром, иссякнуть матовым бликом на теплой коже, и снова возродиться в перекрестии ног, и снова иссякнуть, я почувствовал: она спускается к воде.


И еще от одной пальмы отделился тонкий силуэт. И еще, и еще... Я услышал слабый плеск воды, принимающей в себя тела, неторопливые, ленивые разговоры, щекочущий смех.


Женщины пришли купаться нагишом под звездами, как делали это всегда, испокон веков. Это ведь главная цель их существования, то, ради чего они придуманы Богом: выйти на берег, под возбуждающе обширный звездный купол, сбросить с себя все до нитки, войти в теплую воду: мягкое - в мягкое.


Они приближались. Их было много, может быть двадцать, или даже тридцать. Пионервожатые? Тьфу, черт, о чем это я, откуда тут пионервожатые! Две из них с шумом, с разбегу, нырнули, пошли вперед, наискось по лагуне, сильными, профессиональными гребками, соревнуясь, - наверное, спортсменки. Кто-то остался плескаться на мелководье. Несколько принялись гоняться друг за дружкой в салочки, там, где по колено, поминутно с хохотом обрушиваясь в воду в тучах черных брызг. Многие же вышли на глубину, оттолкнувшись последний раз от быстро уходящего вниз песчаного дна, и, еще не видя нас, поплыли в нашу сторону в прогулочном темпе, лениво разводя турбулентную воду.


Я впал в тихую панику. Безлунная ночь, маленькая лагуна, два голых мужика посередине, три десятка голых женщин со всех сторон, и деться некуда! Хоть ныряй вниз! До скандала - секунды!


Неминуемое тут же и случилось.


- Ой, девочки! - раздалось с берега, - смотрите, что я нашла! - Хрипловатый низкий голос заметался по воде, отразился от ночного неба.


Одна из прелестниц, дура, стояла на берегу, в свете звезд, вся такая длинноволосая, с такими темными сосками и пупком - йэх! - и примеряла к себе то ли мои, то ли виталины пижамные штаны.


- Ой, - почти сразу же раздалось откуда-то из-за моей спины. И еще раз: "Ой!"


Это "спортсменки", пару раз измерив маленькую лагуну по хордам, решили-таки пройти ее по диаметру.


Если бы подо мной была земля, я бы уже был где-нибудь на переходе от коры к мантии.


- Девчонки, а мы тут, между прочим, не одни! - радостно оповестила окрестности одна из "спортсменок".


- Плывите сюда! Что покажем! - подхватила вторая с теми же интонациями.


- Чур, они наши! Мы первые нашли! - проявила деловую хватку первая.


- Чур, мой кучерявенький! - перешла к конкретике вторая.


Нашего мнения, похоже, никто спрашивать не собирался.


Ночь ожила шлепками ладоней по воде. Наши две панически озирающиеся головы (в круговой обороне, спиной к спине) на водной глади - да теперь и не такой уж и глади, - стали фокусом центростремительного движения во тьме для множества тел, - упругих, покрывшихся пупырышками интереса и возбуждения, обтекаемых вихрящимися щекотными струями во всяких-разных ложбинках и ямочках... Беготня по мелководью и возня в песке на берегу прекратились, весь заинтересованный пионервожатский контингент быстро подтягивался к середине лагуны.


- Илюха, что творится-то? - прошептал я, стараясь, чтобы меня расслышал только товарищ по несчастью.


Ответить Илья не успел.


- Ой, - взвизгнула подплывшая в авангарде какая-то из конкуренток наших первооткрывательниц. - Они живые! Мальчики, вы откуда?


Девушка то ли была любознательнее своих подруг, то ли слишком быстро плавала, то ли не умела тормозить в воде; как бы там ни было, она с ходу, не дожидаясь ответа, врезалась в меня.


В темноте меня обдало сразу всем, чем может обдать человека в такой ситуации: жаром, холодом, брызгами, прикосновениями ладоней черт знает в каких местах, феромонами дыхания, текучей волной длинных волос в воде, скольжением груди по груди и живота по животу. Я в ужасе ухнул под воду.


Когда, нахлебавшись соленого, но кое-как оторвавшись на допустимое приличиями расстояние, я вынырнул чуть в стороне, на поверхности уже пыталась торжествовать справедливость.


- Анька, наглая, а ну в очередь, мы первые их нашли! - кричали в два голоса "спортсменки", по-прежнему державшиеся парой. Поскольку я, плохо ориентируясь в происходящем, вынырнул прямо рядом с ними, они обе сразу перешли от заявки к реализации своих прав, и я получил двойную порцию прикосновений и скольжений тел, гибких и твердых, в отличии от разбитного анькиного.


Остальные собравшиеся плотным кругом пловчихи уже оттаскивали наглую Аньку от Ильи, которого она вот-вот собиралась исследовать так же плотно, как только что занималась мной.


- Так, девушки, спокойно! - вдруг возвысил голос Илья. - Ну-ка возьмите себя в руки! Что, мужиков голых не видели, что ли?


- Ой, девочки, пропустите, дайте посмотреть! Я не видела! - раздалось в ответ из вторых рядов, отставших в гонке и только-только подгребших к нашей возбужденной группе.


Ответом были гвалт, смех, шум, брызги, мельтешение рук, лиц, коленок и грудей в поднятых волнах и звездном свете. Прозвучало слово "жребий". "Спортсменки", несогласные с такой несправедливостью, плотно блокировали меня - свой законный трофей - с двух сторон, прижавшись мускулистыми телами и синхронно дыша мне в уши. Вырваться от них я даже не пытался - это вам не Анька, целым не отпустят. Было в моем унизительном положении и преимущество: больше не требовалось применять усилий для удержания на воде, так что обе руки можно было использовать для спасения всего ценного, что еще пока у меня оставалось. Это было непросто: "мой зебб вел себя как сумасшедший", как по таким случаям говаривала за своих героев в своих сказках Шехерезада.


- Тихо, девки! - заорал Илья. Героический звук, которого я никак не ожидал от своего скромняги компаньона, испуганно метнулся к пальмам в надежде на эхо, но пролетел через их редкий заборчик и, в ужасе сам от себя, унесся в океан.


Наступила тишина. Только из задних рядов раздалось восхищенное "ух, ты!" и скептическое "смотри-ка, горластые попались!".


- А ну, быстро отпустили моего товарища! - бодро принялся развивать ненадежный успех Илюха. - Виталя, греби сюда, сейчас будем очередь регулировать! Никакого произвола, строго в установленном порядке! Все останутся довольны! Главное - справедливость! Каждый имеет право! Все по-честному!


Под потоком неопровержимых аргументов "спортсменки" нехотя, с явственно ощутимым сожалением, но так же синхронно, как, видимо, делали все и всегда, отпустили мое помятое тело, отчего оно опять ухнуло под воду. Девушки, достали меня на поверхность, поддержав под локотки, и терпеливо дождались, пока я откашляюсь и решусь бросить самозащиту, чтобы грести сам. Отплывая по направлению к Илье, я ощутил разочарованное скольжение по коже четырех надежных, умелых ладоней, от груди, через весь трепещущий организм, до самых кончиков пальцев.


Я добирался до Ильи, как утопающий до спасательной станции, в полной тишине, сопровождаемый множеством заинтересованных темных взглядов. Хотелось плыть долго-долго, потому что чувствовалось: ничего еще не кончилось, все только начинается, и чем кончится - пока не понятно. Возможно, ничем хорошим.


Однако проплыть два метра - это очень недолго. Я оказался около Ильи, полностью деморализованный, без единой мысли в голове, все еще весь в ощущении скользящих по телу рук.


А кстати, Илья ведь Бог. Он только что при мне выключил день и включил ночь. Не говоря уже о том, что сама лагуна создана им, а, возможно, и эта развеселая голая компания. Что ж он, из такого дурацкого положения нас не вытащит? И что ж, в самом деле, будет очередь устанавливать? А с другой стороны, почему бы и нет?


И тут включился свет.


Стало ли от этого легче? Не сказал бы. Но свет был очень, невероятно, невыразимо красив.


Он включился внизу, в бездне кратера. Что служило его источником? Да и имелся, ли он, источник? Может быть, теплым желто-зеленым цветом светилась сама вода, когерентно, как в лазере, перебрасывая немногочисленные электроны своих простых молекул по переплетенным орбитальным уровням?


Глубоко-глубоко, на неизвестно какой глубине, сиял туман, и из него исходил вертикальный неподвижный столб света размером ровно с нашу лагуну. Он так и проходил сквозь и мимо нас, сгрудившихся в ее центре, ограниченный ее берегами (словно у лагуны и не было никакого пологого песчаного дна), и уходил дальше, вверх, сужающимся в перспективу конусом, к погасшим в его сиянии звездам.


В этом свете вода, державшая нас, стала совсем невидима. Я огляделся и увидел множество нагих женских тел, чудесных женских тел, восхитительных женских тел, разных женских тел, висящих в невидимой воде вокруг и переплывающих с места на место, чтобы занять лучшую для обзора и демонстрации позицию, и в самом деле демонстрирующих нам с Илюхой всю непостижимо экономную и роскошно расточительную фантазию природы, умудряющейся в стандартном, казалось бы, сосуде человеческого существа, ни разу не повторившись и не устав, выказывать гамму цветов и форм, каких не побывало в палитрах всех художников и на постаментах всех скульпторов мира за всю историю человечества.


"Спортсменки" оказались миниатюрными, узкобедрыми и по-женски плечистыми близняшками, загорелыми до черноты, стрижеными под мальчишек.


Все еще удерживаемая подругами наглая Анька в идущем снизу свете стала (как почему-то и представлялось сразу) платиновой блондинкой с длинными, по пояс наверное, прямыми волосами, колыхающимися вокруг нее, как русалочьи. Выяснить, настоящая она блондинка или нет, не имелось ровным счетом никакой возможности. А ее выпуклости, имея нулевую плавучесть, возмущенно колыхались при усилиях вырваться из объятий еще двух блондинок, одной настоящей, а другой - нет. Подсвеченные снизу, так что тени странно, как на фотонегативе, ложились на их лица, опутанные анькиными волосами, все молчаливые участники борьбы чем-то напоминали беднягу Лаокоона с сыновьями. Увидев, что я их разглядываю, он разом прекратили борьбу, но друг дружку не отпустили.


Оглядываясь, я любовался открывшимся зрелищем. Волшебный свет и волшебная красота собравшихся здесь лишенных одежд женщин стоили друг друга.


И они так же пялились на меня. Все до единой, все два, или три, или даже больше, голых десятка. Разглядывали с головы до ног, всего, не оставляя ни клеточки, не обласканной взглядом.


Вообще-то надо было бы прикрываться в соответствии со сложившейся веками традицией. Но это было бы очень смешно, так как руки были заняты поддержанием плавучести, и, попытайся я поймать сразу двух зайцев, красота и торжественность момента (даже несмотря на не унимающееся естественное физиологическое проявление) были бы напрочь разрушены всеобщим хохотом. А разрушать не хотелось. Хотелось наоборот, созидать, хоть что-нибудь. Жизнь, например. Причем срочно. Я ощутил себя Адамом в райских кущах, застывшим меж мгновением, даровавшим ему красоту Евы, и мгновением, когда лицемерие религиозных догм вселило в него стыд наготы.


Из подводного тумана глубоко под нашими ногами вырывались и плыли вверх, подгоняемые световым давлением, миллионы разноцветных искорок. Проходя через границу между водой и воздухом, прикасаясь к голой гладкой коже, пробираясь в волнах волос купальщиц, они вспыхивали на мгновение, и дальше быстро уносились вверх, облегченные от высвобожденной энергии, не встречая больше сопротивления воды, исчезали в невообразимой высоте в конусе луча. Вся взволнованная поверхность лагуны блистала маленькими разноцветными вспышками, покрытая ими, как пленкой. Так же поблескивали и женские тела. Искорки зацеплялись в изгибах форм и складках кожи, прорисовывали подвижные, изгибчивые неоновые линии, похотливо скапливались в особо привлекательных местах. Но задерживались ненадолго, отправляясь дальше в свой вертикальный полет.


К нам же с Ильей они прилипали, и никуда больше не отправлялись. Так что спустя совсем короткое время наши тела оделись в тончайшие комбинезоны, ничего не скрывающие, но умопомрачительно сверкающие. И я понял, что мне уже не надо тратить усилий, чтобы удержаться на воде. Нечувствительный комбинезон все настойчивее тянул вверх, подталкиваемый снизу желто-зеленым лучом, и вот его тяга стала уже настолько велика, что я, взглянув в глаза окруживших меня женщин, вместо интереса, любви, надежды и обещания, увидал в них тоску, разочарование, грусть и обиду. "Куда же вы, мальчишки? Зачем? Мы были бы счастливы вместе!" - тихо шептали нецелованные губы.


Мы вышли из воды и вознеслись над ней, блистая одеждами ихтиандров.


Мы поднялись над радужной лагуной. Над маленькой беззащитной группкой нагих, брошенных и обманутых нами женщин. Капли соленой воды срывались с пальцев наших ног и возвращались вниз, в оставленный нами, удаляющийся кружок неразрядившегося тепла и несбывшихся надежд. Встречаясь со спешащими вслед за нами искорками, они вспыхивали, оставляя за нами два тонких мерцающих следа.


Когда лагуна внизу превратилась в гладкое ярко-зеленое пятнышко, и не стало видно ничего, кроме него одного, луч погас, и вместе с ним погасли наши "комбинезоны". Мы оказались одни в космосе, голые и все еще мокрые, летящие куда-то с неизвестной мне скоростью (а может быть, висящие на месте). Космос стал теперь весь настоящий - и сверху, и снизу, и вокруг: звездная сфера.


Илья с интересом посмотрел на меня:


- Ну все, Виталя, успокаивайся уже. Все кончилось. Ну, как тебе гурии?


Спохватившись, я закрылся руками. Возбуждение исчезло мгновенно, как давеча исчезло похмелье.


- Ах, блин, Илюха, так это все твои шуточки? Ну, ты даешь!


- Тут все, Виталя, мои шуточки.


- Так это, значит, были гурии? Те самые, что шахидов ждут?


- Ну, те, или не те - какая разница?


- Ну как какая. Жалко девчонок. Я чуть не расплакался, когда мы их продинамили. Дать бы тебе в рожу, Господи, за такие шуточки. Я уж про себя не говорю, а я ведь тоже все за чистую монету принял.


- Да ладно, брось. У них в жизни все хорошо. Ну, разумеется, настолько, насколько в жизни бывает хорошо. Ну, то есть в том смысле, что жить - вообще хорошо, какова бы она, жизнь, ни была. Жить - в любом случае лучше, чем не жить. По крайней мере, если живешь, так хоть что-то понимаешь. А если не живешь - одна пустота. А для них это был просто сон.


- Сон?


- Ну да, сон. Женщины же, когда спят, видят сны. Почему бы им ни увидеть красивый сон про купание в раю и двух возносящихся ангелов. Не все же мучиться в снах отражениями земных забот. Проснутся - будут целый день под впечатлением. Будут задумываться, невпопад отвечать на вопросы. Маленький кусочек счастья.


- Так что, у них там, на Земле, ты говоришь, все хорошо?


- С точки зрения Бога - безусловно, да. А с точки зрения человека - по-разному. Мы, люди, слабы, повседневные мелочи отнимают у нас радость жизни как таковой.


- Темны слова твои, Боже, и пугают. Ну и какие же мелочи отнимают радость жизни у вот той, например, наглой красавицы Аньки, которая меня облапала?


- Она - бомжиха на Голицынском полигоне, бутылочница - самая низшая каста. Опустилась на самое дно, ниже - только небытие. Днями ковыряется в мусоре, на ночь травит остатки мозга паленкой. Больна всеми болезнями, какие только есть на свете. Ею брезгуют даже такие же, как она. Ну ты представляешь, как она выглядит на самом деле. И вот какой себя во сне видит...


- А те близняшки, "спортсменки"?


- Тут история, достойная индийских фильмов. Почти. Родились в захолустном городишке. Мать, никому неизвестная женщина, рожавшая по-срочному, сняли с поезда, без документов. Умерла при родах. Одну отдали в дом малютки, а другую подложили женщине, ребенок которой погиб из-за ошибки акушера. Хотели скрыть. Ну и, в общем, все удачно получилось, скрыли. Так что спортсменки твои выросли, даже не подозревая, что у каждой есть сестра. Та, которая попала в дом малютки, живет сейчас в Англии, в хорошей богатой семье. Удочерили ее еще в младенчестве. А вторая работала "плечевой", ну знаешь, которые с дальнобойщиками ездят, убили ее пару лет назад, и в лесу закопали. Так что ты видел сон той, которая теперь англичанка, и не знает, что она на самом деле русская.


Я пришел в ужас.


- И что, ты всех таких там подобрал?


- Что значит - "таких"? И что значит - "подобрал"? - Илья был возмущен. - Если ты имеешь в виду, что все женщины, которые там были, несчастны, то это глубоко не так. Там несчастных-то, по большому счету, ни одной нет. И никого я там не подбирал. Я же сказал: им приснился сон. Вот видел там темненькую такую, худенькую? Дочка крупного бизнесмена. Судьбу ее, правда, тебе знать незачем, но сейчас она совершенно счастлива. Так и слава богу! Или вот еще там одна была, ты ее не успел заметить. Трое детей, прекрасный, заботливый, верный муж, вполне обеспеченная жизнь. Только одна проблема: муж немного ограничен и чуть-чуть ханжа. Так что она за всю свою жизнь ни разу, - представь, ни разу! - не испытала оргазма. И даже не имитировала никогда, мужу ничего такого не требуется. И даже не верит, что такое возможно, и понятия не имеет, как это бывает. Но, слава богу, она счастлива, дай бог другим хотя бы так. Или вот была там одна писательница детективов. Ты ее имени не знаешь, она негр, работает на другую, которая с именем. Выдает по роману в месяц, получает немного, но на жизнь хватает, выматывается правда, спит мертвецки, этот сон у нее чуть не первый за пять лет. Тоже счастлива, ребенка растит, подруги приличные. Короче, гурии как гурии, и нечего мне тут выговаривать. Обычные земные русские женщины. А ты чего хотел, резиновых кукол? Роботов? Голландских проституток?


А в самом деле, чего это я? Сам же девок просил! И с кем бы мне должно было стать хорошо? С куклами? Да, прав Илюха, тысячу раз прав.


- Ну ладно, проехали. А что теперь мы с тобой делаем? И почему мы, в конце концов, голые в космосе?


- Вот опять ты, Виталя, глупый вопрос задал. А, впрочем, я же обещал не делить твои вопросы на глупые и умные. Все правильно, глупых вопросов вообще не бывает. Бывают только глупые ответы. Но только не тот, который я тебе сейчас дам. Даю. Ты что, хотел предстать перед Вселенной в трусах в горошек? Или в малиновом пиджаке? Или в пижаме? Нет уж, дружок, перед Вселенной человек может предстать вот только так, в чем родила мама. Согласись?


- Хм... Но все равно, непривычно как-то. Что люди о нас подумают?


- Плюнь пока на людей. Пред тобой - Вселенная! Ты, кстати, хотел Луну посетить. Так на же тебе Луну.


Звездная сфера вдруг крутанулась вокруг нас, слив звезды в длинные линии (а может, это мы кувыркнулись в ее центре), и, когда оборот закончился, оказалось, что мы вдвоем, все такие же голые, зависли в нескольких метрах над лунной поверхностью. В том, что это Луна, сомневаться не приходилось: над недалеким неровным горизонтом черное небо в бисере звезд, растерявших блеск, украшал знакомый с детства глобус. Прямо под нами, упершись амортизированными опорами в продавленный грунт, стояла осиротевшая тридцать лет назад посадочная ступень "Аполлона-11". Пыль вокруг нее была истоптана ребристыми подошвами лунных ботинок Армстронга и Олдрина. Невдалеке лежал американский флаг.


- Смотри-ка, непорядок, - сказал Илья. - Флаг упал! Давай-ка поднимем.


Вы когда-нибудь летали во сне? Конечно, да. Наверное, люди по-разному летают во сне. Наверное, кто-то поднимается в облака и парит как птица, кто-то плавно и безвредно для себя прыгает с крыш домов. У меня полеты во сне всегда представлялись как невысокие, но вызывающие неуемный восторг подъемы. Главная причина восторга заключалась в моем личном маленьком открытии: я находил во сне какой-то особый способ внутреннего усилия, сделав которое, напрягшись и сосредоточившись, я оказывался способен, в отличие от пораженных окружающих, уменьшить свой вес, постепенно довести его до нуля, потом, еще чуть повысив внутреннее напряжение, приподняться над землей, и, тщательно контролируя равновесие, выйти над головами людей на уровень второго этажа, потом к верхушкам деревьев, потом к крышам домов, и затем так же осторожно, постепенно снимая напряжение, опуститься на землю. Я всегда ясно понимал, что дело происходит во сне, но был твердо уверен, что могу запомнить усилие полета и способ его применения, чтобы потом, проснувшись, воспользоваться им в реальной жизни. Правда, это знание парадоксально сочеталось с существовавшей на втором плане уверенностью, что ничего запомнить не удастся: сон - это не жизнь. Проснувшись, я никогда даже не пытался повторить опыт полета наяву, твердо зная, что жизнь - это не сон. А может быть, зря? Может быть, надо было хотя бы встать на весы, вызвать в себе память о чудесном усилии, напрячься, и стрелка весов дрогнет? И того, упорными тренировками, развивая открытый навык, я смог бы постепенно довести-таки стрелку весов до нуля?


Я почувствовал, что я помню то вызывающее восторг усилие. Оно очень простое, ничего придумывать и тренировать не надо. Просто сейчас надо направить его вниз, и все. Я напрягся, сосредоточился, и тело послушно двинулось вниз, в обход посадочной ступени, к лежащему на грунте флагу. Илья двинулся за мной. Так мы и опустились, и откуда-то с бугристой лунной равнины, перепрыгивая по валунам, к нашим ногам, как верные собаки (бедная Вайда!), примчались две тени.


Тени? Так мы что, материальны? Голые, на Луне, в безвоздушном пространстве, прожигаемом Солнцем и вымораживаемым космосом?


- А почему бы и нет? - ответил Илья моим мыслям, и я сразу поверил, что ничего необычного не происходит. Да, голые, да, в космосе, да, без воздуха. Самое обычное дело.


Лунные первопроходцы то ли ошиблись, то ли схалтурили, втыкая флагшток в рыхлый лунный грунт. Он не простоял и тридцати лет, а мог бы простоять тысячи или даже миллионы. Завалился, вывернув маленькую серую горку праха.


Я с некоторой опаской ступил на поверхность голой ногой. Под весом тела стопа ушла в поверхностный слой, выдавив между пальцами колбаски, точно как наша родная грязь или украинский чернозем после дождя. На ощупь грунт оказался мягкий, как пыль, и теплый. Понятное дело, что будь я обычным человеком, я бы так не стоял: терминатор был очень далеко от этих мест, и температура пыли давно перевалила за сотню.


- "Маленький шаг человека и огромный шаг человечества", а? - не упустил возможности поиздеваться Илья.


Он тоже прилунился, и мы принялись бродить по окрестностям, стаскивая к флагу камни подходящих размеров. Впрочем, "бродить" - это неправильное слово. Ходьбы как таковой не получалось: простой шаг легко подбрасывал на высоту нескольких метров тело, весившее здесь чуть больше десятка килограмм. Американцам в свое время ходилось здесь куда проще: их прижимали к Луне тяжеленные скафандры. Особую пикантность зрелищу (найдись у него зрители) придавала суровая мужская нагота, дававшая о себе знать при наших нелепых подскакиваниях в темпе рапидной съемки. В общем, нахохотались мы от души, лунные равнины никогда не видели и больше не увидят ничего подобного.


Однако приспособиться удалось довольно быстро: мозг научился рассчитывать силу толчка так, чтобы в один прыжок долетать до заинтересовавшего камня, и в один же возвращаться с ним обратно. Изрядно затоптав следы американских сапог своими босыми ступнями, мы собрали небольшую, но устойчивую горку булыжников, которой и укрепили флагшток. Будем надеяться, теперь - на миллионы лет.


- Илюха, слушай, - вдруг осенило меня. - Что ж мы наделали! Сюда же когда-нибудь доберутся, вот паника-то будет! Мы же затоптали здесь все! Земная наука рухнет нафиг!


- Эх, Виталя. За это можешь не волноваться. Топчи сколько угодно. А, впрочем, здесь мы уже наследили достаточно. Полетели-ка, знаешь, вот куда. Тебе понравится.


Перемещение произошло мгновенно. Мы очутились в очень странном месте.


- Ну-ка, отгадай с трех раз, где мы? - спросил Виталий.


Я огляделся. Звезд не было. Верха и низа не было. Вокруг была кромешная тьма, только одно направление было занято плоским кругом, слабо светящимся голубым: в центре - поярче, по краям - послабее. Смутно чувствовалось, что круг огромен, но насколько - сказать невозможно, как и хотя бы приблизительно прикинуть, на каком расстоянии от нас он расположен. Не с чем сравнить, не за что зацепиться взглядом.


- Диаметр - около тысячи километров, - подсказал Илья. Голос его очень странно звучал в удивительной тишине, к которой почему-то напрашивался эпитет "кромешная". Явственно ощущалось, что звук уходит в пространство, не встречая никаких препятствий на тысячах километров. - Ну что, можешь сказать, что где мы?


- Ого. Понятия не имею. Сдаюсь. Ну и где?


- Мы с тобой, Виталя, в самом центре Луны, в точке либрации. Луна внутри полая. А круг, который ты видишь - это внутренний лунный океан. Именно благодаря ему Луна повернута к Земле всегда одной стороной. Когда-то она, конечно, крутилась, но приливное притяжение Земли, перегонявшее океан по внутренней поверхности, тормозило ее вращение, нагревая воду, пока Луна вообще не остановилась, то есть период ее собственного вращения не сравнялся с периодом вращения вокруг Земли. Сейчас океан весь собрался в направлении Земли, лишь немного прецессируя под притяжением Солнца. Глубина в середине - километров сто пятьдесят. Это, кстати, обычный механизм для планет и планетоидов, расположенных одной стороной по отношению к центральному телу системы. Внутри Меркурия так же, например.


- А светится почему?


- Хемилюминисценция. Химия все никак не угомонится. Раньше ярче светилось. Кстати, здесь есть атмосфера, довольно плотная. Между прочим, вот тебе и объяснение известному эффекту сейсмической аномалии Луны: стенки полого шара, которым является Луна, являются прекрасным сферическим волноводом для сейсмических волн. Стукнешь в одном месте по поверхности - и жди; волна обежит шарик и вернется, почти не затухнув. Ну что, куда еще отправимся?


- Хочу черную дыру посмотреть. Говорят, их в космосе должно быть видимо-невидимо. Даже в Солнечной системе.


- Сильно преувеличено, дружище. Черных дыр на самом деле очень и очень мало. Скажем так: по одной на галактику. Ну, может, чуть-чуть больше.


- Постой-постой, Илья. Как это: по одной? Ведь при каждом взрыве сверхновой должна образовываться дыра. Разве нет? Что, в каждой галактике только по одной сверхновой?


- Нет, Виталя, сверхновых вспыхивает много. Ты даже не представляешь себе, насколько много. Но черные дыры, которые образуются при этом, очень недолговечны. Живут от нескольких секунд до нескольких лет.


- Илья, ты меня просто с толку сбиваешь! Как черная дыра может жить несколько секунд? Ведь сжатое вещество, гравитация в котором превысила силы отталкивания, упадет в себя и никогда уже не вырвется вовне? Дыра должна жить вечно!


- Ну, положим, существуют теории, предполагающие, что черные дыры все-таки не вечны. Испаряются, например, разбрасывают вакуумные пары элементарных частиц... Однако даже эти теории неверны. Все гораздо проще. На самом деле никакое вещество никогда не достигает горизонта событий, даже инициирующее, направленное вовнутрь имплозивным взрывом сверхновой. Горизонт событий - это такая же практически недостижимая граница, как скорость света в вакууме. Вещество может лишь вечно асимптотически приближаться к ней по сужающейся спирали, увеличивая скорость падения до максимальной, все той же скорости света в вакууме. С вытекающими отсюда релятивистскими эффектами - ростом массы и замедлением времени. Только до этого дело не доходит, Виталя. Еще задолго до того, как скорость падения вещества в дыру окажется сколько-нибудь релятивистской, оно сожмется в столь плотный и столь высокоэнергетический поток, что, сталкиваясь само с собой и нагреваясь при этом, будет целиком преобразовано в излучение. Которое благополучно покинет окрестности черной дыры: ведь это все происходит намного выше горизонта событий, из этих областей свет спокойно уходит.


- Опаньки! Нет, постой, Илья, а как же то излучение, которое при этом будет направлено в сторону дыры? Его-то она проглотит? Я так понимаю, что это половина всей массы падающего вещества? Может быть, его окажется достаточно?


- Да ничего подобного. Во-первых, излучение, направленное в сторону дыры, будет натыкаться на слои вещества, успевшие упасть ниже, нагревать их, и уже от "их имени" отправляться во все стороны, то есть, главным образом, опять за пределы дыры. Учти также эффект гравитационной линзы, каковой является дыра. Большая часть излучения, даже будучи направлена в ее сторону, отклонится ее гравитацией и будет отброшена в космос. И только совсем малая часть пробьется на самый нижний уровень зоны столкновений. И тут кванты окажутся в совсем странной ситуации: дыры-то на самом деле нет! Все тяготеющее вещество находится для этого излучения на внешних уровнях! Пройдя через пустое пространство внутри сферы столкновений, оно нагреет падающее вещество на другом радиусе, со всеми вышеописанными вытекающими. Таким образом, так и не состоявшаяся дыра быстро выжжет падающее в нее вещество и целиком отправит его в окружающее пространство в виде излучения. Единственным условием сколько-нибудь продолжительного существования черной дыры (точнее, объекта, стремящегося ею стать, но так и не достигающего ее состояния), является ее постоянная подпитка веществом извне, причем дебет источника вещества должен быть достаточно высок, адекватен продукции излучения в зоне столкновений. Во Вселенной не так много мест, где существуют подходящие условия. Центры галактик, с их высочайшей концентрацией звезд и межзвездного вещества - практически единственное такое место. Ну и, наконец, согласись, что черная дыра принципиально не может быть черной. Наоборот, это всегда крайне ярко светящийся объект. Как только его яркость падает - дыра исчезает.


- Черт возьми, Илья! Ты в своем репертуаре! Ты что, собираешься разрушить мое мировоззрение? А новое взамен дашь?


- Эх Виталя. Где-то я уже это слышал. Впрочем, кажется, я все где-то когда-то уже слышал. Появится ли у тебя новое мировоззрение, зависит только от тебя. Кстати, знаешь, почему галактики имеют такую странную форму? Спиральные, например, напоминают водоворот?


- Почему?


Я совсем забыл, что все последнее время мы так и оставались внутри Луны.


Вместо ответа Илья сменил экспонат. Миллиардолетняя статическая картинка - чернота вокруг и голубая линза лунного океана вдали - мгновенно исчезла, вместо нее появилась совершенно иная. Вокруг по-прежнему разливалась почти полная чернота, лишь кое-где нарушенная бледно светящимися, на грани видимости, пятнышками. Но с одной стороны сферу обзора теперь заняла гигантская спиральная галактика, видимая слегка под углом. Выпуклое ядро сияло почти нестерпимо. Чем дальше от центра, тем слабее становилось сияние, постепенно сходя на нет, заливаясь мрачными пятнами пылевых туманностей, прерываясь в волновых структурах рукавов, размазываясь по плоскости на периферии. Отдельные звезды с такого расстояния, конечно же, разглядеть не представлялось возможным, они сливались в общий туман, неравномерно плотный, отмеченный пятнами яркости в местах звездных скоплений.


- Наша? - догадался я.


- Точно. Ты второй, кто ее отсюда видит. Ну, может третий. Ну что, какие будут версии, почему она похожа на водоворот?


- Боже, можно я на все твои дальнейшие вопросы буду отвечать "не знаю"?


- Ладно, дозволяю. Слаб человек разумом, что поделаешь. Да потому что она и в самом деле - водоворот! Звездоворот, точнее. Звезды в галактике движутся отнюдь не по круговым, и даже не по эллиптическим орбитам. По спиралям! По очень пологим, но все-таки спиралям. И всасываются ее центром, черной дырой, которая посередине, и питают ее. Когда-нибудь всосутся все, и Галактике придет конец. Вся превратится в излучение. Ну и центральная черная дыра в тот же миг прекратит существование.


- А что же заставляет их двигаться по спиралям? Почему бы им не двигаться по эллипсам, как завещал великий Кеплер?


- Молодец, Виталя, хороший вопрос. Может быть только одна причина, почему они тянутся к центру. Постоянный рост тяготеющей массы центральной области. Спросишь, откуда он берется? Так ведь звезды падают в дыру, вот ее масса и растет. Они бы, может, и не падали бы, так и крутились бы по кеплеровским орбитам, только на подходах к дыре они - уже не звезды. Во-первых, там их такое столпотворение, и орбиты так перемешаны во всех плоскостях, что происходят постоянные столкновения. Но главное - не это. Главное, что они, даром что сами горячие, еще и нагреваются излучением дыры. И, естественно, взрываются. Так что внутри галактического ядра, вокруг дыры, огромная область расщепленной, перемешанной материи, сотрясаемой непрерывным катаклизмом и пожираемой дырой. В этой области застревает и излучение самой дыры, за пределы галактики вырывается лишь малая его часть. Вот и происходит непрерывный рост, точнее, концентрация массы центральной части галактики, к которой подтягиваются все новые и новые жертвы с периферии.


- А почему галактика - это плоская спираль? А, кстати, далеко не все галактики спиральные!


- Еще один вопрос в десятку! Зачет вам, дорогой ученик. Так все же очень просто. Чем быстрее вращается центральная дыра, тем более плоской и спиральной получается галактика. У быстро вращающейся черной дыры зона столкновений падающего вещества сосредотачивается за счет центробежных сил в районе экватора, значит, именно в плоскости экватора образуется наиболее интенсивное излучение, нагревающее окружающие звезды, создающее из продуктов их распада массивный аккреционный диск перемешанной материи. К его плоскости и подтягиваются периферийные звезды, их орбиты, даже первоначально расположенные поперек, постепенно прецессируют к плоскости галактики под совместным действием притяжения диска и других звезд. А уж рукава - это результат обычного волнового процесса, который мы можем наблюдать в сливном отверстии любой ванны.


- Блин, Илюха, как все просто! А что же наши-то?


- А Вселенная вообще проста, Виталя. Вашим до этой простоты еще расти и расти. Еще понапридумывают всяких сложностей. Вернее, могли бы понапридумывать. Ну, давай теперь ты спрашивай!


- Вот, я со вчерашнего дня заготовил кучу вопросов. Сейчас завалю, не отвертишься. Все расскажешь!


- Конечно, расскажу. Все как на духу!


- Ну слушай. Ты вчера сказал, что Большого взрыва не было. А что было? А если не было, то что такое красное смещение, и что такое реликтовое излучение? И как вообще образовалась Вселенная? И я ничего не понял, причем здесь ты, хоть ты и пытался объяснить! И что это за разные реализации Вселенной? И почему мы одни во Вселенной? И что ты там за великие законы понапридумывал? И что это за информационный континуум, и как из него все получилось? Вот. Это для начала.


- Так ты, Виталя, значит, мало что понял из моих вчерашних объяснений? - засмеялся Илья.


- Если честно - ни черта не понял. Ты и сам это знаешь.


- Ну что ж. Пора объяснить тебе устройство Вселенной.


Галактика исчезла. Погасла разом, как выключенная лампочка. Одновременно пришло чувство непривычной стесненности. А, ну да, я оказался одет! Отвык совсем, целый день бегая голым по Вселенной. Немного покоробило, что одеждой оказалась та самая джинса, в которой я остался в гелендевагене, ну да дырок от пуль и крови нет, уже хорошо. Я вспомнил, что и вчера я был в ней, когда появился в библиотеке саваофова дома. В джинсе и в плаще. Оригинально. Тогда, правда, разглядывать себя было некогда, слишком много всего сразу навалилось.


Мы снова, как вчера, сидели друг против друга в библиотеке. Горели все те же свечи (те есть другие; те-то мы вчера спьяну порастеряли), все тот же снег бился в окно (ну, снег-то тут, похоже, всегда один и тот же). Я машинально оглянулся. Мой черный плащ по-прежнему висел на вешалке у двери, из которой я здесь впервые появился.


- Да отвяжись ты от этого плаща, Виталя. Это была моя прихоть. Ностальгия по плащам, если хочешь. Слушай про устройство Вселенной, не отвлекайся. В кои веки слушателя нашел, а то все один да один. Придумаешь какую-нибудь красоту, а поделиться не с кем. Вы ж там, на Земле, народ неблагодарный, заботы о себе не цените!


Я уже привык к чудесам. К хорошему быстро привыкаешь. Во всяком случае, возникший на столе из ничего чайный набор с традиционными, похоже, в этих местах плюшками, не вызвал никаких иных чувств, кроме радости накупавшегося и налетавшегося организма при виде горячего и вкусного.


- Понимаешь, какая штука, Виталя, - продолжил начатый разговор Илья, разливая заварку (как само собой разумеющееся после возвращения из межгалактической пустоты). - Ваши космогония и космология, если вы их все еще способны различать, безнадежно заблудились, и им уже не суждено выбраться на торную дорогу. Вы бредете по ухабам натяжек и додумок, уже не помня, откуда и зачем вышли, и не представляя, куда вам надо идти, и надо ли вообще идти хоть куда-то. Возможно, вы хотели бы остановиться, отдохнуть, или даже вообще забросить бесплодные скитания, но и этого вам не дано: неумолимый прогресс, существующий помимо вашей воли, подбрасывает со все возрастающим темпом все новые и все более сложные задачи, и их надо обязательно решать, потому что как никогда ранее, не то что остановка, а даже и промедление равносильны смерти.


Вы попали в коварную ловушку, силок, поставленный на вас Вселенной, - продолжил Илья, сделав паузу, чтобы я успел достичь нужной степени испуга (не иначе, как у Карнеги приемчиков нахватался). - Может быть, вам и повезло бы однажды выбраться из него, но у вас уже нет времени. Да и будь оно у вас, чтобы выбраться, вам пришлось бы применить титаническое усилие, наперекор себе и итогам жизни поколений разрушить вплоть до фундамента гигантское здание вашей науки, и начать строить его сначала, с белого листа, с проекта.


В чем состоит суть этой ловушки, ты сегодня поймешь. Пока давай поговорим о проекте.


На самом первом его листе, начни вы строительство новой науки, вы должны были бы крупными буквами написать всего два слова: "информационный континуум", или вообще "ИК", как я тебе уже говорил. И все. Этот лист так и останется навсегда таким, он навечно будет в самом низу всего грандиозного проекта; ИК - это фундамент фундаментов, самое низкоуровневое понятие во Вселенной. Весь остальной проект будет постепенной, последовательной, скрупулезной детализацией, уточнением, конкретизацией этого самого общего понятия, подъемом вверх, на все более конкретные, все более сложные уровни. Детализация проводится дискретно, по шагам. Каждый шаг - это разбиение какого-нибудь получившегося на предыдущих шагах общего (для данного шага) низкоуровневого понятия ровно на два более конкретных, высокоуровневых. Причем критерием для такого разбиения всегда является какое-либо понятие, уже включенное в проект на более ранних этапах детализации. Последнее, если подумать, очевидно, ведь на момент выполнения этого шага ничто, кроме уже проделанных шагов, еще не определено.


Почему, кстати, детализация выполняется ровно на два? Это очень просто. Мы же говорим об элементарных, неделимых шагах детализации. С этой точки зрения критериальное понятие может использоваться только так: к одному из двух получившихся в результате детализации высокоуровневых понятий оно применено, а к другому - нет. Да оно и понятно. Детализировать низкоуровневое понятие на меньшее, чем два, число высокоуровневых (то есть на одно), глупо: просто в таком случае надо назначить низкоуровневое этим самым высокоуровневым. А попытка детализировать на число, большее, чем два, например, на три, сразу вызывает вопрос: а почему не на четыре? Ведь в таком случае что-то же должно определять количество экземпляров продукта? И это значит, что мы просто не достигли элементарности детализации, надо нырять глубже - и мы получим искомую дуальность.


И это я называю великим Законом Дуальности Детализации, ЗДД.


На первый взгляд, ЗДД в практических, сколько-нибудь сложных случаях, неприменим. Так, как я его описал, он действует на таких глубинах действительности, что никаких интеллектуальных мощностей не хватит, чтобы корректно разобрать все практические шаги детализации. Можно ли представить, сколько нужно их нагромоздить, чтобы дойти от понятия ИК до, допустим, человеческого мозга?


Однако ЗДД не был бы всеобщим, если бы он действовал только на самом элементарном уровне. Нет! Дуальная детализация пронизывает всю иерархию понятий Вселенной. Да по-другому и быть не может, ибо на то она и иерархия: если на каком-то ее уровне общее понятие разделилось на два более детальных, то из этой точки разойдутся две ветви, которые так и будут существовать отдельно одна от другой на всех более высоких уровнях. Дуальность вездесуща! У нас два полушария мозга, каждое - со своей функциональностью. Симметрия нашего тела двусторонняя. Сколько-нибудь высокоорганизованные живые существа двуполы. Электрический заряд имеет два знака. Опять же, вещество и антивещество. Элементарные частицы имеют одновременно волновую и корпускулярную природу. И так далее, и так далее.


В связи со сказанным, ЗДД становится мощным инструментом познания. Вот простой пример. Науке известны фундаментальные физические взаимодействия: гравитация, электромагнитное, сильное и слабое. И это значит, что раз их не два, а четыре, то Единая Теория Поля, примени мы к ней ЗДД, должна была бы представлять собой описание трех шагов детализации. Сначала общее понятие "единое физическое взаимодействие" делилось бы по какому-то критерию на каких-то два более детальных, а уже потом каждое них делилось бы еще на два, уже нам известных, итого - четыре. Заметь, кстати, что электромагнитное взаимодействие делится еще на два, опять же в соответствии с ЗДД. В общем, для создания Единой Теории Поля нужно совсем немного: правильно подобрать критерии детализации для трех вышеназванных шагов.


Чтобы все окончательно стало понятно, проиллюстрирую сказанное самыми первыми шагами детализации, с которых я начал создавать Вселенную.


Первый шаг: понятие ИК разделяется на два: сущности и взаимодействия между ними. ИК - это, как мы понимаем, информация. Значит, такое его деление логично. Как я уже говорил: сущности - это хранилища информации, а взаимодействия - это обмен информацией между ними.


Следующий шаг - детализируем понятие "сущность" по критерию "взаимодействие". Получаем два высокоуровневых понятия: "сущности взаимодействующие", и "сущности не взаимодействующие ". Другими словами - "совокупности сущностей" и "сущности как таковые".


То же самое проделаем с полученным на первом шаге понятием "взаимодействие", детализировав его по критерию "сущность". Получаем два новых понятия: "взаимодействия между сущностями" и "взаимодействие взаимодействий между собой", инвариантно к взаимодействующим сущностям.


Дальше - больше. В "совокупностях сущностей" по критерию "взаимодействие между сущностями" рассматриваем "сущности в их взаимодействии между собой в составе совокупностей" и собственно "взаимодействующие сущности в составе совокупностей, инвариантно к их взаимодействиям". А по критерию "влияние взаимодействий друг на друга" рассматриваем "сущности, взаимодействующие с учетом влияния других взаимодействий" и "сущности, взаимодействующие без влияния других взаимодействий".


А, например, в "сущностях как таковых" по критерию "взаимодействия между сущностями" рассматриваем "внешнее представление сущности в ее взаимодействиях с другими сущностями" (программист скажет: открытые свойства и методы класса) и "внутреннее содержание сущности" (программист скажет: защищенные свойства и методы класса). А вот по критерию "влияние взаимодействий друг на друга" детализировать "сущность как таковую" не удастся, это тупиковая ветвь иерархии понятий Вселенной.


И так далее. Пока, как видим, речь идет о весьма абстрактных вещах. Но, надстраивая их иерархию все более и более детальными понятиями, мы со временем дойдем и до таких, которые представляют собой реальные, знакомые нам по материальному миру объекты: физические величины, элементарные частицы, тела, космические объекты, живые существа...


- Илья, - прервал я размахавшегося руками Создателя. - Что-то мне кажется, в твоей концепции наличествуют дырки. Вот, например, понятие "измерение". Как я понимаю, оно детализируется отнюдь не дуально. Измерений-то у нас три! Да плюс еще время!


- Нет, Виталя, ошибаешься. Тут ты просто путаешься в понятийном аппарате. Детализации подвергаются не формальные названия, а реальные явления материального мира. Нет такого явления - "измерение". Есть объекты с нулевой размерностью, одномерные, двумерные и трехмерные. Это объекты, находящиеся не только на разных уровнях детализации, но даже и на разных ее ветвях, пусть и близких друг другу. Например, двумерные и трехмерные объекты расходятся на шаге детализации, критерием для которого выступает наличие взаимодействия частей объекта в пространстве. Пространство вполне может выступать критерием детализации на этом шаге, потому что оно - сущность более низкого порядка, оно уже содержится в иерархии. И оно изначально трехмерно, других пространств у нас нет. В этом пространстве существуют и нульмерные, и одномерные, и двухмерные, и трехмерные объекты.


- Хм. Выкрутился. Почти. Слушай, Илья, а как же быть со всеми прочими измерениями, которых всего то ли одиннадцать, то ли тринадцать?


- Вот! - Илья многозначительно поднял палец. - Именно в этом и состоит коварство ловушки, в которую попала ваша наука. Однажды сойдя с правильной дороги (или вообще никогда не бывав на ней), вы вынуждены постоянно искать все новые, все более сложные объяснения наблюдаемым вами явлениям, про которые вы вдруг выяснили, что они противоречат тому, что уже вами, как вам кажется, познано...


- И вы их находите!!! - заорал вдруг Илья, и с размаху вдарил ладонью по столу. Ложки в подскочивших стаканах согласно звякнули. Язычки пламени свечей затрепетали вместе с ними, и несколько долей секунды метались в сомнениях - погаснуть или таки снова разгореться.


- Захотите, - Илья подождал, пока все успокоится, - и обнаружите, что измерений на самом деле пятьдесят семь! И эксперименты подтвердят вашу гипотезу! И подберется для нее адекватный математический аппарат! И вы будете с успехом пользоваться им, и даже получать полезные прикладные результаты (чем, например, атомная энергия не полезный результат ваших предыдущих ошибок?!), до тех пор, пока не окажется, что очередной эксперимент потребовал, чтобы измерений было семьдесят одно. И вы снова найдете адекватный математический аппарат, и снова будете довольны!


Дальше Илья продолжил уже совсем спокойно. Но то, что он сказал, поразило меня в самое сердце, как написали бы в каком-нибудь старинном трактате, из тех, что заполняли полки по стенам библиотеки.


- А все дело в том, дружище, что вы сами - часть информационного континуума. И все ваши потуги познания, поскольку сами по себе являются, как и все в этом мире, взаимодействием сущностей, на самом деле кроят и перекраивают под себя иерархию понятий ИК, воспринимаемую вами. То есть вы сами в процессе своего познания, делая ошибки, творите для себя ошибочную Вселенную, которая в угоду вам подтверждает для вас ваши ошибки, и позволяет вам делать все новые и новые, все дальше уходя в бездну невежества.


- Так что же делать, Господи!? И как так может быть?! Что, от того что мы придумаем семьдесят одно измерение, перекроятся все галактики?


- Делать уже нечего. Поздно. А было бы время - я уже сказал: вернуться к началу и начать все заново. Что касается галактик, им наплевать, что вы там напридумаете. Но подтверждения своим любым, самым дурацким идеям, вы в них всегда гарантированно найдете.


- Илья, ты уже в который раз твердишь, что все пропало, и поздно, и конец всему. Что происходит?


- Это я тебя, Виталя, готовлю к твоей миссии. Но пока ты еще не готов, терпи. Всему свое время. Немного осталось. Пока же давай продолжим про Вселенную. Ты хотел узнать все о Большом взрыве.


- Ладно, потерплю. Валяй про Большой взрыв.


- О, Большой взрыв - это песня! Кантата! Симфония! Я наслаждаюсь всякий раз, как думаю о нем! Он - одно из красивейших ваших заблуждений, на котором построена вся ваша современная наука, от физики элементарных частиц и теории вакуума до концепции Бога. Причем все, буквально все вокруг орет вам, визжит в уши: не было никакого Большого взрыва и не могло быть, никуда Вселенная не расширяется, и никогда она не была сингулярностью, но вы с ослиным упорством громоздите нелепость за нелепостью друг на дружку, строите из них невероятно, возмутительно нелепое, ужасающе уродливое здание, хотя и сами уже в ужасе от его уродливости, но ведь Большой взрыв - это теперь ваша аксиома, он незыблем! Попробуй кто-нибудь посягнуть на него: толпы апологетов пронесутся и втопчут в пыль! Я подозреваю, что кое для кого там у вас Большой взрыв стал поважнее Иисуса Христа, и кое-кто даже готов пожертвовать вторым ради первого!


- Так что, Илюха, не было, что ли, никакого Большого взрыва?


- Дубина! А я ради чего тут распинаюсь?


- Сам такой. А что было-то? Объясни толком.


- А ничего не было подобного взрыву. Вселенная стационарна в том смысле, что никуда не расширяется и не сокращается. Она имеет фиксированный объем и фиксированное время существования, но не имеет границ ни во времени, ни в пространстве.


- Ах да-да, ты же говорил: она самозамкнута во всем, в чем только можно. А почему? И что значит - "самозамкнута"?


- Самозамкнута, Виталя, потому, что есть второй великий закон, который я тебе сейчас открою: Закон Сохранения Информации, он же ЗСИ. Он гласит, что количество информации во Вселенной фиксировано. Это значит, что информация никогда не исчезает бесследно, и никогда не появляется ниоткуда. Она только переходит из одних форм в другие.


- Ну да! А когда Шекспир писал "Гамлета", он что, не новую информацию создавал? "Гамлет" что, был до него где-то написан, он его только на бумагу переложил?


- Если хочешь - да, хоть тебе и будет трудно в это поверить. К моменту написания "Гамлета" в черепе Шекспира уже содержался орган чрезвычайно сложной структуры, и по нему была распределена некая исходная информация. Этих двух обстоятельств в совокупности оказалось совершенно достаточно для написания "Гамлета". Допустим, Шекспир в момент начала написания пьесы потерял бы всякую связь с внешним миром. То есть в его распоряжении остался бы только его мозг в достигнутом состоянии. И что, он не написал бы этого "Гамлета", дай бог им обоим здоровья? Да без проблем! Мозг, пользуясь только своей структурой и исходным состоянием, построил бы пьесу, что он, как мы знаем, и сделал. Причем в этом процессе поучаствовала бы, естественно, и обсуждавшаяся ранее рекурсия: каждое новое состояние, достигнутое мозгом в процессе творчества, являлось бы исходным для дальнейшего строительства пьесы. Так что творческий акт, за который мы почитали написание "Гамлета", представлял собой лишь перевод уже существовавшей на тот момент информации - структуры и состояния мозга - в форму текста пьесы. Кстати, бесконечно более примитивную, чем содержание мозга, ее породившего. Итого: никакой новой информации создано не было.


- А ведь ты лукавишь, Илюха. Отсутствие притока информации извне еще не значит, что новая информация не была создана. До Шекспира "Гамлета" никто не читал, а после - он разошелся в миллионах экземпляров. Разве это не означает, что "Гамлет" был именно создан?


- Упорствуешь в своих заблуждениях, сын мой? Смотри же, воздастся тебе, раскаешься, да поздно будет! Во-первых, количество экземпляров, в которых разошелся "Гамлет", значения не имеет. Копирование не увеличивает количество информации (ну разве что информацией как таковой является число копий, но это уже - другая история). Ну посуди сам: допустим, некий режиссер захочет поставить спектакль. Какую бы из миллионов идентичных копий "Гамлета" он ни взял, спектакль у него получится точно такой же. И, значит, любая копия - это та же самая информация, а не другая.


Однако Илья упорно уходит от доказательства невозможности создания информации творческим усилием! Все вокруг да около, а главного - избегает. Похоже, тут у него дырка в защите. Надо дожимать.


- Ладно, допустим, с копированием все так, - перешел я в наступление. - Теория информации, как я помню, на тех же идеях базируется. Но давай вернемся к процессу создания информации. Пример с "Гамлетом", конечно, сложноват, на нем ничего не докажешь. Упростим его до элементарной задачки. Допустим, у нас есть три неких ячейки, расположенных в один ряд и представляющих собой трехзначное двоичное число. И есть два электрона, помещенные в две ячейки, допустим, в первую и вторую. И тогда получается, что в целом наша конструкция представляет нам десятичное число "три".


- Та-а-ак! - Илюха в восторге потер руки. - Великолепно! Продолжай!


При этих его словах уверенности во мне поубавилось. План моей атаки похоже, был ему уже понятен. Да кой черт, он же мои мысли читает! Не, ну и что, атака-то от этого не страдает. Пусть читает, сколько хочет. Но раз он так обрадовался, то, значит, защита ему уже известна... Ладно, поехали дальше.


- Ну так вот. Допустим, электрон из второй ячейки переместился в третью. В результате мы получили, что рассматриваемый нами регистр, как помнит каждый программист, кроме оторванных поклонников визуальной парадигмы, стал содержать число "пять". Вуа-ля, как говаривал мне один человек! Создана новая информация! Из ничего! Получай, фашист, гранату!


- Виталя, - осторожно сказал Илья. - А что сталось с числом "три", которое раньше было в этом регистре?


Но меня так просто не возьмешь:


- Исчезло в никуда! Число "три" исчезло, а число "пять" появилось! Это разные числа, между ними разница в два очка! Вот эти два очка - и есть новая информация! И коту под хвост весь твой ЗСИ!


Илюха был преисполнен сарказма:


- А скажи Виталя, тебя не напрягает, что оба числа - и "три", и "пять", - представлены одним и тем же скупым набором средств - тремя ячейками и двумя электронами?


- А с чего это меня должно напрягать?


- Да с того самого, дружок, что ты путаешь содержание информации с ее количеством. Содержание-то ее изменилось, согласен. Но количество-то осталось тем же самым! Ты не сможешь спорить с этим: три ячейки и два электрона, именно они определяют количество информации в твоем примере. Вкупе с изменившимся содержанием, это и есть стопроцентная иллюстрация Закона Сохранения Информации: информация никуда не исчезла и ниоткуда не появилась, она лишь перешла из одной формы - числа "три" - в другую, равную ей по количеству: число "пять". Теперь повтори этот свой пример в нужном порядке несколько триллионов раз, и, как ты говоришь, "вуа-ля": готов "Гамлет".


Я сидел с отвисшей челюстью. Мир вокруг рушился. Как же так? Люди пишут книги, стихи, музыку, картины, создают науки, религии, спорят о жизни, ищут аргументы, творят, в общем... А никакого творчества на самом деле и нет? Никто из самых великих творцов и мыслителей за всю историю человечества на самом деле не создал ни грана новой информации? Ради чего, например, Христос взошел на крест, если все его учение от начала до конца - лишь уже имевшаяся до него информация, преобразованная в другой вид?


- Ну не надо, не надо таких сильных разочарований, мой друг, - откровенно веселился Илья. - Ты просто запутался в терминологии. На самом деле вам, людям, важно именно содержание, а не количество информации. Просто у вас ограниченные познавательные способности, вы не можете знать все и вся, поэтому оперируете не самой информацией, а ее содержанием. И с этой точки зрения все становится на свои места: ваше понятие творчества соответствует способности человека изменять содержание информации так, что она воспринимается вашим слабым мозгом как новая информация. Хоть с точки зрения Вселенной никакая она и не новая. Ну что, полегчало?


Ненамного, но и в самом деле полегчало.


- Ну тогда, пока совсем не полегчало, буду добивать, напрягись, - Илья стал опять серьезен. - Мы подошли к самому главному. Спасибо тебе за пример, он как раз кстати. Обратил ли ты, Виталя, внимание на вот какое обстоятельство? Ты сам пронумеровал ячейки двоичного регистра так, чтобы, перемещая в них электроны, получить числа "три" и "пять". А если изменить нумерацию ячеек, оставив электроны там, где они и есть, то получатся совсем другие числа, правда? Например, число "три" можно будет интерпретировать как число "шесть". И в связи с этим мы выходим на важнейшую, фундаментальнейшую тему в Теории Абсолюта: необходимость Наблюдателя.


- Ах, это ты мне сейчас Теорию Абсолюта излагаешь? - сообразительно вставил я.


- Именно! - не изменив серьезного тона, ответил Илья. - Именно ее. Так вот, запомни: все наши рассуждения об информации в соответствии с этой теорией имеют смысл лишь постольку, поскольку для этой информации есть некто, кто ее получает и интерпретирует. Если никто не получает информацию, то ее на самом деле и нет. Вот какая интересная штука, Виталя, получается. Ты наблюдаешь двоичный регистр в своем примере, и только поэтому имеет значение, как там в нем расположены электроны. Не было бы тебя - и никакого смысла этот регистр бы не имел, а, значит, его и не было бы вовсе. Пользуясь обобщением, уже испробованным нами на "Гамлете", скажу тебе так: вы, человеки, наблюдаете Вселенную - и только поэтому она для вас и существует. Не было бы вас - не было бы и Вселенной. Можно еще так сказать, чуть-чуть углубившись (и, кстати, возвращаясь к обсуждению коварной ловушки, в которой оказалась ваша наука): какой вы наблюдаете Вселенную, такова она и есть. Наблюдаете вы ее, нагромоздив ошибок, - такой она вам и прикидывается, подтверждая эти ошибки.


Более того, - продолжил Илья, - понятия Наблюдателя и Наблюдаемого - это всеобщие понятия, они касаются не только людей. В каждом взаимодействии любых двух сущностей Вселенной каждая из них выступает для другой Наблюдателем и Наблюдаемым, а само взаимодействие - это ни что иное, как обмен информацией между ними двоими. И только в силу этого взаимодействия эти сущности существуют друг для друга. Итак, каждый акт взаимодействия двух сущностей, даже самый простейший, например, изменение расстояния между ними по причине их инерционного движения, это - в теории Абсолюта - акт обмена информацией. Не говоря уж о более сложных случаях, например, гравитационном притяжении.


Все сказанное можно выразить совсем просто, но фантастически красиво. То, каким Наблюдаемая сущность представляется Наблюдателю, равно зависит как от Наблюдаемой сущности, так и от Наблюдателя. Это значит, что одну и ту же сущность один Наблюдатель воспримет в каком-то одном виде, а другой - совсем иначе. Для каждого из них, вполне возможно, она будет иметь совершенно разный вид! Если у них примерно одинаковые способности к познанию (ну, например, они оба - люди), тогда этот вид для обоих Наблюдателей будет похож. А если Наблюдатели сильно разные, то и выглядеть для них эта сущность будет сильно по-разному. Например, и ты, и Луна являетесь Наблюдателями для галактики Андромеда. Но для Луны она представляется совсем иначе, чем для тебя.


- Ну, этого последнего твоего пассажа, Илья, я вряд ли постигну. Во всяком случае, пока не стану Луной. Но что касается деления на Наблюдателей и Наблюдаемых, то, при всей вроде бы логичности этих умопостроений, скажи мне, пожалуйста, какова их практическая ценность?


- О-о-о, Виталя! Их практическая ценность абсолютна! Если бы вы захотели построить свою новую науку о Вселенной, вы только тем и занимались бы, что делили сущности на Наблюдателей и Наблюдаемых, и подбирали бы для каждой такой пары Формулу Познания, позволяющую определить количество информации, получаемой Наблюдателем от Наблюдаемой сущности, и учитывающую как свойства Наблюдаемой сущности, так и свойства Наблюдателя при выбранном способе наблюдения. А так - набрели на одну формулу Эйнштейна, и устраиваете вокруг нее ритуальные пляски. А это - всего лишь Формула Познания для случая, когда Наблюдателем для сущности выступает вся Вселенная, а способ наблюдения (он же вид взаимодействия) - аннигиляция. В ней, как и во всякой другой Формуле Познания, два параметра: один определяет собственное количество информации в наблюдаемой сущности при данном способе наблюдения, - это, очевидно, масса, - а другой - способность Наблюдателя познать Наблюдаемую сущность, - для Вселенной это, естественно, квадрат максимальной скорости. Вот и весь ее простой физический смысл: формула Эйнштейна позволяет определить количество информации в материальном теле с точки зрения Вселенной. В обиходе - полную энергию тела.


- Ну, с массой более-менее понятно. А почему квадрат? И почему именно скорости света?


- Хороший вопрос. Дело в том, что максимальная скорость, она же скорость света в вакууме, является фундаментальной константой, значение которой однозначно характеризует нашу Вселенную. Наряду со всеми прочими мировыми константами - временем жизни Вселенной, ее размером, постоянной Планка, гравитационной постоянной, массой вещества во Вселенной и так далее. Все эти константы - суть производные от одной-единственной, главной константы: количества информации во Вселенной. Так вот, полное познание любого материального тела Вселенной-Наблюдателем происходит всем ее объемом (отсюда первый множитель - максимальная скорость) в течение всего времени ее существования (это второй множитель, тоже максимальная скорость). Отсюда и квадрат. Можно называть эту величину "апертурой Вселенной", она характеризует ее как Наблюдателя при аннигиляции материальных тел.


- Так, Илья. Сказать мне тут больше нечего, и спорить не о чем. Верю каждому твоему слову. Дальше можешь просто вещать, поверю всему. Расскажи про самозамкнутость.


- Ну, это очень просто. Как я уже говорил, Вселенная имеет ограниченный объем, но не имеет границ. Это может быть возможно только в том случае, если она самозамкнута в пространстве. Если бы не существовало Закона Сохранения Информации, то ты мог бы проделать такой эксперимент: снарядившись в дальний путь, выбрать какое-нибудь одно, совершенно любое, направление в пространстве, и отправиться по нему, никуда не сворачивая. И через вполне определенное время ты окажешься в той же самой точке Вселенной, из которой стартовал.


Аналогичный смысл имеет самозамкнутость во Времени: оставаясь на одном и том же месте и просто ожидая, через некоторое, вполне определенное время, ты бы оказался в той же самой точке на шкале времени, и увидел бы там себя, сидящего в ожидании себя.


- Постой-постой, Илья. Беру свои слова назад насчет веры каждому твоему слову. Это что же получается, нарушение причинности? Я смогу стать своим папой? Не слишком ли круто взнуздываешь?


- Никакого нарушения, Виталя. Дело в том, что из Закона Сохранения Информации вытекает одно вполне очевидное следствие: Закон Отсутствия Бесконечности. Все просто и здесь. Бесконечно существующая сущность, равно как и сущность, перемещающаяся на бесконечное расстояние, имела бы возможность бесконечно познавать, выступать в качестве бесконечного Наблюдателя. Но это невозможно: количество информации во Вселенной конечно, и именно это количество может быть максимально познано (это когда Вселенная является Наблюдателем сама для себя в акте аннигиляции). Значит, перемещение на бесконечное расстояние, равно как и бесконечная продолжительность существования, невозможны. Равно как невозможны и все прочие бесконечности - температуры, напряженности полей, любых прочих физических величин...


Итак, существуют вполне определенное значение для максимального расстояния, на которое можно перенести сущность, и вполне определенное значение для максимального времени, в течение которого она может существовать. Первое будем условно называть размером Вселенной. Второе, столь же условно - временем жизни Вселенной. Так что в реальности ты никогда не сможешь увидеть себя, сидящего в ожидании появления себя. К этому моменту ты гарантированно, с вероятностью "единица", будешь полностью познан Вселенной, то есть вся содержащаяся в тебе информация будет преобразована в другие виды информации, никаких следов от твоего содержания не останется. Как видишь, никакого нарушения причинности.


Между прочим, Виталя, буквально на поверхности лежит связь между временем существования Вселенной и ее размером. Ну-ка, угадай с трех раз.


- Неужели размер Вселенной - это расстояние, которое проходит свет в вакууме за время ее существования?


- Бинго! Гениально, Виталий! Восторг! Салют наций! Ты сделал открытие, фундаментальность которого еще познавать и познавать. Из него столько всего проистекает! Да практически все, если уж говорить откровенно. И ты сейчас в этом убедишься. Давай-ка, вооруженный новым знанием, ты сам дашь ответ на один вопрос, который мне задавал. Ну-ка, проверим, годишься ли ты на роль Бога. Так вот. Как ты теперь знаешь, никакого Большого взрыва не было. Вселенная существует в одном и том же виде в кольце пространства-времени. Любая сущность, появившаяся в ней в любой момент ее существования, может просуществовать некоторый интервал времени, но не более некоторого константного значения, которое мы условно назвали временем существования Вселенной. То есть не было никакого начального момента возникновения Вселенной, она была всегда в том виде, в каком мы ее сейчас знаем, если вообще можно применить понятие "всегда" к закольцованному времени. А теперь скажи-ка мне, пожалуйста, Виталя, что такое реликтовое излучение? Раньше ты полагал его отголоском Большого взрыва. А теперь?


- Честно, Илюха, не знаю. Может быть, если бы было время, придумал бы. А так, в разговоре - не знаю. Сдаюсь. Ну, и откуда же оно взялось?


- Ладно, отвечу сам. Рано тебе пока в Боги, потренируйся еще. Так вот, Виталя, ты только что надиктовал мне выражение для связи между временем жизни Вселенной, ее размером, и значением максимальной скорости. Из него совершенно однозначно следует, что реликтовое излучение - это излучение нашей с тобой Галактики, наблюдаемой нами как бы со стороны. Куда бы мы ни посмотрели, брат, далеко-далеко, почти на границе Вселенной, мы, если приглядимся, увидим нашу с тобой родную Галактику, во как! Правда, как бы вывернутую наизнанку, мы ведь находимся внутри нее. И еще - размазанную по всей небесной сфере. И еще - инверсно по яркости. Но все равно это будет она же, наша родная Галактика! Понятное дело, в местах пылевых скоплений Галактика излучает послабже, в местах скоплений звезд - поярче. Млечный Путь, суть рукав, в котором мы имеем счастье проживать, светится ярче всего. Так что интенсивность реликтового излучения распределена по небесной сфере неравномерно. Когда ваши ученые это обнаружат, они будут весьма удивлены!


- Ух ты! Вот это да! Но, как я понимаю, имей мы самый мощный телескоп, себя мы все равно не увидим?


- Нет, конечно, Виталя. Лично от нас никакой сигнал дойти не может: запрещено Законом Отсутствия Бесконечности. Он и от Галактики-то, при всем ее размере и мощности, еле доходит, почти на уровне абсолютного нуля температуры.


- Так. Отлично. С реликтовым излучением разобрались. А что такое красное смещение?


- А это, Виталя, вот что. Конечно же, никакой это не доплеровский эффект от разбегания галактик, поскольку никакого разбегания, естественно, нет. Красное смещение - это результат абсолютистского эффекта, обусловленного геометрией самозамкнутой в пространстве-времени Вселенной. Посмотри: на краю Вселенной мы видим нашу Галактику, размазанную по всей небесной сфере. То есть нам кажется, что она, как объект, имеет гигантские размеры. Естественно, гигантский размер будут иметь и излучаемые ею электромагнитные волны. Так оно и есть: частота реликтового излучения чрезвычайно низкая, она лежит даже не в оптическом, а в радиодиапазоне. Кстати, длина волны, излучаемой нами самими, удаленными от нас в пространстве-времени точно на дальность-возраст размера-времени Вселенной, будет вообще бесконечной, почему мы себя никогда и не увидим. Ну а чем ближе к нам наблюдаемый объект, тем его кажущееся увеличение, "размазанность" по пространственно-временной метрике Вселенной, меньше, и тем, соответственно, короче излучаемые им волны, тем меньше красное смещение.


Кстати, о пространственно-временной метрике. Обрати внимание, что наша Галактика, которую мы видим на границе Вселенной, отстоит от нас одновременно и на максимальную дальность, и на максимальное время. Все остальные объекты Вселенной расположены ближе и по дальности, и по времени. Вот именно так мы и должны измерять расстояния во Вселенной, то есть рассматривать ее геометрию - в пространстве-времени. То есть в теории Абсолюта, даже когда говорят: "объект А отстоит от объекта Б на такое-то расстояние", всегда имеют в виду не только то, что между ними сколько-то километров, но и то, что долететь от объекта А до объекта Б, даже двигаясь со скоростью света, можно только за такое-то время, и никак не быстрее.


- Хм. Ладно, Илюха, постараюсь запомнить. Ну, как я понимаю, теория Большого взрыва, а вместе с ней вся современная космогония рухнула. Погребя под собой, наверное, множество разделов физики, и еще черт знает какие науки. Я так понимаю, ты мне и Теорию Относительности со всеми ее релятивистскими эффектами сможешь через информационный континуум растолковать?


- Конечно, Виталя. Без проблем. Теория Относительности, с учетом некоторых исправлений ее ошибок, - это частный, рассматриваемый в условиях малых расстояний и временных интервалов, случай применения Теории Абсолюта. Как механика Ньютона - частный случай применения Теории Относительности, рассматриваемый в условиях малых скоростей. Оно тебе сейчас надо?


- Ладно, обойдусь пока. Но парадокс-то близнецов объяснишь? Не станешь отмахиваться, как все наши умники, что-де у улетающего близнеца система отсчета неинерционная, поэтому СТО здесь неприменима?


- Хорошо, парадокс близнецов объясню. Как ты помнишь, он вырос из Специальной Теории Относительности, и состоит в следующем. Живут два близнеца. Один отправляется на субсветовой ракете в космический полет, а второй остается на Земле. Разогнавшись, первый летит на скорости, близкой к световой, в результате чего оставшийся на Земле воспринимает его время как текущее медленнее, чем его собственное, в полном соответствии с заветами дедушки Эйнштейна. В результате, когда первый возвращается на Землю, ожидавший его второй видит, что сам он стал старше того, который улетал. Но ведь с точки зрения того, который улетал, все было совсем наоборот: в его системе координат с субсветовой скоростью двигался тот, который остался на Земле, и это на Земле, а не на ракете, согласно СТО время шло медленнее! И, значит, это улетавший должен стать старше того, который оставался! Вот он и есть, парадокс: оба близнеца должны быть старше друг друга! Кстати, бесконечно пережевывая именно эту формулировку парадокса, ваши умники почему-то упорно уклоняются от иных. Например, что будет, если оба близнеца улетят на ракетах? Ну да ладно, бог с ними, книжниками и фарисеями. Сейчас получишь правильный ответ, учитывающий все формулировки.


Согласно Теории Абсолюта, никакого парадокса нет. Улетавший близнец в глазах обоих братьев вернется молодым, а на Земле его будет ждать пожилой брат. Потому что летящий брат, двигаясь в своей ракете с субсветовой скоростью, будет наблюдать отнюдь не замедление течения времени на Земле, как ожидают поклонники парадокса близнецов и прочих ошибок в СТО, а наоборот, ускорение.


Объяснение очень простое. Максимальная скорость, она же скорость света в вакууме, это, как мы уже договорились, свойство нашей Вселенной, она определена общим количеством информации во Вселенной. В силу этого максимальная скорость, естественно, неизменна, из какой системы координат ни выполнялось бы измерение - покоящейся, движущейся по инерции или с ускорением. И это означает, что она всегда измеряется отнюдь не относительно этих самых разных систем координат, инерционные они или нет, а только исключительно относительно самой Вселенной, то есть в Абсолютной системе координат.


Ты спросишь, а существует ли она, эта Абсолютная система координат? Как к ней привязаться, если все объекты Вселенной, в том числе и то место, откуда мы производим измерение, движутся? Отвечу: очень просто. Дело в том, что суммарный момент движения во Вселенной равен нулю. Это естественно, ибо если бы он не был равен нулю, то его значение должно было бы быть задано чем-то извне. Кто-то должен был бы ее, Вселенную, пнуть. А извне Вселенной ничего нет, все сущее - внутри нее, пнуть некому. Поэтому он равен нулю. Значит, поступаем так: суммируем векторы моментов движения всех существующих во Вселенной сущностей, наблюдаемые нами из нашей, движущейся с неизвестной пока нам скоростью и в неизвестном направлении, системы координат. Получаем некий вектор. Вектор, противоположный ему по направлению и равный по величине, и будет моментом движения нашей системы координат относительно Вселенной, то есть измеренным в Абсолютной системе координат. Все, привязка выполнена.


Так вот, возвращаясь к парадоксу близнецов. Чем с большей скоростью движется в Абсолютной системе координат система координат, из которой производится измерение, тем медленнее в ней течет время. Субсветовая ракета движется, очевидно, быстрее Земли. Значит, глядя на Землю из субсветовой ракеты, мы увидим, что время на Земле движется быстрее, чем в ракете. И, значит, близнец, оставшийся на Земле, стареет быстрее летящего, откуда ни смотреть - с Земли или из ракеты. Все, парадокс близнецов разрешен.


- Круто, Илья. Ну и последний контрольный вопрос. Если отвечаешь - верю, что Вселенная устроена так, как ты рассказываешь.


- Опаньки. Это кто здеся у нас тута Бог, а?


- Да бросьте, ваше превосходительство. Какой из вас Бог. Все, что ты мне тут рассказал и показал, говорит только об одном: никакой ты не Бог. Получил в руки игрушку, и играешься. Абсолютный программист, блин. А мы, там, на Земле, мучаемся. Тебе здесь, видите ли, интересно наблюдать, как первая самовоспроизводящаяся молекула себя первый раз самовоспроизвела. А ты помнишь, что потом эта молекула понаделала, когда человеком стала? И до сих пор творит? Вот то море страданий, в котором человечество испокон веков купается, оно что, тоже ни одного бита новой информации не породило, и только с этой точки зрения оно тебя интересует?


Илья выслушал мою неожиданную тираду молча. Я говорил, глядя ему прямо в глаза. И с каждым своим словом я видел, как темнеет его ответный взгляд. Под конец, когда я уже понял, что наговорил глупостей, на меня смотрели две бездны. Напротив меня больше не было Ильи. Это не был даже Саваоф, каким я увидел его в первые секунды после воскрешения. Мне стало безумно страшно. С кем я вздумал тягаться? К какой совести решил воззвать? Он же в миллиард раз умнее меня! Для него раз плюнуть нарисовать мне любую картину мира, предельно логичную с моей муравьиной точки зрения! А на самом деле вообще все не так! И никакой это не Илья, и никакой не Саваоф, и даже никакой не Бог, а просто сам Дьявол сидит тут сейчас напротив меня, и высасывает из меня остатки души своими зенками!


И вдруг все кончилось. Я снова увидел перед собой Илью, старого своего друга и брата. На столе возникла выпивка и закуска. Нормальная, без букв "ф".


- Извини, Виталя. Разлей, а то у меня что-то руки дрожат.


Мои руки тоже слушались плохо, но с разливом я справился. Выпили молча, не чокаясь и не закусывая.


- Нда, - сказал Илья, поставив стакан. - Напугал я тебя, наверное. Извини. Ты со мной не надо так, пожалуйста. Я немало сил положил, чтобы научиться молекуле радоваться. Не Дьявол я, не думай. Да и не Бог, ты прав. Человек я, вот какое дело. Человек, с человеческой судьбой. Это покруче будет. А море страданий от меня не зависит. Мне от этого, конечно, не легче. Только ничего не поделаешь. Тут главное, начать правильно строить иерархию понятий ИК. Если правильно строить, то в какой-то момент включается рекурсия, и она начинает жить сама. И все происходит дальше само собой, тебе только наблюдать остается. Или вешаться. Ладно, давай свой последний контрольный вопрос. День на исходе, завтра продолжим.


- Это ты меня извини, брат. Конечно, я не прав. Тебе здесь хуже всех пришлось. Ладно, вопрос такой. Что такое квазары?


- У-ф-ф. Давай еще по одной, и про квазары.


Выпили, закусили.


- Понимаешь, какая штука, Виталя. В вашей науке, поскольку она заблудилась окончательно и бесповоротно, накопилось множество разных наблюдений, которые она объяснить не в силах. Мается, несет всякую дурь, бедная, а толку никакого. На такие явления вы привыкли закрывать глаза. Дескать, на нынешнем этапе развития науки познать их мы не можем, значит, отложим пока в долгий ящик. Или еще лучше: придумаете какую-нибудь дурацкую отмазку, и живете с ней дальше, через некоторое время уже и сами искренне веря, что так оно и есть. Вот с квазарами с этими. Сказали друг другу: это, дескать такие невероятно энергетичные объекты во Вселенной, которые расположены далеко-далеко. Притом, кстати, что вся ваша космогония базируется на принципе, что Вселенная однородна. Вот с этим раздвоением сознания и живете, и радуетесь, как у вас все здорово и хорошо получается. Или вот еще хорошая мулька. Барионная асимметрия Вселенной. Дескать, наблюдаемая нами часть Вселенной вся состоит из вещества, никакого антивещества мы не видим. Выдвинем по этому поводу пару-тройку нелепых идей, да и признаемся пока в своем бессилии. Пусть, дескать, потомки разбираются, они умнее. А потомки еще дальше в дебри залезут, им оттуда уже не выбраться. Вот такая она, ваша наука. Не знаю, может, так и надо...


А на самом деле квазары и барионная асимметрия Вселенной - это две стороны одной медали. И опять, в тысячный раз, я тебе говорю: все очень просто. Как ты уже понял, геометрически, в пространстве-времени, Вселенная - это шар с радиусом, равным максимальному расстоянию, на которое может быть перемещена сущность, причем шар самозамкнутый, его центр совпадает в пространстве-времени с его поверхностью. Наблюдатель Вселенной всегда находится в центре этого шара. Когда я описывал тебе природу красного смещения, как ты помнишь, я говорил, что она объясняется этой самой шарообразной геометрией Вселенной. Понятно, что не только красное смещение должно быть следствием из этой геометрии. Влияние ее на самом деле всеобъемлюще. Например, оно сказывается на процессе продукции вещества из вакуума под воздействием излучения: чем дальше от Наблюдателя, тем меньшие энергии квантов требуются для получения пар тяжелых частиц-античастиц. То есть спектр продуцированных частиц смещается в сторону более тяжелых. Дальнейшие процессы взаимодействия продуцированных частиц приводят к тому, что по мере удаления от Наблюдателя, снижается вероятность образования вещества и растет вероятность образования антивещества. Учитывая квантовость этого явления, Наблюдателю представляется следующая картина шарообразной пространственно-временной Вселенной: его, находящегося в центре, окружают галактики, сформированные сплошь из вещества. Далее, на некотором расстоянии, находится довольно узкая зона, где вещество и антивещество продуцируются из вакуума в примерно равных пропорциях, и поэтому никакие галактики там не образуются, ведь любые процессы концентрации там приводят к аннигиляции. Будем называть эту область зоной квазаров. И далее, до самой границы Вселенной, галактики формируются сплошь из антивещества. Так что наша Галактика, наблюдаемая нами в виде реликтового излучения на расстоянии пространственно-временного радиуса Вселенной, представляется нам сплошь состоящей из антивещества.


Что же касается квазаров, то их природа такова. В своем дрейфе в пространстве-времени галактики и антигалактики, попадая в зону квазаров и даже перебираясь через нее в чуждую им область Вселенной, сталкиваются друг с другом и вступают в аннигиляцию. Эти катастрофы и видны Наблюдателю как квазары. Вот так вот.


- Интересно, Илья. Это что ж получается, что один Наблюдатель видит одни квазары, а другой в это же самое время - совсем другие? Допустим, второй Наблюдатель находится от нас на расстоянии четверти размера Вселенной. Получается, что у него своя зона квазаров, и это совсем иные квазары, чем те, которые видим мы?


- Виталий, дорогой мой друг. Вспомни, что я специально просил тебя не пытаться измерять во Вселенной расстояния сами по себе. В теории Абсолюта расстояние не измеряется, а измеряется только расстояние-время. Нет во Вселенной никакой иной точки, про которую ты можешь сказать, что в ней - "это же самое время", кроме той, в который ты находишься как Наблюдатель, и совпадающей с ней в пространстве-времени поверхности шара-Вселенной. То есть никакой другой Наблюдатель, "наблюдающий одновременно с тобой квазары", не существует. Чтобы увидеть те квазары, которые видит он, ты должен сесть на ракету, перемещающуюся не быстрее чем со скоростью света, перелететь в точку его расположения, и только тогда ты увидишь "его" квазары. Естественно, за время полета ситуация в бывшей "твоей" зоне квазаров изменится: вещество и антивещество в сталкивающихся галактиках выгорят, образовавшаяся лучистая энергия выбьет из вакуума новое вещество, которое образует новые галактики, которые ты и будешь наблюдать в точках Вселенной, которые раньше были для тебя пылающей зоной квазаров. Зато в новой зоне квазаров ты увидишь, как горят в кошмаре аннигиляции галактики, которые, возможно, никогда бы не добрались до зоны квазаров и не встретились с антигалактиками, не вздумай ты перемещаться в новую точку наблюдения. А если ты вздумаешь добраться до самой зоны квазаров, то, возможно, станешь свидетелем гибели своей собственной Галактики, столкнувшейся с какой-нибудь пришелицей "с той стороны".


- Постой-постой, Илья! Тут же новый парадокс близнецов получается. Если, допустим, один близнец отправится с Земли в зону квазаров, а другой останется на Земле. И вот первый, прилетев туда, когда там никакой зоны квазаров уже, как ты говоришь, нет, увидит, как Земля, сама оказавшись теперь в зоне квазаров, гибнет в пламени аннигиляции. В то время как для второго ничего подобного не происходит, он живет на Земле в центре Вселенной, и никакая антигалактика до него никогда не доберется, погибнув в "его" зоне квазаров. Первый, улетевший, весь в горе по причине потери брата. А второй, как ни в чем ни бывало, живет себе-поживает. И может даже дождаться первого, если подождет несколько миллиардов лет, пока тот вернется. Что скажешь на это?


- Глупости, Виталя. Никакого парадокса нет. Зона квазаров расположена на полпути до края Вселенной. Если мы полетим с близнецом, улетевшим к ней, для нас его брат погибнет в пламени аннигиляции, и это будет единственный исход нашего эксперимента. Если же мы останемся со вторым на Земле, то мы проводим его брата в космос и никогда уже не дождемся обратно, потому что путь до зоны квазаров и обратно равен как раз максимальному расстоянию, а его продолжительность - времени существования Вселенной. Так что улетевший брат никогда не вернется к оставшемуся, как и любая информация о нем.


- Послушай, Илья. А я вот все хотел спросить, что случается-то с сущностями на пути и во времени? Почему они гарантированно не преодолеют максимального расстояния и максимального времени?


- Не просто не преодолеют. Важно, что никаких данных об их существовании не останется. Вся содержавшаяся в них информация перейдет в другие формы, не хранящие об этих сущностях никаких данных. Например, допустим, содержалась информация о какой-то сущности в виде фотона, нес он ее в каком-то, определенном этой сущностью направлении, имел определенную длину волны. Так вот, в течение времени существования Вселенной или на пути, равном ее радиусу, этот фотон обязательно, гарантированно с чем-нибудь провзаимодействует. Ну, например, возбудит какой-нибудь атом, перегнав его электрон с одной орбиты на другую. Даже если этот атом потом снова родит фотон, тот, новый, уже не будет иметь ни того же самого направления, ни той же самой длины волны (по крайней мере, никакой связи с первым фотоном новый фотон иметь не будет), и никто уже ничего не узнает от него про исходную сущность. Вообще, вероятность того, что элементарная частица окажется вступившей в какое-либо взаимодействие, растет по мере продолжительности ее существования и пройденного ею пути. Эта вероятность так бы и приближалась асимптотически к единице, если бы не квантовость. Благодаря квантовости, в определенный момент вероятность скачком станет равной единице. Этот момент наступит ни в коем случае не позднее времени существования Вселенной, и не далее максимального расстояния во Вселенной. Главная константа Вселенной - количество информации в ней - определяет момент этого скачка так же, как и значения всех прочих констант.


А вообще, Виталя, ты понял самое главное, о чем я тебе тут толкую? Нет? Ну так я тебе скажу. Вот какое дело получается. Каждый, кто наблюдает Вселенную, видит свою собственную Вселенную, является ее центром и даже в какой-то мере ее творцом. Вот какая диалектика получается, вот как в основе материалистической картины мира оказался экзистенциализм и даже эгоцентризм. И за это стоит выпить.


...И мы выпили. Напиваться опять не хотелось. Мы и не напились. Так, слегка в голове зашумело, как у чижика-пыжика, на этом и остановились. Я устал просто невыразимо. Ничего подобного сегодняшнему не происходило до меня ни с одним человеком на Земле. Точнее, во Вселенной, как теперь выяснилось. С Ильей происходило, кажется, что-то иное. Надо будет завтра его поподробнее расспросить. А сейчас - спать...


## Глава 7. Абсолютное программирование. Прикладной курс


Диван подпрыгнул подо мной. Я проснулся еще в полете, но воспринимать происходящее начал, только грянувшись оземь, пролетев по воздуху метра три. "Грянуться оземь" - это такое идиоматическое выражение. Никакой земли в том месте, куда меня выбросило, не было. Только горячие острые камни, на которые я и рухнул на четвереньки, ободрав и ладони, и коленки. "Пролететь по воздуху" - это тоже идиоматическое выражение. Мой полет с момента взлета и до момента посадки проходил в мерзкой взвеси непригодных для дыхания газов и твердых фракций, создаваемой раскаленным ветром, хлещущим со всех направлений одновременно.


Так и оставаясь на четвереньках, я удивленно смотрел, как в нескольких шагах от меня прекрасный кожаный диван встает на дыбы, бесстыдно демонстрируя свое исподнее, и неторопливо исчезает в разверстой в грунте трещине, в восходящих из нее клубах желтого дыма и выбросах пламени. Еще раз ахнуло, камни подо мной засуетились, желая спрятаться друг под друга, и еще больнее вдавились в кожу. При ударе из трещины вознесся изодранный фонтан светящейся жижи, среди лохмотьев которого, как сбитый самолет, пылал дымным пламенем мой диван. И жижа, и диван ухнули вниз, оставляя за собой траурный шлейф, и на этом прощание с мебелью завершилось.


Пора было позаботиться о себе. Землетрясение продолжалось. Я балансировал на пляшущем подо мной каменном уступе, в трусах, среди колышащейся местности, состоящей сплошь из скал, рек жидкого огня, грохота и дыма. Мутное небо, навалившись на окрестные обломки гор бурыми лохмотьями низких туч, пороло ненавистные ему камни многохвостками молний. Недальний вулкан, наскучив, вероятно, самому себе банальным десятикилометровым столбом дыма и тривиальными многотонными бомбами, содрогнулся в горячем мареве, и разродится пиропластическим выбросом, достойным самых славных времен Помпеи и Геркуланума. Клокочущий серый ад восстал округлой шапкой над кратером, и ринулся вниз, в мою долину, с чего-то полагая, что без него она недостаточно смертоносна.


- Ну как тебе первые дни творения, Виталя? - раздался надо мной спокойный голос моего Вергилия. - С добрым утром, как говорится. Это я тебя еще не заставляю дышать местной дрянью. Тут кислорода - как на Хануте, все остальное - одни яды.


- Ты знаешь, Илья, вчерашний будильник мне как-то больше понравился. Вытаскивай меня отсюда. Если ты хотел, чтобы я описался, то цель, считай, достигнута.


Легкая упругая сила подняла меня в воздух, привела в достойное гомо эректуса положение и повесила рядом с Ильей, бывшем в домашнем халате, и с болтающимися в неспокойной атмосфере босыми ногами. При нем же витал в воздухе стол, накрытый к завтраку, и пара табуреток. При подземных ударах в чашках с кофе плясали кольцевые волны. Тарелки с пориджем елозили по скатерти, но стол жонглерскими движениями ловко удерживал их в своих пределах.


Совсем недалеко от нас в свежее лавовое озерцо со свистом вошла вулканическая бомба, ненавязчиво напомнив о хрупкости человеческого бытия. Ошметки лавы посыпались вокруг нас, чудом минуя нашу живописную для этих мест композицию.


- Вчера у нас была экскурсия по пространству, сегодня будет по времени, - пояснил ее не слишком почтительное поведение Илья, протягивая мне махровый гостиничный халат с вышитыми на кармашке латинскими буквами HH, тем самым до предела усугубив абсурдность картины.


Я отряхнул мелкие камешки с коленок, которые, как оказалось, совсем даже и не пострадали. Ну что ж, прикалываться, так по полной. Не голышом - уже хорошо. Вселенную, значит, и в самом деле сегодня познавать не будем. Мы взгромоздились на балансирующие в потоках горячего воздуха табуретки и принялись за еду. Стол, убедившись, что мы устроились со всеми возможными в таких условиях удобствами, поплыл над равниной по радиусу от вулкана, все ускоряясь и кренясь в направлении полета. Пиропластический выброс, принявший к этому моменту вид вертикальной непроницаемой для взгляда стены от горизонта до горизонта и от земли до небес, и уже было готовившийся полакомиться непривычными для этих времен деликатесами, стал разочарованно отставать, жалобно маша нам вслед рассыпчатыми хвостами вулканического пепла.


- Посмотри направо, Виталя, - говорил Илья с набитым ртом, широким жестом омахивая надкушенным бутербродом вулканический пейзаж. - Здесь ты можешь видеть безжизненную поверхность относительно молодой планеты, которая когда-нибудь, через несколько миллиардов лет, станет местом твоего рождения и смерти. Какая величественная красота! Молодость и задор! Правда, давно это было, и долго тянулось. Я уж стал тогда потихоньку скучать, да однажды она возьми, да и появись, эта молекула. Вон там! - и он ткнул пальцем в грязный горизонт.


Вглядевшись в дрожащую даль, я увидел там, куда он показал, заворачивающиеся столбы белого пара, фонтаны брызг и взлетающие плевки раскаленной породы. Это реки лавы обрушивались в невидимый отсюда первичный океан, взрываясь при соприкосновении с кипящей водой.


Стол, вея крыльями скатерти и уклоняясь от вулканических бомб, несся на бреющем над растресканной дымящей поверхностью в сторону белых клубов.


"Вот сейчас," - сказал Илья. И одновременно с его словами из низких облаков пала и уперлась во что-то невидимое за обрывом голубая ветвь атмосферного разряда. - "Ну все, покатилось!"


Мы вынеслись над обрывом и увидели внизу океан. Валы желтой воды, пришедшие из далекой дали, остервенело набрасывались на вертикальную скальную стену высотой, может, двести метров, а может, километр. Подозреваю, что каждый из них, по нашим человеческим меркам, был самым настоящим цунами. Лавовые потоки, сорвавшись с края скал, увешанного натеками застывшей породы, летели, дробясь, им навстречу. Там, где они встречались с водой, ничего было не разобрать за мельтешением бешеной материи, лишь подавленные сполохи застывающих и разламывающихся потоков время от времени прорывались наружу.


- Вот там она сейчас и есть, плавает, самая первая, - гордо сказал Илья. - Не хочешь - не верь, но это - лучшее мое произведение.


- Так что ж, значит, все началось с самовоспроизводящейся молекулы?


- Представь себе, Виталя. Именно так и началось. Никакой предварительной эволюции неживых форм. Электрический разряд - и вот она, пре-РНК. Самая простейшая, самая примитивная, способная плодить только свои копии. Но это - уже жизнь.


- То есть жизнь возникла случайно?


- А для жизни вообще случайность - принципиальная основа, база. На ней все в жизни и построено. Дело ведь в том, что рассматривать случайность саму по себе нелепо. Помимо собственно случайности, надо еще иметь в виду и экспозицию. И тогда случайность становится закономерностью. Жизнь - и есть эта самая закономерность. Большое число опытов при случайном исходе каждого из них обеспечивает изменчивость живых форм, необходимую для приспосабливания к изменяющимся условиям существования. Кстати, поскольку условия существования меняются не абы как, а главным образом под действием самой жизни, то налицо все та же пресловутая рекурсия, и ее главное следствие - прогресс живых форм. Пожила жизнь немного, исчерпала какой-нибудь очередной ресурс, необходимый для ее жизни, - вынуждена перестраиваться на другой, для чего меняется сама, выделяя в себе особи, способные усваивать этот ресурс, и размножая их взамен тех, которые приспособиться не смогли. Кстати, про ресурс - это не я придумал, а один тоже довольно неглупый мужик.


- Так что, Илюха, получается, значит, жизнь могла и не возникнуть?


- Неа. Не могла. То есть, в принципе, могла, но вероятность ее невозникновения на имевшей место экспозиции исчезающее ничтожна. Самовоспроизводящаяся молекула довольно проста, строительного материала для нее в том океане и той атмосфере было навалом, энергии на молодой Земле тоже хватало, так что вероятность случайного возникновения такой молекулы совсем не нулевая, хоть и, конечно же, невелика. Но экспозиция в миллиард лет, да еще в глобальном масштабе, доводит общую вероятность возникновения жизни до практической единицы. Что и случилось.


- А дальше?


- А дальше пошла рекурсия. Жизнь ведь отличается от не-жизни только одним: химизм жизни принципиально цикличен. Каждый акт изменения химической формулы живого объекта, по каким бы причинам он ни произошел, если вдруг он окажется сколько-нибудь стабилен, имеет возможность быть повторенным. Причем, важно, что это повторение будет обеспечено не случайно и не независимо (это, конечно, не исключено, но практической роли не играет в связи с малой вероятностью). Отнюдь! Дело в том, что автором повторения станет то, что само явилось результатом изменения. Что получилось в результате какого-нибудь случайного изменения, то и станет себя копировать, но уже не случайно, а закономерно. Это и есть жизнь, в отличие от не-жизни, химизм которой на такое не способен. Таким образом, жизнь началась в тот самый момент, который ты только что пронаблюдал: появилась первая молекула, способная к рекурсии, то есть способная скопировать сама себя, набрав из окружающей среды строительного материала и получив оттуда же энергию для его соединения в свою копию. Первая живая молекула.


- А дальше?


Черт, как она там, внизу, в этом кошмаре? Маленькая, хрупкая. Цунами шли одна за другой, гора за горой, все в желтых пятнах пены. В провалы между водяными стенами, глубиной метров по двадцать или по сто каждый, было страшно заглядывать, затаившаяся там тьма засасывала, грозила разродиться мифологическими ужасами. В то, что этот океан пуст и мертв, не верилось ни секунды. Добравшись до скальной стены, волны взрывались с силой атомных бомб, отламывая, подбрасывая и топя в себе скальные глыбы. Падающая сверху лава раскрашивала перманентную катастрофу цветами адского участка видимого спектра.


- А дальше молекула стала плодить себе подобных. Через какое-то время океан кишел ими, ведь все необходимое для них имелось в достатке: и простой набор элементов, из которых строятся органические соединения, и бушующая энергия Земли и Солнца. Но связи в органических соединениях довольно слабые, легко рвутся и изменяются под воздействием внешних сил. Значит, сразу же пошли вариации этой первой молекулы-праматери. Подавляющее большинство вариаций, конечно, оказались либо неспособны к самокопированию, либо нестабильны, либо просто гибли из-за случайных факторов среды. Но малая часть, опять же согласно теории вероятностей, давала более-менее стабильные результаты, с иными, отличными от молекулы-праматери, свойствами. В общем, появились предпосылки к специализации. И тут эволюция (а это была именно она, с самого первого акта самокопирования) совершила важный шаг: она стала использовать симбиоз. Важно отметить, что разные специализированные молекулы с самого начала имели возможность вступать в соединения друг с другом. Некоторые из этих соединений оказывались благотворны: фрагменты такой цепочки, каждый по отдельности, отвечая каждый за свое, создавали для остальных более благоприятную среду, в которой вероятности полезных событий для всей симбиотической группы оказывались выше, чем если бы эти фрагменты болтались в растворе каждый сам по себе. К этому моменту развившийся механизм копирования позволял отдельным фрагментам монтировать не только копии себя самих, но и иные, полезные для других членов группы, соединения. Можно сказать, что это были уже ранние прототипы ДНК, сходные с ней пусть не по форме, но по идее. На каком-то этапе в составе объединенных в цепочку фрагментов затесался такой, который плодил вокруг всей группы некую оболочку, позволившую отделить нужную группе химическую среду, своего рода персональную лабораторию, от свободной среды океана. Ну ты сам понимаешь, о чем это я.


- Клетка? - спросил я.


Наш летающий стол, чуть затормозивший свое скольжение над местом, где плавала первая молекула первожизни, снова ускорился, унося нас в океан, подальше от сотрясающейся суши. Оглядываясь, мы видели, как падает за покатый горизонт гора перемигивающейся зарницами бурой газообразной грязи. Пиропластический выброс достиг берега и опал с высоты вниз, погасив свет лавовых рек.


Волны в океане под нами, не меняя коричневого цвета, постепенно становились ниже и положе. Откуда шли они, какой путь проделали? Возможно, обогнули весь земной шар, залитый мелким мутным океаном, пройдя без препятствий от одного берега чудовищного праконтинента до другого?


Сквозь разрывы низких туч коротко глянуло багровое Солнце. Редкий случай для задымленной вулканами атмосферы.


- Будущая клетка, - ответил Виталий, срезая ножом кончик вареного в мешочек яйца. - До клетки еще далеко, но это был ее прототип. Важно, что все описанные процессы происходили в мало изменяющейся обстановке. Земля, конечно, остывала, но очень медленно, а больше никакие факторы не влияли на формирование среды обитания прототипов жизни. Поэтому определяющей для эволюции оставалась случайность: случайно возникали ошибки в копировании молекул, и "выживали" только те продукты этих ошибок, которые случайно же оказывались стабильными. Надо сказать, бурная жизнь молодой Земли и слабая защищенность самокопирующейся молекулы способствовали высокой частоте мутаций, но все равно, этот механизм эволюции работал крайне медленно. И слава богу, что Земля остывала так долго: будь изменения на ней быстрыми, процесс эволюции неминуемо оборвался бы, ведь примитивный механизм мутаций не обеспечил бы необходимого темпа адаптации.


Но вечно так продолжаться не могло. Дело в том, что, как мы уже сказали, усложнившийся механизм копирования, все повышая и повышая комфорт для живой химии, стал продуцировать вещества, ненужные и даже вредные для самих протосуществ. Пошел обмен веществ. Ненужные вещества - продукты протожизни - стали выбрасываться во внешнюю среду. И поскольку к этому моменту экспансия протожизни имела уже глобальный характер, эта внешняя среда стала меняться существенно более ускоренными темпами, нежели при естественном остывании Земли.


Подошло время для нового важнейшего шага эволюции. Обмен веществ научил протосущества расти: ведь они получали из внешней среды питание, перестраивали в угоду внутренним процессам протклетки, и выбрасывали в среду ненужные продукты химических реакций, меньшие по объему.


Но с ростом размера оболочки ее прочность падает, что при неконтролируемом росте приводит к ее разрыву! Так эволюция сделала новый великий шаг: началось деление протоклеток. В те времена процесс деления еще не был целенаправленным актом, как сейчас. Протоклетка просто достигала большого размера, от оболочки под механическим действием внешних сил отрывалась "капля", протоклетка уменьшалась в размерах и могла спокойно жить дальше. Нынешней клеточной мембраны в те времена еще не было, протоклетка представляла собой просто студенистый комочек протобелков, так что отрыв происходил довольно легко и без катастрофических последствий. Иногда в оторвавшуюся каплю случайно попадали внутренние псевдоорганы в составе и количестве, достаточном для ее выживания как самостоятельного протосущества, и она начинала собственную жизнь. Естественно, в результате мутаций иногда оказывалось, что некоторые особи способны чуть-чуть детерминировать процесс предоставления для капли собственного набора псевдоорганов, отделяя "лишние" для протосущества экземпляры органов в каком-то одном отделе его псевдотела. Так что через некоторое время деление стало настоящим, а не случайным: после необходимого периода созревания протоклетка, которую теперь можно было называть уже клеткой, и даже одноклеточным существом, самостоятельно производила разделение сдублированных внутренних органов на два набора, и разъединение оболочки.


- А скажи Илюха, - встрял я в монолог профессора всех наук. - Насколько уместно задать вопрос: в какой момент следует отбросить приставку "прото", и начинать называть происходящее жизнью, а твоих героев - живыми существами? Вот то, что ты мне описываешь - это уже жизнь?


- На этот вопрос точного ответа дать невозможно, Виталий. На той стадии, которую мы описываем, слишком многого еще не хватало, чтобы полагать происходящее жизнью в нашем современном понимании. Но и нежитью это тоже уже не было: оно научилось целенаправленно (а не случайно, как до этого) размножаться, на что неживая природа принципиально неспособна. Так что, наверное, надо чисто формально повесить ярлык "жизнь" именно на этот момент.


Итак, количество экземпляров живых существ стало расти за счет целенаправленных делений клеток. Это и в самом деле были уже почти клетки. Главная молекула, с которой когда-то все начиналось, и которая теперь стала совсем похожа на ДНК, разделилась под действием все тех же мутаций, поверяемых объективной целесообразностью, на несколько фрагментов - будущие хромосомы. Все они были заключены в еще одной, внутренней оболочке, помогавшей механизму деления управлять процессом их удвоения. Вовсю трудились работяги РНК - специализировавшиеся фрагменты главной молекулы - копируя с ДНК информацию и строя по ней остальные элементы клетки. Все ускорялся обмен веществ с окружающей средой, ведь продолжающаяся специализация внутренних органов клетки делала их все более эффективными.


По мере продвижения вперед жизнь сталкивалась с новыми вызовами. В частности, возросшие энергозатраты на поддержание сложных внутриклеточных механизмов потребовали решения вопроса: где брать энергию. Нашлось три варианта решения, претендующих на глобальность: прямое связывание солнечной энергии, извлечение энергии из других существ, взаимодействие между существами для передачи энергии от одного к другому. Так разошлись пути будущих растений, животных и грибов. Чуть позже каждый из образовавшихся миров освоит и способ получения строительного материала для своих тел по уже привычной ему методе.


Также однажды выяснилось, что некоторые мутировавшие виды существ выживают легче, если делящиеся клетки не отрываются друг от друга, а сосуществуют вместе, будучи склеенными своими мембранами (к тому моменту студенистые комочки ими уже обзавелись). Так появились многоклеточные существа, поначалу больше похожие на колонии однотипных клеток. Очевидно, внешние в колонии клетки оказывались в иных условиях существования, чем внутренние, и, значит, началась специализация на межклеточном уровне, а вместе с ней - история будущих по-настоящему многоклеточных организмов.


Между прочим, отнюдь не все первичные самокопирующиеся молекулы с радостью двинулись по пути эволюции. Некоторые приспособились паразитировать на механизмах самокопирования других, более продвинувшихся существ. Они научились встраивать свои фрагменты в чужие ДНК, и таким образом раз и навсегда решили для себя все проблемы с энергией и обменом веществ: ни то, ни другое лично им уже не требовалось. Так они и остались просто кусками наследственной информации с надстроенным над ними примитивным механизмом взлома чужих клеток. Вирусы.


- А потом из них образовались хакеры, - вставил я, рассеянно глядя себе под ноги.


Там, далеко внизу, меж висящих над бездной розовых ступней, летела назад чем дальше, тем более синеющая поверхность, иссеченная полосами пены на выпуклостях пологой океанской зыби. Солнце все чаще прорывалось в разрывы постепенно светлеющих облаков. Рев беременной огнем суши остался далеко за краем Земли, мы с Ильей были одни в океане. Лишь пару раз где-то сбоку, почти на пределе видимости, ненадолго поднимались над водной поверхностью то ли скалы, то ли дымные выбросы вулканов, и застенчиво прятались в пелене бродячих дождей. Солнце мчалось в зените, прыгая из одной облачной прогалины в другую. Сверкавшее вместе с ним, и само по себе, небо постепенно дрейфовало в цвете от серо-бурой гаммы к серо-синей.


Илья, тоже понаблюдав за эволюциями океанской поверхности меж своими болтающимися над глубиной ногами, продолжил нежданную лекцию о происхождении видов:


- Итак, можно подвести некоторые промежуточные итоги. Жизнь на Земле можно было считать состоявшимся фактом. Она наполнила океан одноклеточными и простейшими многоклеточными существами. Земля в существенной степени остыла, сейсмическая активность снизилась и позволила существовать достаточно сложным жизненным формам. Жизнь сама стала влиять на природу Земли. Самое главное: радикально поменялся химический состав атмосферы и океана, причиной чему стал обмен веществ живого мира Земли.


Ведь жизнь на всем протяжении своего существования постоянно решает две задачи. Во-первых, она должна успевать изменяться со скоростью, соответствующей изменению условий окружающей среды. Во-вторых, она должна закреплять и сохранять достигнутые на этом пути успехи. Вторая задача решалась механизмом самокопирования, он же - механизм наследования. Копия всегда похожа на оригинал, вот и вся суть наследования. Первая же задача - изменчивость - весь период времени, о котором мы пока говорили, решалась за счет случайных ошибок копирования, от которых не свободен любой, сколько-нибудь сложный механизм. То есть за счет мутаций. Мутации постоянно поставляли природе опытный материал, с которым дальше работал Его Величество Случай. Если при какой-нибудь очередной ошибке копирования появлялось существо, чуть-чуть более приспособленное к текущим условиям жизни, оно с чуть-чуть большей вероятностью доживало до зрелости и своего следующего копирования. Вот и вся основа для постепенного улучшения, так сказать, породы тогдашних живых существ.


Надо отметить, что способ приспосабливания к жизни, основанный на мутациях, очень нетороплив. Требуется гигантский промежуток времени и огромный опытный материал, которые в совокупности мы называем экспозицией, чтобы микроскопическими шажочками, постоянно губя неисчислимые множества неудачных мутировавших копий, выкристаллизовывать тех совсем немногих, которые достойны понести дальше здоровую, хорошо адаптированную к текущим условиям среды, наследственность. Надо ведь еще учитывать, что даже самая удивительная удача тоже ничего не гарантирует: большинство и таких копий тоже гибнет по множеству разных случайных причин. Повторяю, речь идет об исчезающее малых разницах в вероятности. Не удивительно, что в те времена эволюционные этапы, о которых мы говорим, длились многие миллионы лет.


Однако, как я уже сказал, живая природа с появлением обмена веществ стала сама изменять окружающую среду. Естественно, темп изменения среды стал расти. Это же рекурсия, что ж ты хочешь!


Медлительный мутационный механизм изменчивости перестал успевать за изменениями. Среда становилась все агрессивнее для тех форм жизни, которые ее сами и создавали. Жизнь на Земле начала угнетаться. Казалось бы, спасения нет. Совсем погибнуть она, конечно, не смогла бы, но, если бы не очередной технологический прорыв в эволюционных механизмах, масса ее сократилась бы до значений, сбалансированных со способностью планеты нейтрализовать продукты жизнедеятельности, и прогресс жизни остановился бы.


Но жизнь так просто не сдается, на то она и жизнь! (Каждый венерический больной знает это на собственном опыте.)


По мере возрастания агрессивности среды росла и ее мутагенность. Количество и разнообразие мутаций увеличивались с опережающей скоростью. А это значит, что в создание новых форм включились механизмы, которые ранее не имели особого значения по причине своей полной вторичности и никчемности в предшествующую эпоху.


Один заключался в способности клеток сливаться друг с другом. В самом деле, если клетки умеют делиться, почему бы им не уметь сливаться? Другое дело, что толку от этого особого нет: вместо двух экземпляров получается один, да еще весь больной, ведь у него двойной набор внутренних органов, в том числе и ДНК. Раньше такие экземпляры, даже если и доживали до репродуктивного возраста, и вообще оказывались способны к размножению, надежного потомства не оставляли, и их малочисленные роды быстро угасали среди вполне успешной более простой жизни. Но в агрессивной среде именно они, сугубые ублюдки, блистая разнообразием и многочисленностью, пошли в дело.


Другой механизм состоял в том, что далеко не все акты деления, поскольку оно было несовершенным, создавали идентичные копии потомков. В порядке вещей были ситуации, когда в одного потомка после деления попадал избыточный набор внутренних органов, включая отдельные хромосомы, а в другого - недостаточный. Например, половинный. Учитывая чрезвычайную простоту тогдашних клеток и малый набор в них хромосом, это была довольно частая ситуация.


Так вот, в эпоху угнетения жизни частота слияний клеток и частота их неправильных делений существенно выросли. Выросли настолько, что вполне обычными стали случаи, когда сливались клетки с взаимно дополняющими друг друга примерно половинными наборами хромосом. Иногда оказывалось, что следствием такого слияния становилась вполне жизнеспособная особь, которая при дальнейших своих делениях несла будущим поколениям приобретенное таким образом полезное свойство приспособленности к слияниям.


Следует добавить, что в многоклеточных колониях вероятность такого рода коллизий была многократно выше, чем у их одноклеточных дальних родственников. Две многоклеточные колонии, ведущие свой род от общих предков, лишь немного разошедшиеся в своих свойствах, то есть, грубо говоря, относящиеся к одному тогдашнему виду живых существ, встретившись случайно в океане, вполне могли слиться в одну общую суперколонию. И тогда, живя внутри одной колонии, но перемешавшись, клетки запросто, в массовом порядке, могли пустить в ход оба вышеописанных механизма.


Это и был прорыв! В результате слияния двух половинных наборов хромосом от двух разных предков получалось существо, сильно отличное по своим свойствам от обоих родителей, ведь не просто происходило смешение наследственных признаков родителей, а формировались новые высокоуровневые признаки, основанные на сочетаниях генов. Темп образования нового пробного материала для эволюции бешено взлетел по сравнению с эпохой мутаций. Каждая новая особь, конечно, имела не столь радикальные от родителей отличия, чем при мутациях, но зато она была почти всегда абсолютно жизнеспособна, да и новые свойства присутствовали у каждой особи, а не у немногих избранных.


Благодаря новому механизму изменчивости, жизнь быстро нашла формы, пригодные к существованию в изменившейся среде, и взяла свое. Больше она уже никогда не становилась на грань остановки прогресса, темп ее изменчивости навсегда стал заведомо выше, чем естественный темп изменения окружающей среды.


Следующей вехой на ее пути стало половое деление особей. В полном соответствии с Законом Дуальности Детализации, жизнь решила двоякую задачу "изменчивость - сохраняемость", существующую в отношении наследственных признаков, просто разделив особи одного вида на два пола. Один, который мы называем женским, стал заботиться о сохраняемости, а второй, чьими славными представителями являются присутствующие здесь - стал отвечать за изменчивость. С тех древних пор и повелось, что мужики вечно стремятся на фронтир, искать покой за пределами достигнутого, а женщины ждут их дома, растя детей и кроя одежду из шкур. Великое, исконное разделение ролей!


Кстати, в те же самые времена незаметненько так, исподволь, возникло еще одно нововведение, уже не такое приятное, как деление по гендеру. Жизнь изобрела смерть. Все дело в том, что высокий темп генерации новых поколений, легко приспосабливавшихся к любым изменениям среды, грозил планете быстрой и катастрофической перенаселенностью. Как только такая угроза стала реальностью, и готовился снова встать вопрос о глобальной нехватке жизненных ресурсов, вперед в эволюционной гонке резко вырвались те формы существ, у которых в механизме наследственности оказался зашит счетчик, принудительно ограничивший срок существования особи. Благодаря запрограммированной смерти, они сберегали для будущих, более совершенных поколений, ресурсы питания, характерные для своего вида. Другие же, кто расходовал свои ресурсы без оглядки, исчерпав их и так и не успев перестроиться, вымирали целыми видами.


Этот счетчик, этакий счетчик смерти, - величайшее изобретение природы. Он очень простой. При каждом делении клетки он чуть-чуть увеличивает вероятность ошибок копирования для следующих делений. Вот и все. Через некоторое время оказывается, что особь - уже не такая здоровая, как в молодости. Накопились ошибки в развитии, пришли болезни. Особь дряхлеет, перестает адекватно приспосабливаться к среде. И в конце концов умирает по одной из тысяч возможных причин. Вот так вот. Чистая механика. И никаких душевных страданий.


Но, между прочим, роль этого счетчика не так тривиальна, как может показаться на первый взгляд. Есть у него еще кое-какие функции, совершенно принципиальные для целей эволюции.


Например, именно счетчик смерти является объяснением странного факта малочисленности переходных видов живых существ, за который так любят цепляться креационисты в спорах с эволюционистами.


В самом деле, наблюдая живую природу, мы видим в ней огромное разнообразие видов, но нам очень редко бывает хоть сколько-нибудь ясно, как формировалось это разнообразие. Мы хотели бы найти некую линейку видов, по которой можно было бы проследить, как тот или иной видовой признак постепенно приходил к состоянию, современному нам. Но таких линеек практически не находится! У креационистов есть единственное объяснение для такого чуда: виды создаются Богом.


На самом деле виды, конечно же, создаются эволюцией. Мне вообще недосуг заниматься такими мелочами, да и фантазии не хватит.


Все дело в том, что живая природа очень избыточна. Что бы она ни делала, она заготавливает для этого во много раз большие запасы, чем необходимы с точки зрения рационального мышления. По крайней мере, так кажется нам, ее глупым детям. На самом же деле природа предельно рациональна. Просто у нее такой, единственно возможный для нее, способ действий. Не имея разума, не умея прогнозировать будущее, но нуждаясь в правильном решении, она заготавливает заведомо избыточное количество разнообразных вариантов, а потом предоставляет возможность реализоваться тому, который наиболее подходит к сложившимся условиям.


Так вот, ДНК - плоть от плоти природы, - столь же избыточна, как и все прочие ее порождения. Одна и та же наследственная задача может решаться разными способами, разными фрагментами ДНК, иногда - несколькими, иногда - весьма многими. Я уж не говорю, что множество задач решаются не каким-то одним геном, а взаимодействием нескольких. То, какой из возможных вариантов решения задачи срабатывает при конкретном акте деления, как ты уже можешь догадаться, определяется вероятностно. Какой-то из вариантов доминирует, а альтернативные ему гены "спят", лишь иногда, случайно, вступая в действие вместо него. Но вот что важно! Дисперсия распределения этой вероятности зависит от значения счетчиков смерти, записанных в половых клетках спаривающихся особей. Чем больше значение счетчиков, тем меньше дисперсия. То есть, чем позднее родители зачинают ребенка, тем более соответствующим текущим общевидовым признакам он получается, и наоборот.


Построенный на этой зависимости механизм работает так. Пока некоторый вид существует в комфортных условиях, его особи живут долго, и их репродуктивный период также долог. Соответственно, доля "нормальных" детей в потомстве велика, вид стабильно сохраняет свои средние свойства. Однако на этом фоне идет незаметный, вторичный естественный отбор. У родителей, заводящих детей в раннем возрасте, разброс свойств потомков оказывается велик, поскольку чаще задействуются спящие гены взамен основного. Те варианты, которые оказываются удачными, закрепляются, но их гены опять "засыпают", так как условия существования не требуют их активного применения. Так постепенно внутри благополучного, казалось бы, вида живых существ, вызревает, проявляясь лишь в отдельных особях, то есть почти никак, новый вид, во многом отличный по своим свойствам от родительского. Парадокс: особи, этакие гадкие утята, которых прочие живущие подчас почитают чудаками, монстрами и ублюдками, на самом деле подготавливают будущее своего вида.


Заложенная бомба срабатывает в моменты кризисов, когда "старый" вид сталкивается с нехваткой своего основного жизненного ресурса по причине его закономерного исчерпания. Начинается голод; срок жизни особей, а, значит, и репродуктивный период, резко сокращаются, И, значит, столь же резко в потомстве растет доля особей, у которых включился спящий ген взамен основного. В сочетании с быстрой сменой мало живущих поколений этот фактор в короткий срок выводит на сцену жизни новый вид, существенно отличный от родительского. Этот вид еще в скрытый период своего развития приспособился к потреблению альтернативных ресурсов, запасы которых никто пока не расходовал. Особи старого вида быстро вымирают, а место в природе занимает новый вид, чем-то похожий на старый, но во многом сильно иной. Длительность описанного переходного процесса ничтожна по сравнению с периодами стабильного существования видов, поэтому у исследователей, изучающих эволюцию по окаменелым останкам, и создается впечатление, что новые виды как бы выскакивают мгновенно, ниоткуда.


Есть и еще одно принципиальное применение счетчика смерти. На него ориентируются клетки организма каждой особи в период его созревания. Другими словами, на нем базируется процесс рекурсивного развертывания организма, он как бы играет роль камертона для рекурсивных циклов. Каждая клетка, перед тем, как делиться, считывает значение счетчика, и, в зависимости от него, а также от того, какие из фрагментов ДНК были активизированы на предыдущем акте деления, активизирует определенные для этих исходных условий следующие фрагменты своей ДНК. Так из совершенно универсальной оплодотворенной яйцеклетки постепенно, все далее детализируясь и специализируясь, образуются полный организм, содержащий невероятно разнообразные по своему строению внутренние органы.


- Вот тебе и вся механика живой природы, Виталя, - заключил Илья. - Как видишь, опять ничего сложного. Вполне по силам человеческому уму, не так ли?


Я промолчал. Мне было не до финального аккорда гимна эволюции, пропетого мне в это утро самодовольным творцом Вселенной. Я смотрел вниз.


Я давно уже видел, что по мере того, как Илья распинался, посвящая меня во все более тонкие механизмы наследственности, окружающая природа менялась. Серые, желтые и коричневые тона океана и атмосферы, бывшие характерными для молодой горячей Земли, остались далеко позади, канули в пространство и время. Сейчас там, внизу, навстречу нам летела, ослепляя солнечными бликами, любимая и родная зелено-синяя океанская гладь наших, кислородных времен. Голубое небо, помеченное белыми барашковыми облачками, достало из памяти воспоминание о луговой траве, в которую падал в детстве, в деревне, у бабушки, на холме за садом. Но воспоминание это так и осталось совсем мимолетным, прошедшим тонким ароматом по фону подсознания. Ему не суждено было развернуться в полноценную ностальгию, поскольку грубое и примитивное сознание влезло в действительность своими грязными сапогами, сказав: "А ну-ка, Виталя, глянь-ка повнимательнее вниз".


Сказало оно это в тот момент, когда Илья, дохлебав остатки кофе и не прерывая лекции, прибрался на нашем воздухоплавательном столе очень простым и самым эффективным для текущих обстоятельств способом: просто связал концы скатерти крест-накрест вместе с печально захрустевшей фарфоровой посудой, и, подобно героическому асу бомбардировочной авиации времен Первой мировой, отпустил получившуюся котомку в свободный вертикальный полет. Мы вместе со столом летели почти на бреющем, метрах в пятидесяти над мелко-рябчатой водой. Ужас непрерывных цунами остался давно позади, под нами расстилался спокойный океан. Полет мешка с посудой проходил по вполне ожидаемой траектории, им можно было даже любоваться. Неожиданным оказался только конец. Мешок не успел войти в воду. Едва он приблизился к поверхности, вода расступилась, и что-то, похожее на гаражные ворота, только все в фонтанах брызг и оснащенное жуткими полуметровыми зубами, мгновенно распахнувшись и тут же захлопнувшись, приняло его в себя.


Вот тогда я и потерял конец нити илюхиных рассуждений. Это, которое сожрало нашу посуду, видимо, не стало сытее. Теперь я видел его. Надо признать честно: сложено оно было пропорционально. В том смысле, что размер тела идеально соответствовал размеру продемонстрированной пасти. Под поверхностью воды, не оставляя на ней никаких волн, точно с нашей скоростью и в нашем направлении, почти не двигая никакими своими составляющими, лишь чуть-чуть колеблясь, несся со скоростью торпеды небольшой локомотив с парой вагонов. Наверное, у локомотива имелись глазки, и наверняка маленькие, красные, тупые и злобные. И, наверное, эти глазки имелись у него не зря, раз уж оно так умело подстроилось в своем подводном скольжении под параметры нашего полета. И, наверное, оно ни на секунду не отводило своих красных глазок от наших болтающихся в воздухе пяток. И уж наверняка оно совершенно точно знало, что оно собирается с этими пятками и их владельцами делать.


Я побелевшими пальцами вцепился в табуретку и, подтянув ноги, сел на нее сверху на корточках, ловя баланс остатками немеющего вестибулярного аппарата. Очень вовремя пришло осознание идиотизма происходящего: два мужика в развевающихся снежно-белых махровых халатах с вензелями HH на нагрудных карманах, в сопровождении двух табуреток и стола с бешеной скоростью летят над поверхностью океана, при этом один раскрывает другому тайны механизмов эволюции живой природы. В то время как живая природа с взаимной заинтересованностью следит за их полетом.


Стол, видимо, поразился идиотизму происходящего одновременно со мной, и решил в меру своих скромных возможностей снизить его накал. Сила, толкавшая его к горизонту параллельно с нами, исчезла, и он, кувыркаясь и отставая, пошел вниз, как сбитый бомбардировщик, проверять, войдет ли он по габаритам в гаражные ворота.


А как же, вошел, конечно.


Онемев вместе с вестибулярным аппаратом, я первым и последним в истории планеты увидал, как гибнут кухонные столы в пасти ихтиозавров. Старт "Полариса", думается, когда-нибудь в далеком будущем будет вызывать существенно меньше брызг и энтузиазма. Заинтригованная зверюга, сообразившая спинным мозгом, что дальше будет еще вкуснее, живенько восстановила с нами статус-кво по направлению, удалению и скорости.


- И-илюха, а не подняться ли нам повыше? - попросил я насколько мог убедительным тоном.


Илья только сейчас отвлекся от своей лекции и тоже глянул вниз. "А, это..., - сказал он рассеянно. - Брысь."


Наверное, милое животное испытало разочарование такой силы, что генетическая память о нем запечатлелась в тысячах грядущих поколений. Обида на жестокость и несправедливость этого мира просто вопила каждым изгибом его удаляющегося тела. Оно даже не вздрогнуло, когда две кувыркающиеся табуретки, тоже вдруг потерявшие интерес к цели нашего полета, одна за другой вошли в воду. Так и расстались: мы с Ильей, несомые невидимой силой к известной лишь ему цели, обманутая в самых искренних ожиданиях голодная животина, и пара нарушающих вселенскую причинность кухонных табуреток, поплавками подпрыгивающих на мелкой мезозойской волне.


Я провожал его взглядом сколько мог, пока оставались видны ласковые солнечные зайчики, бегающие по его замаскированной под цвет воды сине-зеленой горбатой обиженной спине.


- Ну что, Виталя, развлечемся? - спросил Илюха.


- Ах, это мы развлекаемся? Что ж ты меня сразу не предупредил? А его, кстати, ты предупредил? Что-то мне не показалось, что он был в курсе.


- Да брось, он на такую высоту не прыгает. Это он за птеродактилями в прибрежной зоне навострился охотиться. Они, дурачки, рыбу на бреющем ловят, а он - их. Пищевая цепочка.


- А его - кто?


- Не боись, есть кому. В природе все по-честному. Вон, посмотри лучше, какая красота.


Красота не показалась мне очень уж привлекательной: вставшая из-за загиба земного шара зеленая стена поперек океана, увенчанная шапкой тумана. Наверняка там сыро и мерзко. Ну да, видел я это уже в американских фильмах. Ничего хорошего, особенно для людей в махровых гостиничных халатах. Даже если эти люди умеют летать.


Вода внизу стала бирюзовой, и с каждым метром, приближающим нас к зеленой стене, все больше светлела.


На подлете к берегу мы снизились, и стало очевидно, что приземляться тут негде. Берег как таковой отсутствовал. Проглядывавшее через пятна водорослей песчаное дно так и не стало пляжем. Мы зависли перед зарослями поднимающихся из соленой океанской воды странных растений, по форме больше похожих на гигантскую траву, нежели деревья, но размерами своими приводящих в восхищение и трепет. Зеленые чешуйчатые стволы, поделенные на секции, украшенные изумрудными кольцевыми зонтами листьев по всей длине, лишь в самом низу пожухлыми и отсохшими, стояли неподвижно, не колеблемые ни волной, ни ветром. Вода между ними уже не была бирюзовой, и дно тоже не проглядывало. Всю ее поверхность, да и, наверное, до самого дна, заполняли гниющие бурые и темно-зеленые изломанные стволы, тесно прижатые прибоем друг к другу. Их было так много, что они целиком поглощали энергию океанских волн, лишь мерно и лениво приподнимаясь с приходом каждой из них. Волна так и уходила вперед, в лес, за торчащие из воды стволы: приподняла поверхность зеленого супа - и тут же опустила.


Суп, надо сказать, жил, и, по-видимому, ему было комфортно на этом переходе от океана к болоту. Некоторые из бревен при ближайшем рассмотрении, если бы их вдруг зачем-либо захотелось рассмотреть поближе, с удовольствием ответили бы нам взаимностью. При нашем появлении они временно прекратили жрать, и в воцарившейся тишине устремили на нас свои приветливые взоры, в каждом из которых читался заинтересованный профессионализм. Я ощутил себя наглядным пособием по разделке туш, - традиционным украшением советских мясных отделов.


- Слушай, Илья. А может ну его, развлечение это? - сказал я небрежно.


- И что, ты не хочешь увидеть тирекса? Неужели упустишь такой момент? Больше ведь не доведется. Никто и никогда не покажет.


- Ну тирекс и тирекс. Здоровый, наверное, и жрет ого-го. Что я, Спилберга, что ли, не смотрел? Пойдем отсюда, а?


- Нет, Виталя, ты все-таки безответственный мужик. Кто бы мог подумать, что именно я именно тебе это говорю. Ты ж потом сам пожалеешь, да поздно будет. Ну давай, не дрейфь. Я ж с тобой.


Я с сомнением покосился на веселую компанию гурманов, завороженно карабкающихся внизу друг по дружке в надежде оказаться выше остальных в момент, когда мы зазеваемся.


- Ладно, показывай своего тирекса. Только недолго. Недосуг мне.


И мы двинулись вперед, в лес. За нашими спинами с шумом и плеском обрушилась в воду гора живых бревен. Заляскали зубы, заменяя утрату добычи суррогатом внутривидовой конкуренции.


Под покровом прозрачных тонких листьев солнце палило почти так же нещадно, как и над океаном. Зеленые стволы возвышались по сторонам и уходили в высокое небо, их верхушки терялись в сети листьев над нашими головами. Ни малейший ветерок не качал разомлевшую на солнце зелень, отяготевший миазмами и влагой воздух недвижно заполнял пространство между стволами. Насыщенная гниением и жизнью вода меж стволов все так же мерно поднималась и опускалась в такт океанским волнам. Самые упорные из ее обитателей пытались сопровождать наш полет неуклюжими перебежками по топнущим под их лапами бревнам и головам своих собратьев, но исконной их мечте о теплокровных деликатесах суждено было просуществовать неудовлетворенной еще не один миллион лет.


Над водой, в воздухе, тоже кипела деловая жизнь. Пауки, от размера которых бросало в дрожь, сидели в центрах своих сотканных из канатов паутин, протянутых между стволами, и провожали нас томными взглядами гроздьев вишневых глаз в мохнатом обрамлении. Законные объекты их охоты - стрекозы размером с пионерский планер и какие-то мухи размером с котенка - носились по своим делам туда-сюда, уворачиваясь и от нас, и от пауков с их дурацкой паутиной. Высоко, выше невидимых вершин деревьев, мелькали крылатые тени жутких размеров, будто где-то недалече военный аэродром принимал на себя нашествие тяжелых транспортников.


Сверху все время сыпалась какая-то влажная липкая труха. Может, споры растений, может, объедки с чьего-то стола, а может, экскременты летающих и ползающих по вершинам тварей. Наши белые халаты быстро теряли девственность. Особенно противно становилось, когда какая-нибудь дрянь попадала в волосы.


Соленое болото по мере нашего продвижения вглубь леса постепенно мелело, и, наконец, из воды выступил истоптанный чьими-то неприятными лапами илистый грунт, чуть дальше плавно переходящий в песчаный. В этой полосе тот тип растительности, которая обжила океаническое болото, захирел и сошел на нет. Чуть дальше начинался чистый и высокий хвойный лес, пронизанный светом, как у Шишкина. Мы же оказались в нешироком коридоре между двумя зелеными стенами, свободном от какой-либо растительности вообще. Коридор тянулся в обе стороны параллельно невидимой за болотным лесом береговой линии океана. Лишь кое-где его пересекали наклоненные или упавшие стволы деревьев, вероятно, погибшие от старости или сломанные бурями.


Мы опустились на песок, теплый и чистый. Мелкие насекомые носились по нему туда-сюда, хлопоча по своим мелким делишкам и шарахаясь наших ног. Еще бы, голые человеческие ноги для этих времен - зрелище экзотическое.


- Ядовитых тут нет? - спросил я, все еще озабоченный проблемами безопасности гомо сапиенс в мезозойскую эру.


- Ну как же нет? Полным-полно, - успокоил Илья. - Да не переживай, мы тут надолго не задержимся. Пошли прогуляемся. Смотри, лес какой, прямо как в Горках вторых.


- Да этот покруче будет. Раз в пять. Вот в таком бы дачку поставить!


- Точно, Виталя. Всю вашу бизнесменскую и чиновничью братию сюда переселить. Отличная идея! А на Рублевке семейные детдома открыть. Вот всем хорошо было бы! Особенно тирексу.


"А он что, здесь?" - хотел спросить я, но не успел. Илья бросился на меня и приемом из американского футбола опрокинул в песок. Еще в полете, открывая рот для традиционного в таких случаях вопля "ты, что, рехнулся?!", я подумал, что зря мы, наверное, сюда притащились. Ну их нафиг, развлечения эти. Жил бы и жил бы тирекс себе в этом прекрасном хвойном лесу. Потащило же, блин, полюбоваться.


Прав я был в своем расстройстве. Обещанный вопль "ты что рехнулся" так и не родился в моих внутренностях, потому что явилось рациональное объяснение нежданной любви моего спутника к американскому футболу. Объяснение первоначально имело вид пары чешуйчатых лап, хватанувших воздух за спиной навалившегося на меня Ильи и размерами своими напомнивших сказки об избушках на курьих ножках. Но это только на первый взгляд. Вдумавшись, становилось совершенно непонятно, зачем бы это избушке иметь такие когти, какие достались этим лапам.


Кому на самом деле принадлежали лапы, сразу выяснить не удалось из-за фонтанов песка, поднятых вокруг нас налетевшим воздушным вихрем. "В лес!" - заорал Илья, и, вскочив, первым рванул сквозь все еще летящий песок к соснам, или как они там в мезозойскую эру назывались. Я не стал ждать, чтобы меня долго и аргументировано уговаривали. Пригнувшись, как под артобстрелом, мы добежали до ближайшего дерева и присели на корточки за стволом. На бегу я успел бросить короткий взгляд в сторону удаляющегося клекочущего звука, выражавшего, видимо, чувства, сходные тем, которые уже испытали сегодня несколько десятков местных обитателей, пока что безуспешно желавших познакомиться с нами поближе.


То, что я увидел, заставило меня пожалеть не только о согласии на предложение полюбоваться тирексом, но вообще о собственном своем появлении на свет. Владелец куриных лап - переростков и мерзкого клекочущего голоса как раз делал горку на выходе из неудачного пике. Давалось ему это непросто: размах крыльев едва ли не превышал ширину безлесного коридора, вдоль которого он на нас спикировал. Но летун он был отменный, и по всему было похоже, что его куриный мозг уже рассчитывал траекторию второго захода. Кожаные крылья рубили воздух бешеными ударами, просвечивая на солнце розовым, и распяленное между ними голое тело, увенчанное с одной стороны пеликаньей шеей и рогатой головой с беззубым клювом, а с другой - двумя судорожно дергающимися лапами (теми самыми, избушечными), при каждом точке крыльев взбиралось все выше в небо.


- Птеранодон, - прошептал Илья. - Вообще-то он обычно рыбу жрет. Но, видать, мы лакомый кусок, раз такой тут популярностью пользуемся. Ну, здесь ему до нас не добраться.


- Илюха, вытаскивай меня отсюда! - заорал я. - Не надо тирекса! Я уже развлекся!


- Тише, Виталя! Молчи! - зашипел Илья, зажимая мне рот ладонью.


По его глазам - двум черным озерам ужаса - я понял, что орать поздно. Пора визжать или наоборот, неметь. Впрочем, выбор порядка дальнейший действий от моего рассудка уже не зависел.


Не знаю, что такое Илюха опять увидал за моей спиной, да это уже и не имело значения. Мне вдруг стало важно только то, что увидел я - за его. Бурый лишайчатый ствол, один из многих, обступивших нас в этом чистом чудесном лесу, пронизанном ароматами хвои и напоенном отвесными лучами света, вдруг пришел в плавное движение и, согнувшись пополам, наклонился к нам. Подсознание метнулось в ожидании древесного скрипа, но все происходило в полной тишине, парализующей мозг. Огромный тусклый внимательный глаз, в бугристых веках, с золотыми прожилками в зеленой радужке, умный, все понимающий, почти ласковый, глянул поверх илюхиного мертвого взгляда мне прямо в сердце.


Лишь мгновение мы смотрели друг в друга. Вернее, даже и мгновения не было - никто из нас не сморгнул. Потом зверь сделал короткое куриное движение чудовищной бесформенной головой (они все здесь на кур похожи, что ли? мезозойская Земля - огромная птицефабрика?) - и Илья оторвался от меня, возносясь косо вверх, через солнечные лучи, и переламываясь в талии, как детская игрушка, ухваченный поперек тела сабельными, кривыми, исполосованными костями предыдущих жертв, зубами. В остановившемся времени так и остались, до скончания времен: гаснущий разум в удаляющихся черных глазах, измазанный карман халата с вышитыми буквами НН, взметнувшиеся, как у вертепного Петрушки, руки, и основание желтого зуба, вошедшего под ребра, со стекающей струйкой первой крови.


Что-то огромное пролетело над моей головой, осыпаясь грязью и палой хвоей, и тяжко опустилось на землю впереди. Нога еще одного такого же! Когти заелозили, пытаясь ухватиться за грунт и рвя волокна выпирающих корней. Воздух превратился в вакуум по давлением рева двух глоток, в каждую из которых без труда вошел бы запорожец. Ящер, схвативший Илью, шарахнулся назад, ударился о ствол, за которым только что прятался, выкарауливая нас, оступился. Тот, который выскочил из-за моей спины, прельстившийся чужой добычей, кинулся в атаку. Кажется, первый выронил труп Ильи, но еще в полете вновь подхватил его. Хвост второго ударил в ствол над моей головой, и еще, и еще раз. И ящеры схватились в битве - непрерывной серии молниеносных бросков, ударов грудь в грудь, попыток ухватить врага зубами поперек шеи. Земля покрылась бороздами от яростно царапающих когтей, с деревьев сыпалось, трещали ломаемые кусты, воздух сотрясали визги и ревы. Что сталось в этой битве с останками Ильи, достались ли они кому-то одному, или соперники поделили их - не знаю...


...Я бежал вглубь леса, продираясь сквозь поросль, спотыкаясь о корни, налетая на стволы, путаясь в полах грязного халата. Израненные босые ноги несли мое выключенное сознание, не чувствуя боли. Наверное, я уже множество раз был укушен смертельно ядовитыми насекомыми, наверное, по моему пахнущему теплой кровью следу уже стелились, топая, сопя и толкаясь, оба опомнившиеся бойца, наверное, и другие твари заинтересованно подключались к погоне, честно отрабатывая реакцию инстинкта охотников на бегущую дичь. Я мог бы сказать себе: стой, Виталя, не беги, это бессмысленно, на всей Земле юры нет ни одного уголка, где бы ты мог спрятаться; остановись и достойно прими смерть. Но я разучился говорить с собой. Все, что еще существовало для меня в этой реальности - это только удаляющийся и гаснущий взгляд черных глаз Ильи.


Нет, не все. Вот еще что существовало: золотые пылинки в косом световом столбе, подпирающем купол лайковской церквушки.


Так я и бежал, влекомый неизвестно куда мертвым взглядом друга и обнадеживаемый золотой пылью чужих душ, оставшихся жить в храме, до которого - миллионы лет.


Лес, по которому я бежал, совсем не был так чист и чудесен, как нам с Ильей показалось с первого взгляда. На самом деле влажный вязкий воздух наполняли только миазмы. Не было ни ароматов цветов, ни запаха хвои, который за секунды до смерти Ильи коварно подсунуло мне подсознание, очарованное красотой картины. Лес не пересекался, как наши леса, человеческими тропинками; а тропы, пробитые ящерами, годились для людей меньше, чем целина: бугры засохшего и свежего помета, переломанные бревна, вдавленные в глубину грязи уродливые отпечатки когтистых ступней, гниющие остовы и обглоданные кости... Я поминутно врезался в тягучие сети паутины, и мохнатые твари с телом величиной с два кулака, с лапами по полметра каждая, кидались на меня, реагируя, как на особую удачу. Я орал, содрогался от омерзения, отбивался, рвал паутину, бил гадов кулаками, и бежал дальше, а вслед мне неслись возмущенные стрекот, щелчки и хруст.


Силы человеческие малы. Особенно быстро тают они от страха, смертной тоски, безнадежного крика. В этом мире тупых кровавых гигантов, существовавшем уже так долго, и собирающемся существовать еще и еще, силы человеческие - ничто. Они и превратились в ничто очень скоро.


Я в который раз упал, споткнувшись о какую-то корягу, и встать больше не смог. Смог только, содрогаясь в астматических конвульсиях, отползти к ближайшему стволу, обхвата в три, и лечь возле него среди корней, свернувшись калачиком, скуля от слабости и ужаса, слыша лишь грохот собственного сердца. Бессилие сотрясало каждую мою мышцу крупной неуемной дрожью. Глаза не видели замшелого ствола, уши не слышали стрекота сползающейся на пир насекомой живности, тело не чувствовало твердости перевитых корней, на которых я лежал, и холода земли, сохраненного с ночи.


Но ведь Илья же - Бог? Как же он мог погибнуть? Нет, это невозможно! Сейчас, вот прямо сейчас он придет, и мы взлетим над этим ужасным лесом, неуязвимые и свободные! Может быть, он даже приедет верхом, оседлав одного тирекса, и пригонит для меня второго, и мы отправимся на безопасную верховую прогулку по древнему миру...


Пятно солнечного света, одно из тех, что рождаются в лесу от отвесных живых лучей, наползло на меня. Под его теплом ужас стал понемногу таять, как то мороженое, что я уронил когда-то в далеком будущем детстве на затертую ступеньку деревенского дома. Это Илья - Бог посылает мне надежду. Да-да, он уже идет!


Я лежал посреди огромной Земли юры, зажмурившись, весь в теплом надежном луче, крепко обхватив руками поджатые колени, слушая успокаивающееся сердце, затихая дыханием. Спасение. Я жду спасителя. Илья, воскресни скорее и спаси, пожалуйста, ну пожалуйста. Или хотя бы разбуди меня, я больше не хочу видеть этот сон.


Тепло погасло, будто выключенное. Тут же еще раз вспыхнуло и снова погасло. Что-то заслонило солнечный луч.


Я открыл глаза. Все тот же мшистый ствол прямо перед лицом. Спасения нет.


Я повернул голову. Тусклый умный, немного печальный нечеловеческий глаз, в прожилках на зеленой радужке, глядит в сердце. Тираннозавр улыбается. Он всегда улыбается, у него такая форма пасти. За ним, чуть позади, маячит второй охотник. Торчащие из пастей зубы вымазаны в крови.


Я бессильно заплакал и снова закрыл глаза. Последние ощущения. Рывок, проникновение чего-то под ребра, еще рывок, жестокий полет, хруст рвущегося вперекрут тела, крик...


...Ладонь зажала мне рот.


- Тихо, тихо, - прошептал Илья мне в ухо. - Не ори, услышит.


Вы когда-нибудь испытывали гнев и счастье одновременно?


Я жив и спасен! Я сейчас убью этого мерзавца! Господи, как хорошо, когда нет страха! Подонок, он заплатит мне по полной! Как же здорово быть бессмертным! Чертов садист, придушу сволочугу, развлекается он, видите ли!


Я обнаружил себя бьющимся в твердом, блокирующем объятии Ильи. Тело все еще помнило, как рвут плоть разнокалиберные зубы равнодушных к мучениям жертвы ящеров, оно дергалось в предсмертных конвульсиях. Но уже работало и сознание, и оно пыталось взять на себя осмысленное управление. Илья был невероятно, небывало силен. Он без напряжения удерживал меня, дожидаясь, пока я успокоюсь.


На нас обоих - все те же гостиничные халаты с вензелями "HH" на нагрудном кармашке, но опять чистейшие, как будто и не было только что никакой мезозойской грязи и потоков вырванной и выдавленной из сосудов крови. Вокруг расстилается удивительно мирный пейзаж, ничем не напоминающий страшный лес, в котором я погибал секунду назад. Мы с Ильей стоим, обнявшись (опять!) как Герцен с Огаревым на склоне холма, даже горы; далеко внизу блестит большое озеро, длинное, прячущееся за другие холмы или горы; маленький городишко или поселочек лепит по склонам, поближе к воде, укутанные в сады домики с плоскими крышами; в небе трепещет песня жаворонка, уносимая к озеру чистым пахучим ветерком. Летнее утро еще не перешло в день, но близко к тому; солнце за нашими спинами только-только наливается жаром, обычным, похоже, для этих мест. В складке между нашим холмом и соседним пытается спрятаться от солнца слабенький ручеек. Холмы пятнисты разнотравьем и разноцветьем.


По мере осознания происходящего я успокоился настолько, что Илья счел возможным ослабить хватку, а потом и отпустить меня вовсе, придерживая лишь под локоть. Если бы не эта его поддержка, да рефлекторная забота о чистоте белого, я бы сел наземь.


- Что это за шутки, а, Илюха? Зачем?


Спрашивал я почти безразлично, не надеясь на внятный ответ, да и не ожидая его. Спрашивал больше для порядку, ведь надо же было спросить, правда? Навалились усталость и апатия. Постсмертный синдром, новое явление в медицине.


Илья посмотрел мне в глаза, покивал сочувственно головой:


- Ну давай-давай, успокаивайся. У нас сегодня еще два визита. Пойдем, нас ждут.


Я оттолкнул его руку:


- Ну а все-таки, зачем ты устроил мне этот аттракцион? Я же не знаю, что ты можешь, а чего - нет. Честно, когда тебя сожрали, подумал, что ты облажался. После этого - сплошной ужас. Одни эти пауки чего стоят. Буду помнить до конца жизни. Не говоря уже об этих, черт бы их подрал, тирексах. Ты же знал, гад, что я до последней секунды буду ждать, что вот ты придешь, и скажешь: "Брысь". И не пришел. Ты знаешь, как это больно, когда тебя рвут зубами напополам? Зачем, зачем это тебе?


- Все поймешь, Виталя. Чуть попозже. Впрочем, кое-что могу и сейчас сказать. Мне важно, чтобы ты не умозрительно, не теоретически, а реально, на собственной шкуре, испытал, что такое смерть, какова она бывает. Это очень важно. Тебе придется работать со смертью непосредственно, ты должен быть с ней близок, понимать ее. К сожалению, полный курс смерти я тебе преподать не могу. Пришлось бы провести практические занятия, результатом которых стало бы разрушение твоей личности задолго до окончания курса. Тебе пришлось бы испытать на себе множество способов смерти, как от естественных причин - старости, болезней, несчастных случаев, так и по воле людей - в бою, в результате казни и убийства. Ну и самоубийства, конечно, тоже. Выдержать такое человеческой психике, понятно, не под силу. Пока что ты попробовал только два варианта смерти, при этом не особо сильно мучаясь. Первый раз твои мучения состояли в постсмертных переживаниях, а второй - в предсмертном страхе, ну и относительно несильной боли, когда тебя делили на порции. Всего-то. А вот, например, многие виды казней имеют целью не только умертвить человека, но перед этим - максимально продлить и усилить его физические страдания. Конечно, защитные механизмы мозга часто спасают казнимого, отключая его разум и выводя личность из-под удара. Но наиболее талантливые палачи, понимая это, всегда искали способов как можно дольше продержать человека в сознании. Ибо только сочетание физических мучений с духовными можно назвать полноценной мукой. И, надо сказать, достигали в своем творческом поиске больших успехов. Ну да это - отдельный разговор. Кстати, обрати внимание: смерть - совершенно беспрецедентное по разнообразию явление человеческой жизни. Вот ведь парадокс, да? Ничто, ничто в нашей жизни не может даже приблизиться к ней по количеству вариантов реализации и разбросу их параметров. Недаром она привлекает такое внимание думающих и впечатлительных натур, вплоть до создания культов из этого, в общем-то, достаточно очевидного физиологического процесса, единственным по-настоящему значимым этапом которого является прекращение информационно-обменных процессов мозга. Ну так вот, полный курс смерти требовал бы, чтобы ты в процессе обучения испытал на себе если не все разнообразие казней и гибелей, то достаточно репрезентативную их выборку. Как минимум, несколько десятков казней, ну и наиболее типичные гибели, тоже несколько десятков - сгорание, утопление, раздавливание грузом, падение с высоты, кровопотеря, болезни всякие, и так далее, и так далее. Думаю, ста пятидесяти - двухсот практических актов хватило бы. Да, между прочим, полный курс смерти должен был бы включать и, так сказать, взгляд с другой стороны. Ты должен был бы почувствовать себя в шкуре убийцы, палача, специалиста по эвтаназии, спецсотрудника НКВД, солдата, военачальника, политика. Наблюдателя и свидетеля, в конце концов. И вот только познав все это на себе, ты бы в достаточной степени понимал суть смерти. Правда, к тому моменту ты перестал бы быть полноценным человеком. Ибо непонимание сути смерти, несогласие с ее абсолютом, неприятие ее на самых нижних уровнях структуры личности - неотъемлемая часть человеческой природы. Даже самые беспристрастные судьи, честно и искренне выносящие смертные приговоры, даже самые отъявленные маньяки, лично передушившие десятки человек, даже самые опытные палачи, перерезавшие нить жизни сотен преступников, даже самые старые патологоанатомы, вскрывшие тысячи тел, даже самые великие политики, отправившие на тот свет миллионы - все они навсегда остаются людьми, и чем больше они сталкиваются со смертью, тем меньше понимают ее, тем менее согласны с ней, и тем более страшатся ее, когда дело доходит до них самих. Даже самоубийцы, доведшие свое последнее желание до исполнения, в последнее мгновение своего сознания, как бы ни были основательны причины для такого шага, всегда испытывают вспышку раскаяния, и отчаянно и безнадежно пытаются отменить уже непоправимое. Даже глубокие старики, все получившие от жизни, проводящие последние годы в мучениях старческих болезней, в момент, когда, казалось бы, приходит облегчение от груза жизненного опыта и от страданий немощи, испытывают сожаление о теряемом и страх перед приходящим. Я бы очень хотел, Виталя, чтобы ты познал все это сам.


- Ты садист, Илюха?


Я смотрел на Илью почти с отвращением. То, что он сказал, очевидно, было лишь бесконечно малой частью того, что он хотел мне сказать о смерти. И показать. Показать, то есть заставить меня умереть сто пятьдесят или двести раз, и еще неизвестное число раз кого-нибудь убить. Кого? Ну ладно себя, или, например, какого-нибудь неизвестного мне бедолагу на поле боя. А если - знакомого? А если - родного? А если - ребенка? Это же все, по идее, тоже должно входить в курс смерти?


- Нет, Виталя, я не садист, и не маньяк. Я - гораздо хуже. Я - Бог. Вот я за твою личность беспокоюсь, как бы тебя не перегрузить такими простыми истинами, как бы чего лишнего не показать, а кто побеспокоится за мою, которая все это видела, знает и испытала? Знаешь ли ты, Виталя, каково это - быть единственным во Вселенной, кто понимает, что такое смерть? Вот вы там, у себя, на Земле, все спорите, глупцы, казнить или нет преступников. Да вот, например, примите вы ради эксперимента простое правило: смертные приговоры судья должен выносить одновременно по двум независимым подрасстрельным делам. Либо по обоим - смертные, либо по обоим - нет. И вы увидите, что количество смертных приговоров сократится намного, намного больше, чем предполагает простая статистическая оценка! Задумайтесь об этом парадоксе, и тогда, возможно, поймете, насколько это глупо и бессмысленно - смертная казнь. Впрочем, не мне вас, бедолаг, судить. Да и поздно уже. Поздно. Пойдем. Нас ждут. Больше я не буду тебя убивать, не бойся. Твой курс смерти окончен, так толком и не начавшись. Я рискую, но ничего не поделаешь. Мне надо, чтобы ты остался собой. Пойдем.


Мы двинулись вниз по склону по мало хоженой, порастающей жесткой травой тропинке меж валунов. Илюха шел впереди, легко ступая босыми ногами в траву, пыль и россыпи мелких камешков. Ветерок играл белыми полами его халата, подбрасывал и ловил концы пояса, завязанного узлом. За время нашего разговора солнце взобралось выше и палило уже всерьез, но Илье, похоже, зной был нипочем.


Я плелся вслед, стараясь наступать в траву и кривясь от боли, когда прячущиеся в ней камни вдавливались в голые урбанистские ступни. И мысленно клял себя. С чего это я так расслабился? Какой он, к черту, Илюха? В нем от Илюхи, которого я знал, ничего нет. Даже на лицо почти не похож. Зовет Виталей и себя позволяет звать Илюхой, вот и все, остальное - чужое. Ему сколько-то там миллиардов лет, в нем и от человека-то давно ничего не осталось. О смерти рассуждает! Понимает он смерть, видите ли. Небось, смотрел, как Дракула сотнями людей на колы рассаживал, как в концлагерях люди в очередь к газовым камерам выстраивались, как в Хиросиме испарялись, и пальцем не пошевелил, чтоб хоть кого-то спасти. Кто мы для него? Закономерный этап эволюции. Даже самые наши гении из гениев для него - инфузории, особи в популяции. Даже те, что еще детьми пошли в газовые камеры, и мир так и не узнал, кого он на самом деле потерял. Инопланетянин, блин. Наблюдатель.


Тропинка, уворачиваясь от валунов, по пологой убегала за выпуклый скат холма, направляясь к ручейку, журчащему в складке местности. Илья шел молча, слушая мои мысли, и не возражая им. Может быть, соглашался. Может быть, страдал. Мне вдруг подумалось, что нет большей беды, чем быть одновременно и Богом, и человеком. Страдания такого существа должны быть безмерны, и нет знания, которое послужило бы спасением от них, и нет никого, кто бы помог, или хотя бы понял и искренне, понимающе, посочувствовал. Искуплением для такого страдания может служить только смерть, но и смерти нет. И, значит, самое сильное страдание такому существу должна причинять мысль о воскрешении. Смертный-то, может, и спасется, а для Бога нет ни спасения, ни спасителя.


Вблизи ручья оказалось, что русло его созвало к себе все деревья с окрестных холмов. Сбежав от жара нагретых солнцем валунов, они обступили темную полосу мокрых камней по обоим ее берегам, ловя узкими верткими листьями прохладу, исходящую от потаенной воды. Из корявых перевитых корней, протиснувшихся меж обкатанных тысячелетиями булыжников, вырастали столь же корявые, плоть от плоти, стволы, а от них - корявые же, торчащие в стороны ветви, легко неся на себе негустую и не жадную до света листву. Какой-то кустарник меж стволов цвел белым, и, наверное, одуряюще пах по вечерам, но не сейчас, когда зной уже заглушил всякие запахи. Ручей лишь кое-где показывал свою воду в каменном русле, большую же часть своего пути предпочитая проделывать в безопасном сумраке под булыжным слоем. Островки высокой тонкой травы там и сям обозначали места, где вода намыла песчаные проплешины в каменном ложе и образовала маленькие чистые, почти стоячие заводи. Мелкие рыбки поблескивали серебряными боками в их прозрачной глубине.


Мы перешли ручей, не замочив ног, переступая по крупным, гладким, сухим камням, пробрались через кустарник, и вышли на противоположный склон, много круче того, с которого только что спустились. Здесь уже не было никаких тропинок, да и вросшие в грунт валуны, огромные, настоящие скалы, делали эту местность почти непроходимой. Стена замершей в зное зелени с одной стороны, и крутой скалистый склон с другой, образовали узкое интимное ущелье, мало посещаемое озабоченными рыболовецким бытом простыми жителями местных низовий, и будто специально созданное для уединения философских натур, дарованных немногим избранным.


Или вообще - одному-единственному.


Тому, который сидел спиной к нам, чуть ниже места, где мы выбрались из зарослей. Неподвижный, обращенный лицом к блистающей озерной плоскости, замкнувшей нижний выход из нашего ущелья.


Он сидел на небольшом плоском камне, в тени соседней скалы, привалившись к ней плечом, в привычной позе, многажды повторенной до сего дня. Он был худ, череп неидеальный формы бугрился под бритой тонкой кожей. Накидка - плащ из грубой домотканой материи лежала у его ног, обутых в неудобные сандалии на деревянной подошве. На нем оставалась только легкая рубаха из некрашеного полотна, без рукавов, воротника и каких-либо украшений, длинная, до пят, опоясанная в талии простым кожаным ремешком. Тонкие руки неподвижно лежали на коленях. Он был беден и прост.


Без испуга, с достоинством, он обернулся на хруст камешков под нашими шагами, и неторопливо встал, ожидая, когда мы подойдем. Молодой, почти юный, почти мальчик. Реденькая бородка, еще не познавшая бритья, не украшала, но и не портила его худое скуластое горбоносое лицо. Ввалившиеся виски и нездоровая синева под глазами свидетельствовали о непростой жизни, предшествующей этому моменту. Или о глубоких и грандиозных внутренних процессах в его личности, отнимавших на себя силы его некрепкого тела.


Он сразу понял, что происходит нечто необычное. Он вообще имел поразительно быстрое, живое мышление, легко принимавшее происходящее, и тут же выстраивающее над ним логичное, с его точки зрения, объяснение. Он смотрел на нас, идущих на встречу с ним, с радостью, пониманием, и явственно ощутимым чувством свершения давно ожидаемого.


Я уже почти догадался, кто перед нами, хоть внешность этого человека мало походила на привычный нам образ. Как? Не знаю. Горячее солнце, тайный уголок природы, камни, озеро, грубая одежда стоящего пред нами человека, контраст с ней наших белых халатов, намеки Ильи, скрытая логика его поступков в отношении меня - все вместе это содержало, видимо, достаточно исходных данных для интуитивного прорыва.


- Кто вы? - спросил юноша вместо приветствия. Просто хотел убедиться в правильности своего понимания происходящего.


- Здравствуй, Ишва, - ответил Илья, подходя и останавливаясь чуть выше него, так, чтобы смотреть на него чуть-чуть сверху вниз. - Я Илья, Ишва.


Ишва перевел взгляд темных глубоких глаз на меня, как сделал бы это всякий, которому представился первый из двух подошедших, но сразу же вернул обратно. За этот короткий промежуток времени его молодому уму стало понятно все в наших взаимоотношениях. Я так и останусь для Ишвы безымянным спутником великого учителя.


- Здравствуй, Илья. Я знал, что ты придешь, и ждал тебя. Ты пришел дать мне веру.


- Нет, Ишва, ты ошибся. Сегодня я разрушу твою веру.


- Значит, ты пришел дать мне надежду.


- Нет, Ишва. Сегодня ты лишишься всех своих надежд.


- Но, значит, ты дашь мне любовь.


- Нет, Ишва, нет. Я обреку тебя прожить твою жизнь без любви.


- Я принимаю тебя, Илья. Я знал, что ты придешь для этого. Я готов.


- Я знаю, Ишва. Поэтому и пришел.


Эти люди видели друг друга впервые. Но между ними, это было ясно, уже существовала связь, очень давняя и глубокая. В чем ее суть, я не понимал, но мощь ее поражала. Я растворился в их диалоге, похожем на прибой, в их скупых поступках, совершенно потеряв собственную личность. Каждое их слово, каждое их движение вмещали в себя бесконечность. Так они и общались дальше, по очереди обмениваясь бесконечностями: один пошлет другому цепочку бесконечностей, другой ответит первому тем же, а тот - снова, и опять... Энергия, мечущаяся в клочке пространства между ними, лишь касалась меня на пролете, но и этой малой ее доли хватило, чтобы ослепнуть и оглохнуть для всего остального мира, оставшись забытым сиротой на остром краю маленького пятна непереносимо яркого света, в середине которого были эти двое, а там, за краем - бесконечность и безвременье.


Ишва поднял с земли свою накидку и постелил ее на камень, на котором только что сидел. Затем он отошел на два шага ниже по склону и сел прямо в траву, по-восточному скрестив ноги. Илья спокойно, принимая заботу как должное, опустился на предложенный ему убогий трон. Я, не помня себя, сел на камни там, где стоял.


- Разрушь мою веру, Илья. Мне нужны камни, чтобы построить новую.


- Не строй новый дом из старых камней, Ишва. Построй свой дом из света, который в душе твоей. Он будет стократ крепче. И будет крепчать с каждым ударом в стены его, потому что свет есть в каждой душе, даже в самой черной, и каждая будет возвышать дом твой, даже тщась разрушить.


- Но достанет ли в душе человеческой света, чтобы дом этот получился велик и достоин Мессии?


Казалось, они продолжают когда-то начатый диалог, похожий на спор. Да, наверное, так и было: только раньше Ишва вел его внутри себя, а теперь получил возможность продолжить с собеседником.


- Не для Мессии ты построишь этот дом, Ишва. Для людей, Ишва, для людей. Мессии не грозят непогоды, ему нет бед и напастей, ибо лишь люди гибнут во тьме и холоде. Если не спасти людей, к кому тогда придет Мессия?


- Но он - придет, Илья?


- Ты спросил, Ишва. Твой вопрос - это мой ответ. Идти ли Мессии к тому, кто уже - спасен?


- Я понял тебя, Илья. Я знал! Истинно так, только люди способны строить здания для того, кто в них не нуждается, и лишать крова тех, кому без крова не выжить. Я построю дом для тех, кому он нужен в яви, и пусть падут пустые храмы, для которых нет опоры.


- Да, Ишва, да, так и будет. Ты сделаешь это.


- Так вот зачем ты пришел, Илья. Ты принес мне силу!


- Ты снова ошибся, Ишва. Не я принес тебе силу. Она уже есть у тебя, ее дал тебе твой отец при твоем зачатии. А мать, которая выносила и вырастила тебя, ее для тебя сберегла. Возьми силу отца твоего у матери твоей. Я же тебе принес только слово. Слово, и ничего больше. Это слово - свет твоей души, из него возведешь ты дом свой для людей. Ибо всякий дом - это же слово. И все сущее - оно же. И ты, и я, и каждый - оно же.


- Назови мне это слово, Илья.


- Ты знаешь его, Ишва. Это слово - Бог. Ты - сын его, он - Отец твой. Ты введешь людей в дом Отца своего.


- Но все ли достойны стать детьми Отца моего, Илья, и войти в дом его? Я видел многих и разных!


- Они все уже - Его дети. Но глаза их закрыты, чрева пусты, а уста иссохли. Возьми их за руки и веди. В назначенный час слепцы увидят свет твой, алчущие напитаются плотью твоей, а жаждущие освежатся кровью твоей. И все, и без различий - станут достойны.


- Илья, ты сказал: отнимешь надежду у меня, а сам даешь ее мне. Скажешь ли ты, когда мне ждать назначенного часа?


- Нет, Ишва. Нет у тебя надежды. Не жди назначенного часа. Жертвенный агнец не ждет, не жди и ты. Жертву несут сегодня, дабы благо далось завтра. Ибо несут ли истинно жертвы те, кому благо дано сегодня? И фарисей несет жертву, но жертва ли то? Отцу твоему не надобны жертвы, ибо не жертвы они. Но жертва надобна дому твоему, ибо не стоять ему завтра, если камень не ляжет в нижний угол его сегодня.


- Я слышу, Илья, слова твои. И я знаю, о какой жертве они, потому что иное - не жертва. Нет у меня надежды. Не войти мне в дом Отца моего.


- Да, Ишва. Все - войдут в дом твой, но не ты. Слава твоя не достанет тебя, и не воздастся тебе жертва твоя. Ибо возданная жертва - не жертва.


- Что ж, Илья. Я спрошу тебя - "зачем?", но прежде скажи: ты обрекаешь меня прожить жизнь без любви. В чем есть мой оброк?


- Твой оброк, Ишва, в том, что тебе, человеку, полагается свершить Божее. Все - дети Его, но нет у Него ни жен, ни детей. Нет у Него ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер, ни родни. Кто знает: припадающие к Нему - любят Его самого ли, но лишь блага Его? Бог единый одинок, Ишва. Он возлюбляет всех, но возлюбить всех можно, лишь не любя никого. Как возлюбить и убийцу, и жертву его? Как возлюбить и верующего, и отступника? Как возлюбить и друга, и врага? Сегодня друг - завтра враг, как возлюбить его? В доме твоем, в доме Божием, Ишва, место всем. И потому не жди любви, и сам не даруй ее. Что не дано тебе, того и не отдашь.


- Нет, Илья, нет! Я не Бог. Сын божий, но не Бог. Я человек. Я лишусь веры и обрету новую, я лишусь надежды и не дождусь благ, и это стезя человеческая. Но без любви человек - не человек. Человеку даны и жена, и дети, и отец, и мать, и братья, и сестры, и родня. И еще есть люди, помимо тех. Братия духовная - ужели она не по любви? Такую ли участь ты мне ведаешь, что и того лишусь я, что всякому человеку от природы назначено? И не Бог, и не человек: позволено ли такому плотнику Божие дома строить? Нет, Илья, пусть не родня, - что она мне, как не случай? - но братия моя будет мне любовью, ибо не с кем мне строить дом, помимо тех, которые идут со мной.


- Ты сказал, Ишва. Тебе и терпеть. Братия твоя - люди. И помимо них - тоже люди. Как ты различишь, кого любить? Кто - агнцы, а кто - козлища?


- Преданные любви достойны. Не построить мне дом мой с пришлыми и чужими. Коли я - без веры и надежды, то я сам - и вера, и надежда. Возлюбившие меня уверуют и вознадеются. Прочие же - не войдут в дом Отца моего. И пусть будет тот дом - на небесах, дабы лишь преданные узрили его, уверовав. И будет он - царствие, дабы лишь преданные защитились им, вознадеясь. Царствие небесное. Кто уверует в него и понадеется на него, тот и достоин любви моей, с тем и пойду.


- Ишва, как есть преданные, так будут и предающие, знаешь ли ты это?


- Знаю, Илья.


- Ишва, как есть любовь, так будет и ненависть, знаешь ли ты это?


- Знаю, Илья.


- Ишва, как есть Царствие небесное, так будет и подземное, знаешь ли ты это?


- Знаю, Илья.


- Так истинно говорю тебе, Ишва. Будешь ты предан преданными тебе, и будешь так любим, как и ненавидим, и царствие подземное вовеки будет спорить с Царствием небесным и за паству твою, и за недругов твоих. Того ли ты хочешь?


- Нет, Илья, не того я хочу. Но иное не дано.


- Еще спрошу тебя, Ишва. Знаешь ли ты, что жертва твоя - не последняя, но лишь первая ради дома твоего? И сонмы повинных и невинных воспоследуют за ней? Именем твоим воспоследуют, Ишва! По любви твоей воспоследуют! Знаешь ли ты это?


- Знаю, Илья. Знаю. Но не зиждутся дома вечные на благах. Всегда - на жертвах. Так пусть же жертвы эти будут моим именем, чем ничьим. Так дом Отца моего стоять будет вовеки. Их есть Царствие небесное, тем и утешатся.


Илья замолчал. В течение всего разговора два человека, два Бога, сидящие один против другого, смотрели один другому в глаза, не отводя неподвижных взглядов и не смаргивая. Бездна в бездну. С каждым словом, одолевавшим короткий пространственно-временной промежуток между ними, казалось, бешено росла напряженность информационного поля. И достигла запредельных, критических значений. Я сжался в беззащитный, дрожащий комок за спиной Ильи. Мне казалось, что тут, в двух шагах от меня, пылает квазар, пожирающий в аннигиляции две галактики - одну, миллиарды лет уходившую прочь из нашего мира, и другую, ее близнеца и противоположность, столь же долго двигавшуюся ей навстречу из глубины зазеркалья, из антимира.


Беспредельный, невыносимый свет погас: Илья опустил голову. Блеклое солнце устало тащилось через пыльный зенит.


- Что ж, Ишва. Будь так. Ты еще хотел спросить меня, "зачем".


- Да, Илья, хотел. Но более не хочу. Я знаю, "зачем". Ты уже сказал. Иной ли откроет людям свет их душ, дав за то высшую цену? Я открою. Моя цена.


- Будь по-твоему, Ишва. Последнее. Хочешь ли ты знать смерть свою? Ты имеешь право на то.


- Нет, Илья. Пусть будет, что будет. Не дано никому, не дано и мне. Я человек, Илья. Сын Божий, но человек.


Ишва поднялся первым. Разговор окончен. Все сказано. Встал и Илья, поднял плащ, на котором сидел, и передал его собеседнику. Ишва накинул плащ на плечи, покрыл бритую голову глубоким капюшоном, под которым погас черный свет его взгляда.


- Куда мне идти, Илья? -прозвучало глухо из-под капюшона.


На секунду показалось, он заколебался. Еще бы, человек только что явственно осознал, и получил несомненное подтверждение тому, что до сего момента посещало его лишь в смутных догадках и тревожных, нежеланных и притягивающих мечтах. И осознанное ужаснуло его своей гибельной славой.


Но нет, не было в нем колебаний. Все он знал, и ко всему был готов до нашего визита. Не ради него Илья вел этот разговор. Ради меня.


Я тоже поднялся.


- Вот, Ишва, видишь ручей? - повел левой рукой Илья в направлении зеленой стены. - В нем вода, свет твоей души. Там же, - Илья указал пальцем в сторону озера, сверкающего в отвесных полуденных лучах, - дом Отца твоего и твой, Царствие небесное. А тебе сейчас надо искать исток свой. Ищи предтечу, Ишва. Он даст тебе путь дальше. Иди.


Человек в длинной накидке из плотной, тяжелой ткани повернулся и пошел вниз, сначала медленно и задумавшись, а потом смело и спокойно, не оглядываясь, будто решил что-то для себя на одном шаге, и после этого шага уже не предполагал возврата. Метрах в ста пятидесяти ниже по ущелью, он достиг зарослей. Но перед тем как окончательно скрыться в зеленке, все-таки обернулся. Наверное, оттуда мы виделись ему двумя маленькими белыми фигурками без лиц, дрожащими в мареве горячего воздуха над скальными выходами. Обернулся, взглянул коротко, и исчез навсегда.


Илья еще немного постоял, глядя в пустое пространство над далеким озером.


- Упрямец, - сказал он. - Но прав, во всем прав. Вот каких людей природа иногда посылает. Что б мы без них делали...


Потом он повернулся ко мне. Это был снова мой Илья, мой друг, без всяких сомнений он.


- Ну вот, Виталя. Такие люди творят историю. Ну что, у нас еще один короткий исторический урок, а потом - домой.


- Это был Христос?


- Это будет Христос. А сейчас приготовься. Понаблюдаем за любопытной парочкой. Не засни, начинается самое важное.


Окружающий мир рухнул. Горы, пыльная зелень, белесое жаркое небо, сверкающее озеро - пали и исчезли. На их место мгновенно встал серый ноябрьский московский вечер, к которому глазам после южного солнца пришлось привыкать, прежде чем начать видеть, где мы, и что вокруг нас.


В висящей мути мелкого редкого снега видится уходящий вниз грязный кочковатый склон с редкой пожухлой травой и неухоженным дикорастущим кустарником, топорщащим голые ветки там и сям. Склон уходит под бурую облупленную стену, изрубленную по верхнему краю знакомыми до родства зубцами. По низу склона, под стеной - пеньки, какие-то убогие сараи, мусор. Левее и правее стена натыкается на башни, дальше - снова стена, и снова башни. За стеной - бестолковой мелкой волной рябит мутная река, не знающая, в какую сторону ей лучше течь. С дальнего ее берега, поднятого над водой гранитным уклоном, редкими тусклыми огоньками и темными окнами смотрит на нас малоэтажное Замоскворечье. По низу его, по набережной, беззвучными волнами движется людская масса; в ней, в такт одновременно взмахивающим рукам, мелькают белые пятнышки: красноармейцы маршируют в баню.


Я оглянулся. Позади, через небольшую брусчатую площадку, возвышался многоглавый собор, а чуть дальше за ним горелой свечой уходил в мерзкую облачную темень Иван Великий.


Кремль. Старый, потраченный смутой московский Кремль.


Под стеной собора стынет под снегом революционная колымага с матерчатым тентом вместо крыши, с подножками под дверьми, с огромными круглыми фарами, торчащими над крыльями передних колес, с лакированными дверьми. Какой-нибудь "Астон Мартин" или "Изотта Фраскини", я в них не разбираюсь. Двигатель заглушен. Водитель, похожий на куклу, равнодушно глядит перед собой в плоское лобовое стекло.


В направлении колокольни маячит человек классического чекистского вида: сапоги, галифе, куртка, картуз, кобура - все кожаное. Еще один такой же - с другой стороны, метрах в сорока на дорожке поверху склона.


Мы с Ильей, все в тех же, не по сезону, халатах, босиком, стоим рядом со скамеечкой, на которой расположился, закинув ногу на ногу, высокий худой человек в шинели. Ну еще бы! Феликс Эдмундович, в своем привычном последующим поколениям виде: шинель, застегнутый воротничок гимнастерки под кадыком, бородка, фуражка. Как положено. На снесенный памятник, правда, не похож. Хоть и высокий, но мелкий какой-то. От такого монументального человека ожидалось бы большего.


Феликс Эдмундович курит. Вернее, пытается. Первая же попытка втянуть папиросный дым вызывает приступ. Давясь в кашле, Дзержинский выбрасывает только что зажженную папиросу вниз. Огонек, кувыркаясь, летит вдоль склона, ударяется, рассыпая искры, и угасает. Еще несколько секунд его след тлеет то ли в сумраке, то ли на сетчатке привыкшего к сумраку глаза.


Однако, нервничает железный Феликс.


Нас он не видит. Снежинки пролетают сквозь нас, кожа не чувствует ноябрьского холода, босые ступни не отдают вес тел брусчатке.


...Со стороны Ивана Великого донесся звук приближающихся быстрых уверенных шагов. Дзержинский встал, оправил шинель.


Ленин! Владимир Ильич, вождь мирового пролетариата, собственной персоной!


Ленин - низенький, порывистый в движениях, - подошел, сунул ладонь Дзержинскому, прищуренно глянул снизу-вверх в глаза.


- Здравствуйте, Феликс Эдмундович. Я получил вашу записку. Что за конспирация? Как институтки, ей-богу. Ну выкладывайте, что у вас там приключилось.


- Здравствуйте, Владимир Ильич. Прошу простить, но дело чрезвычайной важности, а у стен, вы знаете, есть уши. Пока мы не приняли решение, никто не должен даже догадываться о происходящем. Над нашей революцией нависла огромная опасность.


- Над революциями всегда висит опасность, дорогой мой Феликс Эдмундович. Стоит ли ради этого играть в детские игры? Ну да, впрочем, не обижайтесь. Я знаю, вы просто так не станете секретничать. Дело, видимо, серьезное. ВЧК какой-нибудь особо опасный заговор раскрыла? Говорите-говорите. У меня времени маловато, еще к завтрашнему Совнаркому надо тезисы набросать.


- Владимир Ильич, я хотел бы предупредить, что то, о чем вы сейчас узнаете, до поры не должно быть известно никому. Ни одному человеку. Только вам и мне. Давайте присядем.


Сели. Мы с Ильей, бесплотные тени, так и остались стоять перед ними, ничего не подозревающими. Вот была бы хохма, проявись мы сейчас в их мире, два типа с голыми ногами, торчащими из-под белоснежных гостиничных халатов! Посреди ноябрьской промозглой Москвы! В охраняемом Кремле! Поумирали бы вожди от такого вопиющего нарушения диалектического материализма.


- Так уж и никому? А кто же будет решать проблему? Неужели мы вдвоем справимся? А как же ваши чекисты? Не помогут? Что за беда-то такая?


- Владимир Ильич. Вы обещаете, что не станете это ни с кем обсуждать?


- Ладно, обещаю-обещаю. Выкладывайте уже, что там у вас.


- Хорошо, Владимир Ильич. Впрочем, вы и сам сейчас все поймете. Это очень серьезно. Так вот. Некоторое время назад я создал в ВЧК под своим непосредственным подчинением специальный сверхсекретный орган. О нем не знает никто, даже мои заместители. Только я, и теперь вот - вы. В него вошли несколько тщательно подобранных, особо доверенных сотрудников, в том числе выдающиеся специалисты в ряде наук, в первую очередь математики. Что заставило меня принять такое решение, я затрудняюсь сказать даже сейчас. Особенно сейчас. Были, знаете ли, какие-то смутные опасения, наблюдения, что ли. Сейчас я удивляюсь, насколько точно они подтвердились, и как я мог тогда, еще ничего не зная, угадать направление поиска. Вы же знаете, через меня идет огромный поток сообщений с мест. У меня прекрасная память, и я давно взял себе за правило лично просматривать всю сколько-нибудь важную корреспонденцию. И вот, перерабатывая эти сообщения, я однажды пришел к выводу, что все идет не совсем так, как должно. Революционные преобразования в России - дело трудное и малопредсказуемое, перехлестываются интересы огромных человеческих масс, классовая борьба острейшая, вооруженная. Но даже в этом кипящем котле пытливый ум может искать и находить закономерные процессы, если вести подсчеты по большим численностям. Впервые я обратил внимание на странности, когда просматривал сводки по продразверстке по губерниям. Вы же знаете, продотрядам ставились задачи взять как можно больше. В городах был голод. Но я требовал, чтобы отделы ВЧК на местах, зная положение дел, оценивали, сколько и где можно взять продовольствия, и сравнивали с тем, сколько взято на самом деле. Потом подсчеты сводились по поселениям, уездам и губерниям. Мы часто и сильно ошибались в наших оценках по поселениям, но на уровне уездов ошибки уменьшались, и еще точнее становились оценки по губерниям. Это нормально. Но вот однажды мне показалось, что существует какая-то общая ошибка, происхождение которой непонятно. Она состояла в том, что оценка очень часто давала чуть меньшее число, чем собиралось продовольствия на самом деле. Если бы большее - я бы не обратил внимания. Списал бы на сопротивление кулаков, на нерадивость исполнителей. Но - большее! Причем ошибка проявлялась по всем местам, так что объяснить ее действиями каких-то сил на местах было невозможно. Я заподозрил приписки в центральном аппарате и назначил расследование. Приписчиков действительно выявили, но их устранение от дела ничего не дало. Ничего не дало и еще одно расследование.


Дзержинский вынул из кармана шинели портсигар и спички, достал папиросу, помял ее в пальцах, постучал мундштуком по крышке портсигара, но, передумав курить, сложил все обратно.


Ленин терпеливо ждал. Он слушал председателя ВЧК молча, ни разу не перебив, слегка наклонив непропорционально крупную голову в каракулевой шапке к плечу.


Вечер перешел в ночь. В Замоскворечье горели редкие уличные фонари. Кремль же был темен, тих и безлюден. Ни чекисты, ни шофер за все время разговора не изменили своих поз. Чекисты лишь, вглядываясь в окрестности, поводили по сторонам козырьками своих кожаных фуражек.


- И тогда я попросил заняться этим делом своего старинного знакомца, еще по Варшавскому централу, Кледовича. Он доцент, прекрасный математик, преданный и честный товарищ. Я могу ему всецело доверять. Сейчас он возглавляет мой отдел. Так вот, он исследовал наши сводки и установил, что отмеченная ошибка носит систематический характер. Никаких виновных в ее появлении нет и быть не может. Она возникает в результате самого факта массового выполнения оценок в местных отделах ВЧК и проведения ими массового сбора сведений. То, что сведения собираются, искажает их! Понимаете ли, Владимир Ильич, насколько это важно и опасно?


- Пока нет, Феликс Эдмундович. Странно, кончено, но чего ж тут плохого? Собрали больше продовольствия, чем ожидали. Это же прекрасно! Головотяп ваш этот, как его... Кледович? Присмотритесь-ка к нему получше, Феликс Эдмундович. Он из каких будет-то? Какой-нибудь дворянишко мелкопоместный? Интеллигенция?


- Признаться, Владимир Ильич, я и сам сначала серьезно не отнесся. Но мы продолжили изучение сводок. Всех, какие имели в своем распоряжении. А потом, когда поняли опасность, начали собирать и составлять новые. По всем возможным обстоятельствам, какие только можно вообще подсчитать. Общая картина ныне представляется ужасной.


- Так в чем ужас-то, Феликс Эдмундович? Говорите скорее, не томите. Раз уж это так опасно, надо же что-то предпринимать? Что, с планированием проблемы? Ну так что, нельзя в планах какие-нибудь поправки ввести? Все же в наших руках! Войну осилили, мир-то уж как-нибудь осилим?


- Вот какая штука получается, Владимир Ильич. Ошибка эта, как мы выяснили, в разных обстоятельствах - разная, и сильно зависит от рода деятельности. В продразверстке она имела положительное значение. Может быть, это и хорошо. А вот в деле насаждения всеобщей грамотности - ее значение отрицательно. Мы планируем одни результаты, а получаются, после устранения приписок, много меньшие! Мы провели разбор множества родов деятельности и выяснили вот что. Чем большее участие разума требуется в проведении некоторой работы, тем более отрицательное значение принимает обнаруженная нами ошибка в оценке ее результатов. Продразверстка требовала мало ума и много силы, так что ее результаты превысили ожидаемые. А вот кампания по всеобщему обучению грамоте требует умственных усилий множества людей, и мы получаем результаты много меньше ожидаемых.


- И это все, Феликс Эдмундович? Это, несомненно, интересно, и какие-нибудь ученые, возможно, должны заняться вашими наблюдениями. Но дорогой мой человек, мы практики! Как я понял, вы выяснили, в каких областях практической работы какие поправки в свои планы мы обязаны внести. Внесем - и вперед!


- Нет, Владимир Ильич. К несчастью, это далеко не все. Если бы беда заключалась только в сказанном, это и правда была бы не беда, а полбеды. К планированию обнаруженный эффект имеет весьма косвенное отношение. Его разрушительное проявление совсем в другом. Как я уже сказал, ошибка в оценке проявляется не в момент планирования, а в момент подведения итогов. Именно тот факт, что мы в массовом порядке следили за ходом продразверстки, оценивали ее ход и результаты, вызвал ошибку. Не поручи я сотрудникам ВЧК по всем уездам заниматься этой работой - не было бы и ошибки! Правда, и результаты в таком случае нам тоже были бы неизвестны. И мы не могли бы вообще хоть что-нибудь знать о том, сколько зерна пришлось собрать. Понятно, что и на дальнейшем планировании такая неосведомленность сказалась бы весьма плачевно.


- Это как? Не понимаю. Это же какая-то метафизика получается? Чертовщинка, а, Феликс Эдмундович? Маркс-то, кажется, ничего похожего не обнаруживал?


- Маркс, Владимир Ильич, ничего обнаружить и не мог. Экономическая формация, которую он исследовал, не имеет практической потребности в массовом централизованном скрупулезном подведении итогов деятельности общества. Конечно, буржуазные правительства некие свои потребности в знании общественных процессов удовлетворяют, но связь их статистической деятельности с жизнью общества несравнимо меньше, чем уже сейчас организовали мы в России.


- Так что же прикажете, батенька, совсем нам от пролетарского контроля отказаться? Или, может быть, на буржуазные рельсы страну переводить? Назад, к эксплуатации пролетариев частными собственниками? Как же мы построим коммунистическое общество, если явно не будем знать итоги каждого своего очередного шага и не учтем их на следующем?


- Вот! Вот, Владимир Ильич, именно в этом - та самая опасность, которую мы обнаружили. Она уже сказывается на нашей деятельности. Вы же прекрасно знаете, что Совнарком сталкивается с массой неожиданных проблем. Саботаж, лень, пьянство, приписки, вранье, безграмотность, головотяпство. Мои сотрудники с ног сбиваются, а враги, кажется, на каждом заводе, в каждой конторе. Откуда они все повылазили, ведь раньше их не было? Не переродились же из масс, которые в семнадцатом с таким энтузиазмом встретили революцию. Мы думали - надобитки, пережиток. Да, так! Но их больше, чем мы ожидали, больше! Вот она, эта ошибка. И чем дальше, тем больше эта ошибка будет расти. Замкнутый круг. Чтобы выявлять врагов, мы должны будем повсеместно и очень жестко контролировать все жизненные процессы. И этот контроль, чем он будет жестче и повсеместнее, тем более разрушающе скажется ошибка на его результатах. Чтобы компенсировать потери в управлении, мы еще будем ужесточать контроль. И, значит, еще будет возрастать ошибка.


- Феликс Эдмундович, все, что вы мне сейчас рассказали - действительно правда? Вы уверены, что дела обстоят именно так? Недоразумения быть не может?


- Да, Владимир Ильич. К сожалению. Мы проверили и перепроверили, мы выполнили десятки исследований и опытов. Вся система ВЧК, не подозревая того, последние месяцы работала на мой отдел. Никаких сомнений нет: все обстоит именно так, как я рассказал. И, значит, все наше дело находится в страшной опасности. Социалистическая управленческая система, на которую мы возложили надежды в деле построения коммунистического общества, обнаружила в себе неожиданный изъян, ставящий под сомнение достижимость нашей цели, и делающий никчемными все наши жертвы.


- А вы задумывались, в чем истоки этого изъяна? Каковы, так сказать, материальные основы? Ведь получается какая-то странная вещь. Вы собираете сведения, занимаетесь вполне нематериальным делом, а факт их сбора влияет на материальные результаты предшествующей деятельности. Нарушена связь причины и следствия, да еще как-то непонятно нарушена. Каков, так сказать, механизм?


- У нас нет никаких хоть сколько-нибудь правдоподобных предположений на этот счет, Владимир Ильич. Наука, по всей видимости, находится еще не на том этапе развития, чтобы давать ответы на такие вопросы. Безусловно, ничего метафизического здесь нет. Работает какой-то закон природы. Но мы ничего о нем не знаем и не можем его сформулировать. Наши сотрудники спорят о каких-то эффектах термодинамики и энтропии. Возможно, как-то замешаны проявления атомарного строения природы. Но мы слишком далеки от понимания причин эффекта.


- Так, Феликс Эдмундович. Давайте обобщим сказанное вами. Значит, имеет место влияние факта сбора и обработки сведений о некоторой деятельности на сами результаты этой деятельности, так?


- Совершенно верно, Владимир Ильич.


- Хорошо. Это первое. Теперь второе. Чем более массова эта деятельность, тем больше это влияние. И чем массивнее и подробнее сбор сведений, тем также больше влияние. Так?


- Именно, Владимир Ильич. Мероприятия в общегосударственных масштабах наиболее подвержены деструктивным последствиям обнаруженного эффекта, и тем более, чем более они организованы и подконтрольны.


- Чудесно. Правильно ли я понимаю, что чем более регулярна и равномерна эта деятельность, тем более выражен эффект?


- Совершенно верно, Владимир Ильич! Я только хотел об этом сказать! Как вы догадались?


- Дорогой Феликс Эдмундович! Где бы мы с вами были, если бы не умели проникать в проблему, и твердо и последовательно ее решать? Итак, это было третье. Теперь четвертое, и самое важное. Чем более сопряжена эта деятельность с умственной, тем отрицательнее качественные последствия эффекта. Так?


- Да, Владимир Ильич. Вы полностью описали результат наших исследований. И сила перечисленных вами обстоятельств такова, что, несомненно, наши надежды на целенаправленное построение общества будущего, если мы не предпримем чего-то, обречены на гибель. И я не знаю, что мы можем предпринять. Всякое предприятие, на которое можно было бы положиться, должно иметь массовый, контролируемый вид, и быть хорошо продумано. То есть оно само по себе наиболее подвержено этому ужасному эффекту. Выхода нет.


- Феликс Эдмундович! Коммунизм неизбежен, давайте будем исходить из этого. Другого нам с вами попросту не дано. Слишком многим мы уже пожертвовали, чтобы поворачивать вспять. Итак, давайте положим, что все препятствия на пути к коммунизму преодолимы, иначе - гибель. Да, мы столкнулись с препятствием. Мы его преодолеем.


- Как, Владимир Ильич? Как?


- Мы же практики революции, Феликс Эдмундович. Мы каждый день решаем задачи невиданной доселе сложности. Решим и эту. Практически, как и положено практикам. Как вы говорите, умственная деятельность имеет отрицательный результат в вашем эффекте, так? Ну что ж, гений Маркса давно уже дал ответ на этот вызов природы. Пролетариат и его союзник трудовое крестьянство - вот опора для нашей революции. В последнее время мы слишком разлиберальничались с интеллигенцией. Поэтов революции что-то много развелось, переквалифицировались из рабочих, видите ли. Надо целенаправленно и постепенно сокращать возможности для разрушительной деятельности работников умственного труда. По всем направлениям. Кстати, вот хороший способ, как это сделать, имея только положительные последствия. Мы поставим ваш эффект на службу революции. Те работники умственного труда, которых мы оставим служить революции, все эти ученые, писатели, поэты, художники, - их надо будет сводить в творческие и научные союзы, государственные академии. Чем более организована и подконтрольна будет их деятельность, тем отрицательнее будет ее влияние на нее саму, не так ли? Значит, надо доводить их организацию до всероссийского масштаба, и тогда отрицательное влияние их деятельности, подавленной вашим эффектом, на деятельность страны в целом, и на нашу деятельность по построению коммунистического общества, будет сведено к минимуму. Ну а кто не захочет играть по нашим правилам - милости просим за границу. Разрушайте там буржуазные общества, мы вам только спасибо скажем. Или изолировать таких, тоже правильное решение было бы.


Илья хлопнул меня по плечу: "Видал, что значит настоящий гений?". От неожиданности я чуть не свалился на колени творящему историю Ильичу.


- Второе, - продолжал тот. - Мероприятия общегосударственного масштаба мы должны сократить до минимума. Этого можно достичь, сделав Россию федеративным государством. В республиках будут собственные правительства и партийные органы, проводящие единую коммунистическую политику, но каждый самостоятельно. И средства народного контроля за их деятельностью будут тоже собственные, пусть они там на местах сводки собирают. А вот над республиканскими контролерами мы поставим вас. ВЧК сводки собирать не придется, вы будете осуществлять контроль политический. Считать вам ничего не надо, достаточно будет хорошо работать с людьми. Значит, ваша деятельность не приведет к усилению опасного эффекта. Почти не приведет. Кстати, надо будет подумать о реформе ВЧК в этом свете.


- Да, согласен, Владимир Ильич, - Дзержинский с энтузиазмом кивнул головой. Еще бы! Я бы на его месте подпрыгнул от счастья: самому ничего не делать, но чтобы все тебя боялись.


- Третье. Эффект сильнее проявляется на длительных интервалах времени, так? Отлично, сократим эти интервалы. Нужно ввести железную периодичность планово-отчетной деятельности во всех сферах жизни в стране. В первую очередь в экономике. Чаще планировать, чаще подводить итоги. Да, и подведение итогов надо сделать, как бы это выразиться... Поформальнее, что ли. Меньше считать, больше политических выводов. Совсем без итогов нельзя, но надо найти золотую середину. Пусть ваши сотрудники поработают. Какой должен быть плановый период, насколько глубоко должны быть посчитаны его результаты, в какой форме подводить итоги. Так, чтобы сделанное не рушилось, понятно?


- Да, хорошо, Владимир Ильич. Поработаем.


- Ну и четвертое. Надо еще присмотреться, но, похоже, нам придется дать несколько более широкую свободу частной коммерческой инициативе населения. Полное социалистическое огосударствление производства, скорее всего, приведет к максимальному усилению вашего эффекта. Так что, по крайней мере временно, до тех пор, пока не будет создана надежная материальная база социализма, придется сделать шаг назад.


- Как посмотрит на это партия, Владимир Ильич?


- Надо сделать так, чтобы правильно посмотрела, Феликс Эдмундович. Другого пути нет. Оглашать-то ваши исследования - смерти подобно. Тут вы совершенно правильно законспирировались. Давайте подумаем, что делать. А вот что. Нам нужно подобрать человека, надежного преданного товарища, хорошего организатора, который смог бы взять на себя координацию всей работы. Правду будет знать он, ну и еще несколько партийцев: самое небольшое, строго необходимое число товарищей.


- Троцкий? Владимир Ильич, я вот что думаю. Практические действия, которые нам придется предпринимать, могут вызвать непонимание в партии, да и среди населения. Если не знать действительных мотивов наших решений, может случиться так, что они кому-то покажутся неправильными, опасными и даже вредительскими. Мне кажется, в первую очередь этого можно ожидать от Льва Давидовича. Если не он будет тем самым "посвященным" товарищем.


Дзержинский замолчал. Поднял вопрос и замолчал. Чем дольше продолжалось молчание, тем яснее становился ответ. Ленин упер невидящий взгляд за реку, в спящее Замоскворечье. Снег уже выбелил крыши и мостовые за рекой, как и склон кремлевского холма под нашими ногами. В сумраке наступившей ночи земля постепенно становилась светлее нависшего над ней неба: верный признак скорой зимы. Водитель завел мотор лимузина - прогреть.


Наконец Ленин повернулся к Дзержинскому и посмотрел ему прямо в глаза.


- Так вот, дорогой мой товарищ Феликс Эдмундович, потому мы и большевики, что именно мы способны взять на себя ответственность за судьбу революции. Это трудная ответственность. Ценой тяжелейших жертв мы побеждаем врагов революции, но сама природа бросает нам вызов, и, значит, жертвы будут стократ тяжелее. Ничего не поделаешь. Но мы не можем отступить. Буржуазный мир погибнет и погребет под собой человечество, если ему на смену не придет коммунизм. Открытая вами природная закономерность, похоже, не даст нам заняться строительством коммунизма в масштабах земного шара. Чем больше масштаб - тем сильнее ее действие. Тут и за Россию-то тревожно становится, какая уж там мировая революция! Маркс не ошибался, он просто ничего не подозревал о вашем открытии. Ну что ж, займемся строительством коммунизма в отдельно взятой России. Ни большего, ни меньшего нам не дано. Что касается Льва Давидовича, то он, думаю, вряд ли нас поймет. Мы-то с вами, конечно, практики революции, но он - практик из практиков, он ваши научные изыскания даже не дослушает. Ну что ж. Если мы требуем жертвенности ради революции от населения, то от вождей жертв должно быть вдвое. А может, и успеет понять когда-нибудь, черт его знает. Для него же лучше будет. Но верховным исполнителем по нашему с вами делу ему не бывать. Тут нужен кто-то другой. Понезаметнее. Подберите кандидатуры, вам и карты в руки. Попозже рассмотрим. Ну что, все?


- Да, Владимир Ильич. Успокоили вы меня. Будем работать.


- Ну вот и славно, Феликс Эдмундович. Жду от вас секретную записку по кандидатуре. Надеюсь, справимся. Сообщайте обо всех новых открытиях. Нам нужно хорошенько подумать, как действовать дальше. До свидания, дорогой.


Собеседники встали и распрощались. Ленин прошел сквозь Илью, быстро пересек площадь и скрылся в пелене усилившегося снега. Дзержинский проводил его взглядом, снова было полез в карман за портсигаром, и опять передумал. Посмотрел, сощурившись, вдаль, куда-то за Каменный мост. Вздохнул, повернулся, и медленно пошел к машине. Снялись со своих натоптанных наблюдательных пунктов и чекисты. Один открыл дверцу лимузина. Второй ушел вслед за Ильичом.


- Вот так вот и начался путь к концу, - нарушил наступившую тишину Илья.


- Деструктурирующие процессы? - спросил я, вспомнив свое посмертное путешествие по подземной Москве.


- Они самые. Это ты сейчас видел, как железный Феликс докладывал любимому Ильичу о первом открытом им деструктурирующем процессе. Потом покатилось. Ну, разговор нам с тобой предстоит серьезный. Давай-ка пережуем чего-нибудь. Поехали домой...


...Трещала свеча. Миллиардолетняя ночь билась в окно. Несуществующие сквозняки лениво гнали по дому настоянный на древней пыли пахнущий временем воздух. Стол ломился яств.


Илья разлил водку. Выпили. Золотые корешки фолиантов одобрительно подмигнули из затененных полок. Я наколол иссиня-розовый сектор чернушечьей шляпки на вилку и отправил вслед за водкой. Организм, махнув на попытки понять, сколько времени он не ел, набросился на еду еще до того, как я оценил красоту и обилие сервировки. Илья не отставал. Бог богом, а ничто человеческое не чуждо.


Когда острое наслаждение сменилось спокойным поглощением, Илья разлил по второй, и продолжал разговор.


- Вот мы и добрались, Виталя, до самого главного. Ты испытал бесконечно малую толику того, что довелось испытать мне, ну да ничего тут не поделаешь. Все показать тебе не смогу, да и незачем. Надеюсь, и этого тебе хватит в качестве базы для понимания твоей задачи. Задачка у тебя будет, прямо скажу, непростая в понимании. Придется напрячься брат. Но деваться тебе некуда. Готов ли ты?


- Готов, брат. Показал ты мне достаточно, чтобы мозги съехали. Готов на все. С твоей помощью, естественно.


- Вот с этого и начнем. С моей помощи. Не жди ее, дружище. Придется тебе справляться самому. Все, чем я мог тебе помочь, и что было в моих силах, я уже почти сделал. Остался только этот разговор. Дальше - сам.


- Ну вот, начинается. Так ты Бог или не Бог?


- Бога нет, Виталя. Запомни это раз и навсегда. Будешь там, на Земле, помни об этом. Потому что никто тебе не поможет, сколько ни молись. Я не смогу спуститься на белом облачке и разрулить все непонятки и заморочки, в которые ты вляпаешься. Не смогу и молнией из облаков по кому надо жахнуть. Сам, все сам дружище.


- Почему? Или же ты не всесилен? Ты же мне тут только что и тираннозавра, и Христа, и Ленина с Дзержинским подогнал. А мне, слабому и сирому, помочь не сможешь? И что я там сделаю без твоей силы?


Выпили.


- Эх, Виталя, - вздохнул Илья, печально воздевая над скатертью наколотый на вилку огурчик, - никого я тебе не подгонял. Кино это было, понял? Кино! Специально для тебя. Бесплатное! Не благодари. Кино я могу крутить сколько угодно. А вот вмешаться в естественный ход жизни на Земле - нет! Любое вмешательство - и конец! Понял? Конец!


- Какой конец?


- Никакого! Бац - и нету ничего. Ни Земли, ни тебя, ни меня, ни Вселенной.


- Большой взрыв?


- Большой чпок! Информационный континуум теряет целостность, самозамкнутая Вселенная прекращает самосуществование.


- Ух ты! А я, значит, должен буду ее спасти?


- Точно! Ну, не совсем чтобы спасти. Но дать надежду. Отвести опасность большого чпока.


- Так, Илюха, больше не пьем. Давай-ка по порядку. Что там такое со Вселенной должно произойти, что в моих скромных силах ей помочь без твоего участия?


- Ну что ж. По порядку, так по порядку. Ты помнишь, что Вселенная самозамкнута и в пространстве, и во времени. Существует она в нашем, земном человеческом восприятии, и только поэтому существует, ибо без наблюдателя не существует и наблюдаемого. А на самом деле Вселенная и мы внутри нее является реализацией единственной и уникальной сущности - Информационного континуума, ИК. Человечество призвано однажды слиться в общий единый разум, который и станет этим самым ИК, который и есть Вселенная. Это мы все уже с тобой прошли, так?


- Так.


- Как ты думаешь, Виталя, сколько времени осталось до слияния человечества в единый разум?


- Ну откуда я знаю, Илья. Ну, может, миллион лет. Хотя нет, прогресс-то ускоряется. Тут не скажешь, что завтра новенького придумают, а миллион лет - это ж чертова уйма времени. Ну ладно, допустим, сто тысяч лет. Или, может, десять тысяч? Не, не может быть, это как-то быстро. Все, решено: сто тысяч лет. Угадал?


- Так вот, Виталя, любимый мой ученик. До слияния человечества в единый разум осталось пятьдесят семь лет.


Я отвалился на своем стуле с открытым ртом, так и не донеся до него наколотый на вилку ролл.


- Скока-скока?!


- Пятьдесят семь. Могу с минутами назвать, если хочешь, - Илья был доволен произведенным эффектом. - Прикинь кривую прогресса над осью времени, экстраполируй, и ты поймешь, что продолжаться такой прогресс может еще очень недолго. Через пятьдесят семь лет наступит прерывание непрерывности.


- Это как это? И что же это получится? Суперсущество? Один огромный киборг?


- Никакого киборга. Как ты помнишь, то, что представляет собой наблюдаемая сущность, определяется, помимо нее самой, еще и наблюдателем, ее наблюдающим. Слившееся человечество станет совершенно иным наблюдателем Вселенной, нежели каковыми являемся мы, нынешние особи гомо сапиенс. Значит, Вселенная станет совершенно иной. Очень сильно иной. Точнее, слияние человечества произойдет не в виде слияния всех его особей между собой, а путем слияния всех его особей со Вселенной. Вселенский разум, сосредоточенный в человечестве, сольется со вселенской материей, наблюдаемой им. Все, это и будет Информационный континуум.


- И как же сие слившееся будет выглядеть?


- Для кого, Виталя? Наблюдателей-то больше не будет! Значит, и выглядеть ИК не будет никак!


- Но внутри-то себя он что-то же будет представлять?


- Внутреннего строения ИК не имеет. Это - наинизшая сущность Вселенной, она ни из чего не состоит. У него есть единственное свойство - целостность. А сколько еще и каких свойств может быть у наинизшей сущности? Только одно, и только это. Очевидно же. Впрочем, ИК вполне способен самому себе как-нибудь себя представить. Например, в виде самозамкнутой в пространстве и во времени Вселенной, с галактиками, звездами, планетами, ну и, конечно, планетой Земля с живущими на ней гомо сапиенсами. Ну да ты знаешь.


- Я не понимаю, Илья. Вот сольемся мы в ИК. Как из него может что-то образоваться, та же Вселенная, если он не имеет никакого внутреннего строения?


- А дело вот в чем, Виталя. Мы, люди, привыкли, что все, что имеет смысл, должно иметь какое-то строение, структуру. Другими словами, всякая информация должна иметь некоторого носителя. Так обстоит дело в нашей Вселенной. Но это касается только надстройки над ИК, каковой является наш мир, то есть производной от ИК, но не самого ИК! ИК, будучи информацией как таковой, не требует никакого носителя, он не структурирован внутренне!


На моем лице было написано все, что я думаю по этому поводу. То есть оно вообще ничего не выражало.


- Ну ладно, Виталя, представить себе это ты не сможешь, это для вашего уровня развития пока рано. Лет через сорок смог бы, да нет у вас этих лет. Однако, доказать тебе, что дело обстоит именно так, а не иначе, я смогу. Хочешь? А куда ты денешься! Вспомни-ка ваше обсуждение "проблемы Окадо" с моим... близнецом. Помнишь? Если перекачивать информацию из мозга в мозг, личность переходит. А если копировать - нет. Так в человеческой личности, наивысшем по сложности явлении Вселенной, проявляется самоценность информации, ее значимость вне зависимости от ее материальных носителей. Ты же помнишь: информация, которую несет один электрон, принадлежит одной личности, а копия этой информации, которую несет точно такой же электрон в тех же самых условиях - не принадлежит. Ну что, согласен, что такое возможно: ИК внутренне не структурирован, но вполне способен представить себя самого в виде, например, Вселенной?


- Да пошел ты, Илюха! Куда мне с тобой в логике тягаться! И при жизни-то не очень получалось. Ладно, черт с тобой. Допустим, я признал, хоть и не представил: ИК не имеет внутренней структуры, но Вселенная из него получается. Ладно. И что же произошло теперь с этим всемогущим ИК, что потребовалась моя помощь?


- Вот! Вот мы и дошли до самого главного, Виталя. Произошла беда. Я не знаю, как и когда это случилось, и сколько уже тянется. Могу только предполагать. Ты сейчас покрепче сядь. Упадешь со стула - больно будет. Так вот, слушай мою версию. Однажды этот дурачок заигрался. Лоханулся, по-нашему.


- Это кого ты дурачком называешь? ИК, что ли?


- Его, его. Мальчишка, что с него взять! Вздумал представить себя Вселенной. Ну той самой, которую мы знаем. Решил поиграть в рекурсию. Чтобы естественные процессы саморазвития в самозамкнутом пространстве-времени привели к появлению разума, который, слившись сам с собой и со Вселенной, образовал бы его же самого, то есть ИК. А что? Я его понимаю. Есть тут некий драйв, да? А вдруг не получится? Нервишки пощекотать, а? Хорошая игра, что сказать! Гениальная!


Я слушал Илью и смотрел на него во все глаза. Истина, которая сейчас пробивалась ко мне через две рюмки водки, была самой грандиозной из всех возможных в этой Вселенной.


- Ну и доигрался, дурачок. Как ты понимаешь, для рекурсии нужно задать исходное состояние. Некий информационный объект ограниченной емкости, из которого впоследствии, за счет рекурсивных актов, будет развертываться более сложный объект - Вселенная. Что может быть исходным состоянием в случае, когда конечной целью развития является слияние человеческих личностей? Правильно, дружок! Отдельная человеческая личность! Вот ее-то он когда-то и создал. Назвал, я так думаю, Саваофом. И в нее свернулся, доверившись естественному ходу событий. Первый Саваоф побултыхался-побултыхался в одиночестве, да и стал, как я тебе уже рассказывал, творить Вселенную. Сотворил, перешла она в режим саморазвития. Да только ошибся бедолага ИК, когда формировал это самое свое исходное состояние! Недорассчитал! Не дожила она до момента слияния человечества! Саваоф напортачил кое в чем. Я почти знаю, в чем, но тебе это ни к чему. В общем, Вселенная оказалась нестабильной. Может, метеор какой упал, и человечество погибло. Может, эпидемия. Ну или ядерная война. В общем, как только человечество гибнет, точнее, как только становится ясно, что объективный ход событий не приведет к конечному слиянию человечества, Вселенная схлопывается, и опять остается ее исходное состояние - человеческая личность, Саваоф, которая опять начинает ее создавать заново, в виде новой реализации. Сколько таких реализаций уже было - никому неизвестно. Может, какие-то саваофы друг другу что-то и передавали между поколениями. Мой мне ничего не передал. Славный был старикашка, хоть и недалекий, мне его искренне жаль. Врал мне, правда, безбожно, ну да прощено уже все. Да, кстати, далеко не всегда саваофы вообще друг с другом знаются. В большинстве случаев новый Саваоф сам до всего доходить должен, ничего не зная о своем предшественнике. Это мне повезло: мой старикан выдернул меня с того света, как я тебя, чтобы я Вселенную спасал, и мне же она и досталась.


- А что просходит с саваофами, когда схлопывается очередная реализация?


- Помирают. Это же элементарно, Ватсон.


- А кто становится новым?


- Последний выживший из человечества. Точнее, тот, кто умер последним. Кто хотя бы на микросекунду пережил прочих.


- Ужас! Ну и игры у вас тут, Холмс! Слушай, раз Саваоф тебя, как ты говоришь, выдернул, а теперь вот ты меня, значит, вы все-таки можете вмешиваться в ход событий?


- Молодец, соображаешь. Можем, но совсем мало. В пределах некоторого диапазона силы воздействий, величина которого определяется временем, оставшимся до момента слияния, ну и, естественно, главной мировой константой. Короче: чем ближе к моменту слияния, тем большие по силе воздействия допустимы. Но любое вмешательство свыше разрешенной силы мгновенно приводит к разрушению целостности ИК, и бац - нате вам нового Саваофа и новую реализацию, начинай все сначала. Думается, множество реализаций так и погибли: Саваофы превышали свои полномочия, и ИК рвался. Мой предшественник дотянул почти до самого конца, благодаря чему ему и удалось сначала меня качественно подготовить к роли Саваофа, а потом мне ее аккуратно передать. Молодец старикан, грамотный попался. Как вспомню его - плакать хочется.


- Слушай, Илья, а зачем ему все это надо было-то? Плюнул бы, да и оставил все как есть. Ну схлопнулась бы Вселенная как попало, и гори она огнем. Пусть другой с ней разбирается!


- А вот такой он был человек, Виталя. Святой. Вот надо ему было, чтобы Вселенная поближе к моменту блаженства подобралась. Ответственность свою чувствовал. Перед всеми предыдущими Саваофами. Перед всеми сонмами людей, что сгинули без следа в предыдущих реализациях.


- Ладно. Оставим его, царствие ему небесное. Допустим, просто хороший он был человек. Ну а теперь-то что за проблема? Она снова должна схлопнуться, не дожив до рая? Теперь, получается, ты что-то там напортачил?


- Нет, Виталя. Все куда хуже. Думаешь, почему реализации схлопываются? Из-за ошибок саваофов? Нет, голуба моя, это только у первого так произошло. А вот с остальными-то все не так.


- Илья, у меня уже кипят мозги. Я теряю мысль.


- Ничего, не потеряешь. Слушай сюда. Вот главная засада, в которую попал ИК, запуская свою авантюру со Вселенной. Он-то думал, что первый Саваоф справится, создаст замкнутый цикл Вселенной, в результате человечество сольется в экстазе, он возродится, и потом можно будет какие-нибудь новые игрушки себе придумывать. А первый Саваоф лоханулся, и передал эстафету другому, тому, кто остался последним живым на планете. В результате оказалось, что в новой реализации пересеклись личности нового действующего Саваофа, и какого-то простого смертного, живущего на Земле, его копии. Вот как моя - и Ильи, твоего названного брата. А помнишь ли ты, Виталя, из курса программирования, что бывает, когда в рекурсивной процедуре бестолковый программист, не подумав, использует глобальную переменную? Правильно: все рушится. Вот именно эта системная проблема и обрушивает каждый раз Вселенную, не давая дотянуть до светлого дня слияния человечества. Как только умирает на Земле двойник Саваофа - схлопывается Вселенная. И так и будет, если не порвать этот порочный круг: мы будем вечно приближаться к моменту слияния человечества, но никогда его не достигнем.


Я тупо смотрел на Илью. Сказать было нечего. Не дождавшись реакции, он продолжил:


- Кстати, отвлеку тебя малость от абстрактных проблем саваофов. Ты ж понимаешь, что глобальная переменная в рекурсии не сразу приводит к обрушению всего и вся. Сначала начинается и постепенно нарастает некорректное поведение системы. Так вот, те самые деструктурирующие процессы, о которых ты узнал от Татьяны Дьяченко и от Феликса Эдмундовича Дзержинского - это оно самое и есть. Сейчас они на Земле повылазили в уже совершенно сумасшедших формах. Вы там все по своей наивности на парниковый эффект списываете, а ведь это грядет Апокалипсис собственной персоной.


- Слушай, Илья, а почему они, эти деструктурирующие процессы, при Дзержинском появились-то? Ильи вроде тогда еще не было.


- Появились они не при Дзержинском. Появились они в момент старта Вселенной. Я увидел их сразу, как только она самозапустилась. Та Вселенная, которую вы видите - такова лишь потому, что скорость света конечна, и свет еще не донес до Земли информацию о том, что же происходит во Вселенной на самом деле. А на самом деле Вселенной уже нет, осталась маленькая сфера пространства-времени вокруг Земли, сужающаяся со скоростью света. Когда-то, в момент появления Вселенной, это схлопывание началось на ее границах. К две тысячи двенадцатому году, к моменту смерти земного Ильи, и моей, оно доберется до Земли. И наступит конец нашей реализации. Но это лишь один из деструктурирующих процессов, главный, но не единственный. На самом деле ими пронизана вся земная жизнь, и они со временем нарастают. Дело ведь в том, что информация о личности Ильи концентрируется. Когда-то она была рассеяна в виде генных фрагментов по множеству его предков, и тогда ДП были выражены крайне слабо. Но ко временам первых лет Советской власти, когда уже жили его деды и бабки, она стала достаточно сконцентрирована, чтобы ДП стали заметны наблюдательному Железному Феликсу. Дальше, когда появились родители Ильи, усиление продолжилось, а когда уж родился и стал расти он сам, только самые безответственные жители планеты не обращали внимания на то, что со средой обитания происходят какие-то непонятности. Ну-ка, вспомни, что там у вас на Земле странного за последнее время происходило?


Ну что я мог Илье ответить? Да все странное! Природа на глазах портится!


- Это ты еще почти ничего не знаешь, Виталя. Безответственный ты. Как и все вы там, на Земле. А вот я тебе сейчас правду расскажу - у тебя волосы на холке дыбом встанут! Солнце разогревается. Солнце! А вы все с парниковыми газами носитесь, фреоны запрещаете. Детский сад. Да разве одним парниковым эффектом объяснить все это? Альбедо Земли растет, вроде бы света она отражает все больше и больше, а на ней все равно теплее становится. Температура год за годом бьет исторические рекорды. Тают вечные льды по всей планете. Скоро про снега Килиманджаро только у Хемингуэя будете читать. Вечная мерзлота миллионами квадратных километров тает, какой тут нафиг парниковый эффект это объяснит! Гольфстрим на глазах останавливается, при его-то инерции! На других планетах вообще черт знает что творится, вы только приглядитесь в свои телескопы! А повальные генные мутации, буквально перелопачивающие сейчас все живое! Это вы пока только по новым инфекционным болезням замечаете, а лет через двадцать-тридцать в шок бы впали, поглядев, что сталось с живой природой! А знаете ли вы, в каком темпе исчезают сейчас виды живых существ? Как метлой метет! А гляньте, какие катаклизмы сейчас происходят по всей Земле! Вы анализировали изменения в частоте и силе землетрясений? Землетрясения что, тоже из-за парникового эффекта стали такое вытворять? А ураганы? Неужели вы не видите, как на протяжении всего нескольких лет словно что-то сломалось, словно они с цепи сорвались? Да какие! Парниковый же эффект не за несколько лет развился, правда? А знаешь ли ты, что стала иной сама физика ураганов? Там в них такие сейчас работают явления, о которых раньше никто и подумать не мог! А как на глазах деградирует население! Вы что, не видите, что целым новым поколениям уже нельзя доверять вообще хоть что-нибудь, даже самих себя? Где великие взлеты духа, гениальные произведения искусства и литературы, которые должны остаться в веках? Вы все заменили попсой, цена которой - конфетная обертка! Гибнут вечные ценности, ниспровергаются самые нерушимые авторитеты, а на их место не встает ничего. Ничего! И не надо отбрехиваться, что так у человечества было всегда! Не было! У каждой эпохи были великие, которые так и оставались великими на последующие столетия. Назови хоть кого-нибудь из ныне живущих или недавно ушедших, чье имя останется вместе с человечеством, не попранное или попросту не забытое! Ни одного! А что происходит с людьми! Посмотри, что происходит с людьми! С каждым в отдельности! Где те дружные дворы, о которых с ностальгией вспоминают нынешние взрослые по всей планете, и о которых понятия не имеют нынешние дети! Институт семьи, основа социума, исчезает как таковой! Каждый, - каждый! - готов к войне против всех! Сегодняшний друг завтра становится жесточайшим врагом. Ну ладно, между людьми всегда бывало всякое, на то они и люди, но никогда не было так, чтобы это было повсеместным явлением, нормой жизни! Это на всех уровнях проявляется, от соседей по лестничной площадке и сослуживцев до стран и цивилизаций. Ты ж посмотри: деградируют все формы государственного устройства. И в первую очередь - демократия, надежда человечества: она дает больше всего сбоев. Посмотри: в политике по всей Земле не осталось ни одного принципиального борца, светоча, фанатика, носителя идей, пусть и ошибающегося, и вредящего всем и вся, но честного! Все, все до единого политики сегодня делают не будущее, как им положено, а деньги! Да, в политике всегда терлась сволочь, но совсем же без идеалов политики быть не может, без них же политика мертва, политтехнологи не заменяют политику! Или вот: распался СССР, "империя зла", кому от этого легче стало? Все конфликты только обострились! А то ли еще будет! Еще ахнет так, что холодную войну с ностальгией будете вспоминать! Еще все против всех повоюете! Атомные бомбы далеко не прячьте, пригодятся! Будете выковыривать из самих себя террор как коросту, и сами же в себе его будете плодить! Армиями против террора не повоюешь, а вы будете! А что в технологиях происходит, посмотрите! Вы же уже на пределе, вы неспособны переваривать те объемы информации, которые порождаете! Ваши же технологии не успевают за самими собой! Интернетовские поисковики чем дальше, тем больше отстают от темпов роста Интернета! Порождаемая цивилизацией информация не используется на благо цивилизации, а бессмысленно гибнет в отвалах информационного мусора все возрастающими темпами. Технологическая цивилизация перестала успевать решать проблемы, вызванные ею же самой. Да что там говорить! Мировые физические константы уже поплыли! Вы и этого до сих пор не видите! Слепцы! Вы мчитесь в бешеном водовороте вашей жизни, ловите ускользающее якобы счастье, - да какое там счастье! за химерами ведь гоняетесь! - и не имеете смелости признаться себе, что воронка-то все уже и уже, и уже виден, виден конец, место схлопывания, точка сингулярности! Все сходится в ней: и процессы разрушения вселенского масштаба, и деградация цивилизации, и конец жизненного пути Ильи. Точнее, последнее - самое главное, а два первых вытекают из него. Осталось всего несколько лет. Август две тысячи двенадцатого года, помнишь? Апокалипсис.


- А как умрет Илья?


- Этого тебе знать не положено, Виталя. Будешь много знать - схлопнешься раньше времени. Учти, я дозирую информацию, которую отдаю тебе. Отдам слишком много, так, чтобы существенно изменился естественный ход событий, - Информационный континуум порвется до назначенного срока, только и всего, и решение о новом Саваофе примет случай, а не мы с тобой, и начнется новый безнадежный цикл. Не хочу. Мы обязаны порвать порочный круг. Хватит человечеству мучаться в этом кругу страданий. Ему пора вернуться домой, в давно утраченный рай. В Информационный континуум в его изначальной форме, без всяких Вселенных.


- Слушай, а ты же говорил, что умирающие личности переходят в ИК в момент смерти?


- Конечно. Но до тех пор, пока цикл рождений и распадов Вселенной не остановлен, пока ИК всякий раз разрушается, исчезают и личности ушедших в него людей. В ИК ведь нету времени, оно существует только в нашей Вселенной. Это для живущих кажется: вот человек умер, а мы еще живем, а потом когда-нибудь Вселенная схлопнется, и тогда погибнем мы, и закончится его, умершего, существование в ИК. А для умершего все не так. Он уходит в ИК, но ИК нет: в этой реализации Вселенной его формирование не состоялось, человечество не дотянуло до точки слияния. Так что все умершие уходят в никуда. И только когда нам удастся прервать порочный круг, когда Вселенная, объединившись с человечеством, возродит ИК, личности умерших в той ее реализации и в самом деле вольются в него.


- Что-то мне в твоем рассказе не нравится, Илья. Правильно ли я понимаю, что нынешняя реализация уже обречена? И никакой надежды?


- Правильно понимаешь. Я здесь, мой двойник на Земле, налицо пересечение личностей. Значит, рекурсия работает порочно, и Вселенная уже, можно считать, погибла. Идут последние акты трагедии.


- И от нас, от меня в частности, требуется что-то предпринять, что-то такое очень героическое, чтобы какая-то там следующая реализация была успешной?


- Правильно понимаешь. Продолжай.


- А сам я, значит, и моя реализация Вселенной тоже, с этого ничего не поимеем?


- Да. Твоя и моя реализация Вселенной исчезнет без следа, оставив после себя только одного Саваофа. Если у нас все получится - он доведет свою реализацию до успеха, образуется нормальный ИК, и на этом ужасный цикл рождений и гибелей вселенных закончится.


- Понятно. Я так и подозревал. Ну так вот теперь скажи мне, Илья. Зачем мне-то это надо? Я буду в лепешку расшибаться ради чего? Чтобы кто-то там, даже не после меня, а вообще в другой реализации, достиг какого-то там успеха? А я, что бы ни предпринимал, исчезну без следа? Так? Да нафига мне это! Да пошло оно все! Обойдусь! Все свободны! В сад!


Илья улыбался.


- Эх, Виталя, до чего ж ты похож на меня. Все реакции - предсказуемы на пять ходов вперед. Братан. А ведь когда-то я тебя ненавидел, можешь себе представить? Я - не могу. Да у нас и жизненный путь похож. Даже так: не похож, а один-в-один практически. Не просто братан, а близнец. Однояйцевый. Не, еще хуже! Ты - это я! Во как! Давай махнем.


Пока он разливал водку, я продолжал кипятиться. Без энтузиазма, конечно. Так, для порядку. Илья поднял рюмку:


- За тебя, Виталя. За меня. И за того Илюху, что на Земле, за третьего нашего брата. Чтоб все у нас получилось. Пойдешь как миленький, и будешь пахать там, на Земле, копытом рыть, башкой в стены биться, выше головы прыгать, по головам ходить, хребты через колено ломать, рога гнуть, убивать, если придется, но все сделаешь как надо. За всех, кто уже ушли в никуда, так и не найдя своего рая. За всех, кто уже обречены. Ради тех, кто доберется до конца в этой дурацкой и кровавой гонке по кругу, до выхода с этого стадиона несчитанных смертей. Чтобы этот мальчишка, этот ИК, родился-таки наконец, поумнел, и больше уже не творил глупостей. Поможем ему. Он, конечно, дурак. Но мы же люди. Мы и дураков в беде не оставляем. Давай!


Выпили. Посидели молча.


- Ну и вот, - продолжил Илья, - договорились, значит, Феликс с Ильичом это дело раскручивать. Феликс свою бригаду "ух" стал потихоньку усиливать, но аккуратненько так, чтобы никто лишний не догадался. Бригада стала копать вглубь и вширь, и, естественно, стала натыкаться и на другие похожие странности. Деструктурирующими процессами, как они потом все это стали называть, оказалась пронизана вся действительность. Общее их содержание замечательно выразил афористичный Виктор Степанович Черномырдин в бессмертной сентенции про "получилось как всегда": чем более благие намерения вкладываются в некое дело, и чем большие усилия предпринимаются для их достижения, тем большие препятствия объективно, вне зависимости от воли людей, встречаются на пути их исполнения. По мере того, как открывались все новые и новые подробности ужасной реальности, энтузиазм исследователей падал, и только железная воля Феликса удерживала группу от фатальных проколов. А вот за Лениным Феликс не уследил. Получая материалы группы, Ильич старался находить какие-то решения, что-то предпринимать организационно, не посвящая никого в истину, беря все удары на себя, и те, которые наносила жизнь, и те, которые обрушивали на него ничего не подозревающие товарищи по партии. И надорвался. Мозг не выдержал нагрузки вкупе с отчаянием от осознания безнадежности борьбы. Добило его известие о том, что обнаружено постепенное усиление ДП. Кто видел фотографии периода его болезни, тот не забудет взгляда этого человека. Недаром их прятали от народа. Ты сейчас знаешь правду, найди как-нибудь эти фотографии, сразу все поймешь. К счастью, к тому времени, как Ленин больше не смог продолжать борьбу, нашелся человек, к которому перешло дело. Великий человек. Сталин Иосиф Виссарионович, как ты понимаешь. Если бы не он - не сидеть бы нам с тобой здесь сейчас. Вселенная уже бы схлопнулась, и какой-нибудь другой Саваоф пытался бы снова строить ее из кубиков начальных понятий. Сталин продержал нас сколько смог, спасибо ему в ноги. Сам знаешь, дорогого это стоило. Приходилось ломать силу силой: ДП усиливаются - значит, будем давить и мы. Например, если бы взял верх Бухарин, по всей стране начались бы общие рационализирующие организационные процессы со всеми вытекающими из них жуткими последствиями от ДП. Сталину приходилось применять и массовые репрессии, и голод в целых областях страны, и, наконец, мировую войну, лишь бы не допустить развития страны под действием творчества масс, освобожденных от гнета капитала и объединенных единым порывом движения в будущее. Если бы не эти, безусловно, ужасные меры, скорее всего, Илюха помер бы еще в детстве, может быть, даже не родился. И все, и конец. И так уж повезло несказанно, считай, по лезвию бритвы прошли. Отец илюхин погиб еще до его рождения, а мать умерла при родах. Он о них так ничего и не узнал. Это несколько облегчило ситуацию: снялась нагрузка на ИК от их генных наборов. Если бы они остались жить - ИК точно не выдержал бы.


- Слушай, Илья, а что это за странные явления я наблюдал после смерти? Подземелье какое-то под Лубянкой. Пугачева наукой занимается. Боря Моисеев в тире мишени дырявит. Ельцин какие-то прожекты обсуждает. Что происходит-то?


- Ты, Виталя, такое название, "Метро-2", слышал когда-нибудь?


- А как же! Про это еще в перестроечной прессе писали. Говорят, все Подмосковье охвачено, и даже до Урала ветка ведет.


- Так вот, Виталя, это недоразумение, которое потом стало легендой прикрытия. В первых решениях этот проект шел под шифром "М2". Ну, кое-что поначалу, по неопытности в конспирации, просочилось за пределы круга посвященных. Естественно, сработал испорченный телефон, поняли не так, как на самом деле, тем более что тогда все только и говорили о московском метро. В общем, кто надо решили это заблуждение поддержать. С тех пор байка и ходит. А на самом деле это никакое не "Метро-2". Нету никакого "Метро-2". Проект называется "Москва-2"! Там, под землей, целый огромный город, на десятки этажей вниз, на километры вширь. Рабочие помещения, общественные, жилье, инфраструктура, склады, фабрики по производству искусственных продуктов питания... Тюрьмы, наконец, огромные тюрьмы. Ну и кладбища, конечно. Гигантское хозяйство, ничего подобного по масштабам в мире больше не существует! Все это - Институт "ДеПро" имени Дзержинского.


- А тюрьмы-то зачем?


- А затем. Умных людей в стране всегда хватало. Много кто из тех, кому не положено, до деструктурирующих процессов докапывался, и до деятельности "ДеПро" тоже. Поначалу таких уничтожали, очень уж боялись, что информация наружу просочится. Потом более гуманные времена настали, пришлось в тюрьмы помещать. Там умники и живут, в полной изоляции. Надо сказать, относительно комфортно, почти как в общежитиях. Но пожизненно, без права освобождения и переписки. Мучаются ребята сильно. Это ж, как правило, мощные натуры, творческие. А конструктивной деятельностью им заниматься нельзя, ДП и без их трудов усиливаются с каждым годом. Хотя, в особо тяжелых случаях, практику информационной эвтаназии применяют и сейчас.


- Слушай, Илюха, это ж что такое получается? Уже много лет в стране целенаправленно происходит массовое изъятие из жизни умных людей? Так что ж тут удивляться, что у нас такие передряги: то перевороты, то дефолты, то крушения? Это же вредительство!


- А если бы не это изъятие, я тебе уже намекал, нас бы уже вообще не было! Для кого вредительство, а для кого спасение!


- Ну ладно, а почему же их не посвящать в таком случае? Типа, молодец, догадался про "ДеПро", иди в него работать. Ведь пропадают же таланты!


- Ага, и еще усиливать ДП? Ты хоть помнишь, о чем я тебе тут втолковываю уже сколько времени? Пойми ты, посвященные даже среди себя вынуждены чистки устраивать! Сами! Когда "ДеПро" обнаруживает, что происходят события, причиной которых стал деструктурирующий процесс, вызванный деятельностью самого "ДеПро", причастные к этому посвященные сами добровольно удаляются в тюрьму до конца жизни. А наиболее ответственные кончают самоубийством, есть и такая практика.


- Ну, черт возьми! Заколдованный круг какой-то!


- Точно, Виталя. Именно заколдованный круг. Приходится собственными руками уничтожать лучшее, давить талантливую страну, рвущуюся вперед и вверх, иначе будет только хуже. Когда Чернобыль ахнул, помнишь? Как только попытались демократизировать СССР! Расслабились! И потом пошло: катастрофа за катастрофой. Пока Ельцин процесс демократизации в абсурд не перевел, пока плутократские принципы управления не внедрили, пока на Чечню энергию ДП не перенаправили, так и грохотало то здесь то там, то землетрясение, то авиакатастрофа, то кораблекрушение, то посещение НЛО. Сейчас, слава богу, потихоньку затухает. Ты видишь, какой ценой выживание достается?


- Что, и НЛО тоже - деструктурирующий процесс?


- А ты думал - что? Естественно! Обычное нарушение причинности, такое же, как в том первом ДП, который обнаружил Дзержинский. Люди думают, что видят НЛО, и оно на самом деле появляется. А как бы ты еще объяснил такое практически неклассифицируемое разнообразие форм НЛО, подчиненное только неким размытым тенденциям, но без какой-либо системы, и явно без смысла? Может быть только два объяснения: либо нлонавты большие приколисты, вроде космических клоунов, либо все эти формы порождены фантазиями их наблюдателей, своего рода массовые сны наяву. Второе объяснение - правильное, только снящееся реально существует. Вот сейчас поток наблюдений НЛО почти совсем сошел "на нет", видишь? По мере преодоления последствий попытки построить в России демократию. Все правильно.


- Слушай, Илья, а эти ДП, они что, только в России? Как же Запад умудряется без такой мясорубки обходиться? Или там тоже есть - Вашингтон-2, Париж-2, Лондон-2, Токио-2?


- Кроме посвященных в России, про ДП никто в мире ничего не знает. И про "ДеПро" тоже. Конспирация абсолютная, идеальная! И сохранена до сих пор. Потому что жизненно необходима, и потому что посвященные - удивительные, уникальные люди, сливки, элита! Я тебя ради чего с Христом знакомил? Так вот, посвященные - люди точно того же сорта. Жертвенные. Для посвященных нет ни веры, ни надежды. Есть только любовь к людям. Для себя им не нужно ничего. Вообще ничего, даже жизни: они, если понадобится, отдают ее легко, со светлой радостью. Пользуются только самым минимумом удобств. Делать дело, диктуемое их любовью, вот и все, что им нужно. Ты можешь видеть их якобы роскошную жизнь в глянцевых журналах, бульварных газетках и по телевизору. Такой-то в шикарном интерьере загородного дома, такая-то на тусовке, такие-то на отдыхе в Майами, у таких-то свадьба, такой-то прикупил новую тачку. Знай: все это легенда. У них график ведется, когда, кто и как должен продемонстрировать народу свою красивую жизнь. Продемонстрировал - и за работу. Вот - поведение настоящей элиты! Всеми ими, кто нам свою продвинутость и тусовочность в нос тычет - гордиться нужно! Мы думаем, они с жиру бесятся, безмерные деньги прожигают, а они, может, не спят третью ночь, потому что в "ДеПро" - аврал, и все лучшие силы - там, а этих послали нам глаза отводить. А в других странах действительно все не так. Там ДП ослаблены и, даже если их замечают, то пытаются искать какие-то рациональные, научные объяснения. Наука, она такая: если сталкивается с чем-то непознаваемым, то подставляет временную заглушку, научную ошибку, отмахивается. Тем и пробавляются. А у нас ДП были выражены слишком явно, чтобы от них отмахнуться. Потому что Россия - единственная страна, где был в таких масштабах проведен эксперимент по унификации и глобализации социальных процессов, на нем-то ДП во всей красе и вылезли. Вот так вот.


- Так что, все наши политики, все звезды - это все посвященные?


- Нет, конечно. Но очень, очень многие. Большинство. Однако, основная масса посвященных, кстати, - люди вообще незаметные. Видел, сколько народу через Лубянку под землю ходит? Простые работяги, хоть и называются - ФСБ. Все как один - посвященные. Строят Москву-2. "ДеПро" постоянно требует расширения, процессы-то усугубляются.


- Черт возьми, Илья! Мир переворачивается! Я не представляю себе, как все это может быть! Тысячи людей, из них огромное множество знаменитостей, живут совсем не той жизнью, как все привыкли видеть и полагать! И никто не догадывается!


- Кто догадывается - тот сказать уже никому нечего не может, Виталя. Тот попросту исчезает. В лучшем случае, если не сильно догадался, попадает в тюрьму "ДеПро", и там живет дальше со своими догадками. А для остальных, недогадливых, отрабатываются легенды, которые впариваются через средства массовой информации. Так и живем. Слава богу, дотянули до нынешних времен, дали нам с тобой шанс все поправить. Ну да ладно. Пора мне уже объяснить тебе, что же ты будешь делать. Ты готов?


- Готов. Но одно из двух, Илья. Либо все, что ты мне показал и рассказал - один огромный бред... Но он настолько грандиозен, что моих ничтожных сил никогда не хватит, чтобы из него вырваться. Либо все это - так и есть, чистая правда. В обоих случаях мне деваться некуда. Если я что-то могу поделать, чем-то помочь - я должен это сделать. Говори, что от меня требуется.


- Не бред это, Виталя, не бред, к несчастью. Ну-с, слушай. И запоминай. Двадцать четвертого августа две тысячи двенадцатого года, в тринадцать часов восемнадцать минут пятьдесят три секунды, Вселенная схлопнется. Информационный континуум потеряет целостность, и наша реализация Вселенной исчезнет. Останется один Саваоф, который начнет следующую реализацию. Если человечество к тому моменту еще будет живо, то Саваоф будет выбран из совокупности всех существующих на тот момент личностей по случайному принципу. Но в новой реализации Вселенной останется дефект, погубивший и нашу, и предыдущие реализации: среди человечества однажды опять появится личностный двойник Саваофа, фатальный глобал в рекурсии. Твоя задача очень простая: сделать так, чтобы этого не произошло. Тогда следующая реализация будет последней. Вот и вся задача. И еще хочу специально повторить вот что. Ты будешь выполнять эту задачу сам, я тебе не помощник.


- Как же мне сделать "так, чтобы этого не произошло"?


- Я тебе не помощник. Все что мог, я сделал. Ввел в курс и подготовил психологически. На этом конец. дальше думай сам. Ответ я знаю, но сказать тебе не могу. Если ты сам придумаешь - это будет естественный ход событий. Если ответ скажу тебе я - возможно, Вселенная схлопнется прямо сейчас. А может, и нет, но задачи ты точно не решишь. Время у тебя есть, сейчас на Земле тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Времени немного, но оно есть. Думай.


- Ну хоть что я должен делать-то? Волшебной палочкой махать? "Думай"! Что, прямо сейчас и начинать?


- Завтра начнешь, Виталя. Завтра. Давай еще поедим, выпьем, да и спать. Утро вечера мудренее.


- А как я попаду на Землю? Я же там умер. Думаю, некоторые сильно удивятся, когда я к ним заявлюсь.


- Не бойся, все будет нормально. Кстати, чуть не забыл сказать. Там, на Земле, у тебя будет помощник. Будешь работать под прикрытием. Главное, помни: ход событий должен быть естественным. Все должно идти как бы само собой. Не делай резких движений, действуй аккуратно. И осторожно. Даже улицу переходи аккуратно: попадешь под колеса - конец Вселенной. Но и не дрейфь сверх меры. Ну, да ты понимаешь. Не мне тебя учить, ты же бизнесмен.


Собственно, говорить стало больше не о чем. Почти в молчании, лишь время от времени перебрасываясь незначительными репликами, мы допили и доели. Дом совсем затих, словно и он сказал нам все, что у него для нас было. Не скрипели дальние двери, не шелестели портьерами сквозняки, не трещали свечи. Даже ветер за окнами умерил свой вечный бег наперегонки со снегом, не стучался в стекла и не молил впустить его из холодного ничто в человеческое жилье. В этой тишине мы, совершенно трезвые, оставив стол неубранным, покинули библиотеку и дошли по длинным переходам до илюхиной квартиры.


На пороге Илья остановился.


- Здесь простимся, Виталий. Больше мы не увидимся. Ложись спать. Завтра ты будешь уже на Земле.


- Ты думаешь, я справлюсь?


- Я надеюсь.


- А если не справлюсь? Ну будет следующая реализация, потом еще какая-нибудь. Может быть, кто-нибудь другой когда-нибудь справится? Значит, не на мне мир клином сошелся?


- Не думай так. Не расслабляйся. Откуда ты знаешь, может быть, я тебе не все рассказал? Может быть, вообще все не так, как я тебе рассказал? Я - Бог, а ты простой смертный, ты выполняешь мое поручение, а я имею право говорить тебе только то и только так, чтобы ты выполнил это поручение с наибольшей пользой. Подумай и об этом тоже, и постарайся справиться. Вдруг никаких реализаций больше не будет, и ты - последний шанс Вселенной? А? Каково? Все. Прощай. Привет Илюхе.


Снова-здорово!


Но я ничего не успел ответить. Илья быстро обнял меня, потом втолкнул в квартиру и захлопнул дверь. Прямо на моих глазах входной проем исчез, заменившись гладкой стеной. Что произошло там, за этой новой стеной, не знаю. Может быть, тоже исчезла дверь в коридоре старинного дома, а может, исчез и весь дом вместе с его странным хозяином, столько раз на моих глазах становившимся то родным, близким, то чужим и пугающим. И вот только что, последний раз, - и тем, и другим одновременно.


Саваоф потерял своего единственного Наблюдателя и растворился в Информационном Континууме. Прощай, Илья.


Я понял, что устал невыразимо. Из последних сил добрел до дивана в гостиной, содрал с себя халат и рухнул в постель.


## Глава 8. Возвращение


- ... столько времени, сколько мог. Это был удивительно тонкий, философски мыслящий собеседник. Несмотря на разницу в возрасте, не он учился у меня, а я у него! Он обладал редким даром точной, отточенной мысли, общаться с ним было истинным наслаждением. Его компания была воплощением его таланта. Бесконечно жаль, когда случается такое в человеческой жизни. В одночасье гибнет все: и человек, и его дело. Но неправда! Виталий навсегда останется с нами, с теми, кто его любил и любит! Даже это наше жестокое время ... жестокое время ... Оно не может убить... Простите... Оно не может... не способно убить таких светлых людей. Виталий останется в наших сердцах и нашей памяти! Спи спокойно, мой друг. Мы никогда не забудем тебя.


Палыч! Ублюдок! Это он со мной прощается! Это он меня в своем сердце сохранит! Ах ты ж сука такая! Да я ж тебя! Своими руками!


- Илья, вам плохо? Осторожно... Вот сюда присядьте... Девочки, у кого есть что-нибудь? Ну что, нету, что ли? А, вот! Вот, под язык... Ага, вот так. Пососите... Ну что, легче? Ну вот, все, все нормально. Пойдемте, там уже заканчивают.


Это кому это плохо? Мне? Это кого это валидолом подчуют? Меня? Меня называют Ильей? Бли-и-и-ин!


Лайковское кладбище. Не то, маленькое и уютное, что в деревне. Нет, одноименное, которое на самом деле одинцовское городское, но официально называемое "Лайковским". Будний холодный сентябрьский день. Солнечно, но небо в тяжелых тучах, которые грозят к вечеру слиться, и просыпаться первым осенним дождем, нудным и тоскливым, и мыть им свежевывернутую кладбищенскую глину непрерывно аж до самого бабьего лета. С холмистого поля порывами налетает недобрый ветер, трепя прически немногих собравшихся. Могильщики в выглаженных, как на свидание, робах, собирают цветы. Лицо покойника закрыто рушником. Нечего там особо рассматривать, после "Узи"-то. Это ж сколько дней-то прошло, как меня уделали? Дня четыре? Ну допустим. Значит, сегодня среда. Или четверг. Во дубина-то, сейчас тебя крышкой накроют, а ты высчитываешь, какой сегодня день. Ну, прощай дорогой друг. Какой, к черту, друг? Это ж я ж! Это ж меня традиционными гвоздями забивают, аккуратно, чтобы лак на крышке не попортить! А гробик-то ничего, заботливые организаторы скупердяйничать не стали! А кто это у нас, интересно, организаторы? Это кому это мой хладный труп оказался нужен, чтобы похороны организовывать? Даже интересно!


Я вдруг разом, одномоментно, с содроганием, да нет - с ужасом! - подвел итог своей жизни. Ведь запросто могло так случиться, что вообще никто не стал бы организовывать мои похороны! Вайда, которой уже тоже нет в живых, да Илюха, тоже тот еще организатор, ненамного эффективнее Вайды. Вот и все! Это я три с лишним десятка лет на свете оттарабанил, чтобы мертвая собака и бестолковый растрепанный вечный студик вдвоем посередь продуваемого поля возрыдали над моей разверстой могилой? И все?!


Я растерянно огляделся. Да нет, слава богу, народу человек тридцать есть. А то и больше. Все - приличные люди. Переживают. И ни одной мертвой собаки.


Вон Ленка с подругой стоят. Как, бишь, подругу-то? Ольга? Маринка? А, черт с ней. Ленку аж из Парижу выдернули. Все бросила, прилетела. Похорошела, черное ей идет. И подруге тоже. Черное всем идет. Сколько мы не виделись-то? Да, почитай, с самого развода и не виделись, три года уже в ноябре будет. Могла бы и не прилететь. Прилетела же. Плачет. Может, зря я тогда дурака свалял? Не, ну она тоже молодца-то! С этим, с пловцом! И с артистом! Это только про которых я знаю! Э, да ладно, что старое вспоминать! Не поправишь уже. Тьфу, о чем это я? Кстати, а как ее нашли-то? У меня же даже ее телефона не было. Да Палыч, наверное, скотобаза, кому ж еще. У него ж на меня полное досье. Заботу проявил, сволочь. Хотел мне приятное напоследок сделать.


Вот и он стоит, благодетель. Уткнулся рожей в версаче Горшку, плечами вздрагивает. Рыдает это он, значит. Он же меня как сына любил! Я же ему своей отточенной мыслью наслаждение доставлял! Похороны-то, понятное дело, он организовал. Бандитский шик. Все по понятиям, по-пацански. А маленький-то он какой. Жалкий. Горшку до плеча еле достает. Тем более что вся их трогательная двухфигурная композиция помещается на фоне Шкафа. А вот Шкафик-то и в самом деле слезу сронил. Вот это действительно - трогательно. Спасибо тебе, дружок.


Вон Алик с Федей с непроницаемыми физиономиями. Как вдвоем меня посменно пасли, так и здесь парочкой. Шерочка с машерочкой. Костюмчики-то, небось, в одном ателье шили? Ведомственном? Или получили на спецскладе? У них там, на спецскладах, на все случаи жизни костюмчики, и у гроба постоять, и в гроб лечь. Да не, ребята при деньгах, что они, хорошего костюма себе на траурный случай не могут позволить? Тем более, что это у них, почитай, рабочая одежда. Сколько они уже нас, таких, проводили. Стоп. О чем это я опять. Они что же, посвященные? Или у них там, на Лубянке, не все посвященные? Кто-то же должен не только в "ДеПро" трудиться, но и просто так Родину от предпринимателей охранять, без всяких там деструктурирующих процессов?


Вон Генка Рогозин. С гвоздичками. Этот, конечно, такого события пропустить не мог. По бывшему крышевскому народу-то новость о том, что Виталика замочили, быстро распространилась. Генка, естественно, тут как тут. Спортсмен хренов. Знает, зараза, как посещение кладбища на женщин влияет. О, выцеливает. Ленку, наверное, будет брать, ей больше всех, по его понятиям, утешение требуется. Или подругу ее. Или обеих. Гигант. Отец русской демократии.


Вон еще народ с Крыши. Славные ребята. Спасибо, дорогие. Честно, не ожидал. Подвел я вас. Куда вы теперь пойдете-то? На Крыше-то нам всем вместе хорошо было... Ладно, может, Палыч вас обратно соберет. Будьте здоровы, и удачи вам. Хотя бы до две тысячи двенадцатого года. Может, кто-нибудь из вас еще и мне пригодится.


Вон, кстати, и от клиентов делегаты. Надо же. Тоже люди! Вроде как посторонние теперь уже совсем, у каждого свои дела, дефолт в стране, а приехали. Приятно. И вам спасибо, ребята.


Ну и, конечно, Ромашка. Как была комсоргом на факультете, так им и осталась, хоть комсомола того уже давно тю-тю. Совсем не изменилась. Даже свитер, по-моему, тот же. Только очки еще толще стали. Как она-то хоть узнала? Небось, через Илюху. Надо же, и ребят с курса где-то нашла. Как же их зовут-то? Вот черт, совсем же немного лет прошло... Ведь что только вместе ни вытворяли! В Новый год, помню, вот этот лысый, как его... А, тезка же мой, Виталька! Нда...


Ну и, само собой, Илюха. Брат мой. А теперь вот - я сам, получается. Ну Саваоф, ну мать твою...


Иностранный высокотехнологичный механизм, пришедший вместе с демократией на смену веревкам и командно-административной системе, и немало облегчивший скорбный труд женихов в выглаженных робах, плавно опустил лакированный футляр вместе с его никчемным содержимым в соответствующую установленным стандартам яму.


Мое новое тело понуро встало в общую очередь. Первая, по праву бывшей жены, совершила изящное бросательное движение Ленка. Отряхивая перчаточку, пошатнулась от горя, и отошла в сторонку, участливо поддерживаемая под локоток случайно оказавшимся вторым в очереди Генкой Рогозиным, заразой. Очередь пришла в движение. Комки мокрой глины стучали по крыше последнего человеческого дома, напоминая покойному, как могли, звуки дождя в его загородном доме, которые он так любил при жизни.


Илюха даже здесь, как обычно, оказался в очереди последним. Заглянул в яму, увидел замусоренный брошенной и осыпавшейся глиной лаковый округлый свод, бросил, отошел. Женихи весело похватали свой увешанный противовесами, напичканный микропроцессорами, блистающий космическим золотым напылением именной инструментарий, и какими-то волшебными движениями в мгновение ока довели содержимое ямы до краев, оформили положенную по случаю горку, вогнали в нее букеты, обрубив слишком длинные "хвосты", и расставили венки. Аллес.


Это дело быстренько, кто хотел, не чокаясь, сбрызнули (Генка Рогозин, зараза, не стал, не для того он здесь; а Ленка, наоборот, не преминула, отставив лайковый пальчик, принять свою дозу согревающего), да и побрели к автобусу, с интересом разглядывая по пути надгробия ранних поселенцев. Продолжение праздника намечалось в снятом целиком ресторанчике, что за линией. Убитого горем Палыча вели под ручки, несимметрично перекосив, Горшок со Шкафом. От народных поминок отмазывается, гад. Горшок за него тосты будет говорить, а самого Шкафчик домой оттранспортирует: банька, шашлычок, девки, - короче, все как положено в скорбный день. Но все равно молодец Палыч, мероприятие организовал как у людей, да и проплатил. Уважаю.


Илья приотстал, и на повороте дорожки, когда все уже ушли налево, к выходу, поймал за локоток замешкавшуюся с пудреницей и сигаретой Инночку:


- Ин, меня не ждите, езжайте. Я пешком прогуляюсь, тут недалеко.


- А банкет, Илюш?


- Да черт с ним. Давай, пока.


- Ладно, давай. Удачи тебе.


- И тебе, Ин. Мужика себе хорошего найди.


- Пфф...


Я смотрел на мир глазами Ильи. Мир был зелен и весел. По нему уходила на "банкет", покачивая обтянутыми юбочонкой ягодицами и выдыхая под голубое небо паровозный дымок, наша общая последняя секретарша, навсегда унося с собой в своей хорошенькой головке свои профессиональные знания о наших с Илюхой жизнях, вот только что, на этот самом повороте, для нее окончившихся. Там же, откуда мы все вышли, в низинке, на глубине двух метров ниже уровня страданий, начинало медленно отбирать теплоту у окружающей глины промороженное в морге тело.


А справа стоял лесок. К нему Илья и свернул. Неприятный предосенний ветер шелестел верхушками берез.


За крайним рядом могил кладбищенский проход превратился в тропинку. Она лежала меж березовых стволов почти прямая, хорошо утоптанная, надежно знающая, куда вести беглеца с плоского поля смерти в трехмерный мир жизни.


И в самом деле, совсем недалече оказалось, что тропа выходит на проложенную сквозь лес весьма цивильную бетонную дорожку, даже обставленную фонарями, этакий терренкур советских времен, ведущую, без сомнения, к Одинцову. По ней Илья и зашагал, не торопясь, но и не бредя. Спокойно так зашагал. Дело сделано, чего ж теперь?


В голове у Илюхи наличествовал при этом полный раскардаш. В это неконструктивное состояние он впал в тот момент, когда в субботу, уже во второй половине дня, ему позвонила Инночка, и все про меня рассказала.


А сегодня среда. Мы ж с ним как раз собирались встретиться и начать новую жизнь. Мировое правительство хотели создавать. На свежем воздухе. О как! Как собирались, так и сделали!


Вот такую шутку выкинул со мной Саваоф. Подселил мою личность в мозг к Илюхе. Если вдуматься, то никакого иного способа вернуть меня на Землю у него не было. Воскреснуть Виталием я уже не мог, спасибо надежному инструменту славных израильских оружейников. Работники морга - те точно юмора не оценили бы. Значит, к кому-то надо было подселять. А к кому еще, кроме своего земного двойника, мог подселить меня Саваоф-Илья? Да и кто, кроме земного Ильи, был более готов к той задаче, которую мне полагалось решать? В общем, ничего удивительного. Я мог бы и сам догадаться, как все будет.


Странно, но тягостные похоронные сцены не произвели на меня никакого удручающего впечатления. Ну закопали - и закопали. Может быть, рушник был тому виной: не видя своего лица, я не воспринимал хоронимого как самого себя. Впрочем, вспомнились вдруг руки. Руки-то, непривычно желтые, лежащие крест-накрест на животе, были все-таки моими. Я их узнал, хоть и видел всю предыдущую жизнь под совершенно другим ракурсом. И пальцы мои, и ногти, и вены, просвечивающие сквозь истонченную холодом и бескровием кожу. Коротко кольнуло отчаяние непоправимой утраты. Несильное, примерно как при развалившемся коренном зубе. Я легко отмахнулся от него. Переживания от пребывания в мире Саваофа, и вот теперь новая жизнь в чужом теле, а вздымающаяся попрек будущего грандиозная задача, которую надо кровь из носу решить, - все это сильно изменило мое восприятие мира. Бывшее важным стало безразличным, бывшее непоправимым стало смешным, бывшее дорогим стало бросовым.


Пока никак не выдавая своего присутствия, я ревниво изучал Илюхино настроение и его растрепанные мысли, опасаясь найти в них признаки совсем не того отношения к своей смерти, какого хотелось бы всякому достойному гражданину иметь от названого брата. Слава богу, Илюха оказался внутри таким же святым чудиком, каковым всегда выглядел снаружи. Кроме искренней скорби и непонимания, как жить дальше, я ничего внутри него обнаружить не смог. Не боись, братан, сейчас я тебя в порядок приведу. Вот только сам приду - и сразу возьмусь за тебя.


По бетонной дорожке Илюха дошагал до города Одинцово. Первый же проезжающий по окраинной улице Северная драндулет с восторгом согласился доставить печального джентльмена в черном костюме до города Москвы, что и проделал за сорок минут и сотку деревянных. Выгрузив пассажира, одуревшего от рассказов своего водителя о многочисленных и разнообразных похоронах, у входа в маленький супермаркет в двух шагах от илюхиного дома, драндулет унесся дальше искать слушателей для своего рулевого и ловить мимолетное счастье бомбилы, а Илюха пошел затовариваться водкой. Про водку - это была единственная более-менее внятная мысль из всех, которые я встретил в его пустынной голове с самого момента своей реинкарнации в нее.


Пора объявляться. Что ж, он в одиночестве водку будет глушить? Не алкоголик же.


Придирчиво исследовав крепкоалкогольный стеллаж, мой носитель выбрал "Dolce & Gabbana". Недурно. В трауре - то в трауре, а соображает, да и не скупердяй к тому же, о нашем общем здоровье заботится.


Илья принялся рассеянно изучать этикетку с золотыми медальками (так и представляю, дружище, как ты сядешь в одиночестве на кухне и будешь наливаться алкоголем - одну за одной; на фига тебе медальки?), и тут я, решив - пора, с трепещущим чувством шага с десятиметровой вышки, разжал его пальцы.


Илья тупо, не пытаясь ничего предпринять, проследил полет изящной стеклянной емкости до самого его закономерного итога. На обиженный звук из-за стеллажа вырисовался охранник. Профессионально оценив обстановку и возможные маршруты дискуссии, он сразу подал финальную реплику тоном, не допускающим сомнений в ее финальности:


- Придется оплатить.


Илья тоже оказался не промах по части телепатии. Мгновенно определив в тоне борца за безопасность те же самые маршруты дискуссии, он кротко ответил:


- Хорошо.


И взял другую бутылку. Я с внутренней благодарностью оценил этот жест. Если уж человек решил напиться в мою память, то его, похоже, ничто не остановит. Какой-то из моих чертей, решивший не покинуть мою переселенную личность даже в таких необычных условиях, подталкивал меня под несуществующий локоть на предмет повторить фейерверк, но разум взял свое. В конце концов, илюхины деньги - это теперь и мои тоже деньги, и если платить за поллитру, пусть даже и самую лучшую, тройную цену - этак мы с братаном в трубу вылетим, ничего вселенского так и не совершив. Ну и, наконец, если я внаглую раскокаю вторую дорогущую бутылку на глазах секьюрити, то где гарантия, что администрация магазина ограничится только финансовым мерами компенсации, и не захочет, например, удовлетворить на нахальном интеллигенте еще и свою духовную потребность в справедливости возмездий?


Пока охранник удивлялся настойчивости растяпистого гражданина напиться именно "Dolce & Gabbana" и противоречащей фейс-контролю толщине его кошелька, Илья, подволакивая от тоски ноги, повлекся к кассе. Наблюдать свое тело в таком разобранном состоянии я более не смог. А до чего же оно собирается дойти, если, похоронно глядя в стол, выдует поллитру в одно рыло без закуси? В конце концов, я вернулся же! Я же был черт знает в каком отъезде! Меня же динозавр жрал! Я Ленина видел! Я с братом воссоединился! Праздновать надо, а не тризну править!


И я стал набирать закусь по пути нашего движения. В корзинку, дабы одинокая поллитра не перекатывалась печально по ее дну, отправились: пара салатов в пластиковых ванночках, упаковка вредной копченой колбасной нарезки, упаковка вредной нарезки бекона, вредная скумбрия холодного копчения, брусочек сыра пармезан, упаковка подвядшей петрушки, длинный огурец, связка бананов, нарубленный поперек несвежий хлеб в запаянной блестящей обертке, банка шпрот с прилепленным к крышке ключом, шоколадка, пакетик фисташек, банка пива "Schlossberg", кефир, бутылка воды без газа, и по одной упаковке пластиковых стаканов, пластиковых ножей и пластиковых вилок.


В процессе наполнения корзинки удивление Илюхи от такого поведения его внезапно обнаглевшего организма быстро переходило в ошалелость. Он то пытался слабо сопротивляться, то наоборот, отдавался на волю своих руг и ног, обреченно доверяясь их явному стремлению составить традиционный набор продуктов для желающих бысто и без заморочек надраться.


Поллитры-то на двоих маловато будет.


Тьфу ты, на каких двоих? Организм-то у нас один! Хватит. Нас ждут великие дела, не до пьянок тут. Пивом отлакируем, если что. А кефир - на утро.


У кассы нас ждал охранник. "Он," - сказал он кассирше так, как, вероятно, в свободное от борьбы за безопасность время говорил "фас" любимому, вскормленному собственной грудью, бультерьеру.


Причем заметьте, я был на этот момент единственным покупателем в их пафосном "супермаркете", в силу чего никаких сомнений в авторстве удавшегося покушения на целостность поллитры у труженицы штрихкодов и дензнаков возникнуть было не должно.


Однако труженица, вероятно, в свободное от кассы время подрабатывала следователем прокуратуры, и ей, помимо неопровержимых фактов, позарез требовались еще и чистосердечное признание, и искреннее раскаяние преступника.


- Молодой человек, это вы бутылочку разбили? - спросила она, всем своим видом демонстрируя предвкушение моего повинного падения на колени и одновременного логически несовместного запирательства в своем грехе, из которого она вывела бы меня на широкую чистую воду быстрым и профессиональным дознавательским приемом.


- Я-я, - ответил я, пока окончательно дезориентированный невиновный Илюха метался в выборе между двух предложенных вариантов. И, чтобы девушка не приняла меня за немца, добавил на несомненном русском: - Считайте. Плачу. И еще пакетик посчитайте.


Кассирша, разом рухнув в образ, соответствующий штатному расписанию, разочарованно принялась размахивать лазером. Спина охранника, удаляющегося в обход подведомственной территории, силилась отобразить чувство честно исполненного долга.


Илюха же впал в шок. Тут-то я и пожалел о своей глупости. Надо же было хоть немного подумать, прежде чем такие шутки с человеком откалывать! Ну посудите сами! Живете вы себе, допустим, простым советским материалистом, более-менее спокойно, ни о чем сверхъестественном не подозревая. И вот как-то раз по случаю хороните убитого названного брата. Переживаете, конечно, но от горя разум не теряете. Идете, как водится, в магазин за поминальной поллитрой, и вдруг обнаруживаете, что ваш организм сам, без вашего участия и даже вопреки вашему желанию, бьет бутылки, потом решает, какие именно продукты требуются вам на закусь, и в довершение нагло распоряжается вашими финансами! Ну скажите честно, какова была бы ваша реакция на такое своевольство? Боюсь, некоторые впечатлительные натуры запросто могли бы припуститься догонять крышу, отъехавшую в направлении Кащенко или Белых Столбов. Хорош бы я был, окажись Илюха таким сусликом! Провалить задание с полплевка! Тебе Саваоф что говорил? Улицу осторожно переходи! А ты с чего начал? Крепость психики напарника тестируешь? Идиот.


Я внутренне похолодел, отчего бедный Илья пришел в совсем уже жалкое состояние. Гормональная-то система у нас теперь была одна на двоих! Мой стресс шарахнул Илью по его ни к чему не готовому сознанию, и я понял, что либо я сейчас возьму себя в руки и перестану валять дурака, либо валять его мне придется до самого скончания веков (к счастью, не такого уж и далекого). Представляете, он псих, а я - нормальный, и мы, находясь в одной телесной оболочке, живем в психушке! Ему галоперидольчику - и мне полпорции. Ему электрошок - и мне пару сотен вольт. Ему лоботомию - и мне излишки мозга вытоптать. Нет, надо срочно прекращать травмировать психику моего брательника, а то добром не кончится.


Я сжался в комок на задворках илюхиной личности и принялся неимоверными усилиями воли давить всякие проявления своей высшей нервной деятельности. То, что творилось в этот момент с Илюхой, привлекло живейшее участие окружающих. Кассирша, мгновенно сменив ненависть к растяпе и хулигану на жалость к бедолаге и страдальцу, уже кричала охраннику, чтобы тот звонил в "скорую". Охранник, профессионально пригодный только к разводу покупателей, изображал лицом всю гамму своих чувств - от "дать в рожу и спустить с лестницы", через "эк его колбасит, бедолагу", и до "господи, ну какой же номер у скорой?".Какой-то покупатель, только что вошедший в магазин в самом благом расположении духа, изменившись в лице, круто ретировался, пока раздвижные двери не успели захлопнуться.


Илью трясло, он вцепился побелевшими пальцами в ребро кассовой стойки, и вот-вот собирался рухнуть без чувств, пот щекотал спину под липнущей рубашкой и капал с носа на резиновую ленту кассового транспортера. Я гонялся по илюхиным мозгам за его мыслями, как гончая за зайцами, не зная, какую ухватить раньше. Правда, мыслями-то эти хаотические нервные содрогания можно было назвать с большой натяжкой. Преобладали в основном такие: "конец", "ни фига не успел", "простите все" и "...". Последних было особенно много. Такого таланта к словотворчеству я от своего фатально интеллигентного братана, честно говоря, не ожидал.


Однако, все проходит. Видя, что приступ самостоятельности организма затих, Илюха стал соображать несколько более связно. Вот за что его люблю, так это за живость психики и отходчивость. Опасность миновала - и вот он уже огурец огурцом, как будто и не было ничего. Почти не верит, что именно с ним только что происходило нечто необычное. Сфокусировался на кассирше, пробормотал извинения, расплатился золотой карточкой Brioni-банка, схватил пакет - и вон из магазина, провожаемый взглядом охранника, в котором все более явственно читалась определенность: "нет, все-таки надо бы дать ему в рожу и спустить с лестницы".


Выйдя на свежий воздух, Илюха совсем приободрился. В той же мере расслабился и я. Кажется, пронесло. Но контакт все-таки устанавливать надо. Только теперь осторожненько.


Илюха направился не домой. В сквер, вот куда он направился с довольно нелегким супермаркетовским пакетом. Пить он решил за мой упокой, сидя на скамеечке среди смородиновых кустов и глядя на играющих на детской площадке детишек и проезжающие мимо машины. Я вспомнил: мы с ним как-то на этой скамеечке уже пивали. Давно это было, пять лет назад. На заре Крыши. В здании тогда ремонт шел, приткнуться было негде. Взяли мы среди бела дня полбанки, да и пошли искать укромное местечко. Набрели на скверик среди соседних домов, не то, чтобы очень уж укромный, но как бы ничейный. Хотя там чисто было. Наверное, чей-то он все-таки был. Но никто нам тогда не помешал, мы выпили за начало грандиозного дела, и таким оно впоследствии и оказалось. Так что лучшего места выпить за его конец Илья найти не смог бы. Если, конечно, скверик этот до сих пор сохранился, а не занят каким-нибудь элитным жилым строением.


Оказалось, не занят. И скамейка оказалась на месте, только кустов смородины вокруг больше не было, а росли какие-то другие, бесплодные, но зато более густые. Так что уголок, в котором Илюха собрался меня поминать, стал совсем уединенным и уютным. Мамашки не водили сюда детишек, здесь им было бы скучно. Бомжи, если и заглядывали сюда, то только чтобы поискать под кустами пустые бутылки. Но бутылок здесь не водилось: кто-то добрый и бдительный по-прежнему вычищал это местечко от всяких загрязнений. Даже урна, в других местах традиционно возвышающая переполненное мусором жерло посреди мусорного же круга, стояла здесь пустая и стерильная.


Илья присел на краешек скамьи, и немного посидел неподвижно. Повспоминал прошлое наше с ним сидение здесь. Сцену моих похорон. Последний наш с ним вечер на Крыше. Горшка с его печальными историями о воровской бесперспективной любви. Серое окошко на мониторе с датой конца света. Нашу идею о мировом правительстве. Разговор о миссии.


Вздохнул. Достал из пакета упаковку стаканов. Тут, при виде содержимого пакета, на него опять нахлынуло тревожное предощущение душевной болезни, что уже приводило его в ужас в супермаркете. Но было оно послабже, так что Илья легко отмахнулся от него, порвал полиэтилен упаковки и отделил от стопки крайний стакан. Поставил его на крашеную планку скамейки, ту самую, что единственная горизонтальная, так что может держать на себе пластмассовые стаканчики в ряд, но с которой после второй-третьей они, подготовленные к очередному тосту, все равно обычно падают, потому что у сидельцев наступает начальная раскоординация, и они машут руками по плохо рассчитанным траекториям.


Потом еще немного подумал, отделил от стопки еще один стакан, и поставил его рядом с первым.


Достал "Dolce & Gabbana", свернул пробку, разлил напиток по стаканам на два пальца.


Закрутил бутылку, спрятал ее обратно в пакет.


Пошарил в пакете и извлек оттуда порубленную бездушным супермаркетовским механизмом буханку хлеба в полиэтилене.


Раздвинул ногтями проволочный зажим, достал горбушку.


Положил буханку обратно в пакет.


Разломил горбушку (невкусную, супермаркетовскую) пополам. Одной половинкой прикрыл стакан, тот, что подальше от себя. Мякишем вниз, корочкой вверх.


Переложил остаток горбушки в левую руку.


Взял в правую свой, оставшийся не прикрытым, стакан.


Посмотрел через слой водки на его пластмассовое дно, окольцованное какими то невнятными буквочками.


Вздохнул.


Еще раз чуть-чуть вздохнул.


Выпил.


Поморщился.


Поставил стакан на место.


Отломил от горбушки уголок, да так и остался сидеть: полгорбушки в одной руке, кусочек в пальцах другой.


Давя комок, подступивший к горлу. Страшась слез, которые могут вот-вот...


- Илья, - тихо позвал я внутренним голосом.


Илюха вздрогнул. Тепло первой дозы испуганно остановилось в жилах, постояло мгновение, и исчезло.


Отступать было некуда. И я пошел на контакт, как в холодную воду:


- Илюха, брат, только не пугайся, это я, Виталя, брат твой. Не пугайся, ради бога! С тобой все в порядке! Я сейчас все объясню. Не оглядывайся, не увидишь. Я - внутри тебя. В твоем мозгу. Понял?


- Виталя! Это ты? Ты живой! Так не бывает! Я ж тебя сегодня схоронил!


- Молчи, дубина. Молча ори! Про себя! В психушку захотел? Думай словами, я все пойму.


- Как? Ты...


- Молча, я сказал! Закрой рот и держи закрытым! Ну шепотом, на худой конец, говори. Нет, лучше - молча. А то привыкнешь еще шептаться.


Илюха, наконец, справился с технологией пользования третьей сигнальной системой. Дальнейший разговор происходил в полной тишине. Сначала Илюха еще напрягал мышцы речевого аппарата, но потом преодолел и эту привычку.


- Виталя, если это ты, быстро объясняй, что происходит.


По этим словам Ильи я понял, что можно успокоиться: потеря пациента нам более не грозит. Виден мощный брательников интеллект: принял доступную в ощущениях реальность за исходную точку, и сейчас будет раскручивать клубок истины, пока не вызнает все до мелочей. На этой его способности, собственно, Крыша и держалась.


- Объяснить-то объясню. Только ты мне скажи, вот этот стаканчик - это, кажись, моя доля?


Илья тупо посмотрел на стакан, накрытый горбушкой. Я перехватил управление телом на себя, протянул слабо сопротивляющуюся илюхину руку к стакану, взял его, снял с него горбушку, сказал: "ну, за мое здоровье!" - и опрокинул водку в удивленно открытый илюхин рот. В качестве закуски занюхал скопившимися в левой илюхиной руке кусками хлеба, сказал: "а-а-а", - и вернул управление организмом его хозяину.


- Что это было? - отморщившись, поторопился спросить Илюха, пока вторая не догнала первую. Без закуски, целый день не евши, такой темп приема алкоголя грозил переносом объяснений на завтра.


- Ну что, начинать объяснять? Ты готов узнать истину, брат мой?


- Не тяни, Виталя. Черт, как я рад, что ты жив! А кого ж сегодня хоронили-то? И вообще, где ты? И как мы разговариваем? Телепатия, что ли? И что за выходки со стаканом? В магазине тоже ты развлекался?


- Салат доставай, братан. Развезет - вообще ничего не поймешь. И по второй разлей. Все-таки за мое здоровье пьем, не могу же я сам наливать. В один стакан давай, в два не надо. Два теперь больше не понадобятся.


Шум города, взревывания мчащихся мимо сквера авто, детские крики с площадки, треск воробьиных крыльев, гул пролетающего самолета, шелест ветра в верхушках тополей - все смешалось в общий гул. На скамейке за кустами сидел человек в траурном костюме, ел пластмассовой вилкой магазинный салат из пластиковой ванночки, время от времени наливал себе водку из потихоньку пустеющей бутылки, чистил банан, отхлебывал минералку, ломал хлеб, копался в пакете с продуктами... А в это время внутри него разговаривали двое.


Труднее всего оказалось убедить Илюху в своей смерти и в том, что я нигде не прячусь, кроме как в его мозгу. Простому объявлению этих фактов, с чего я, собственно, и начал, он не поверил ни на грош. Посмеялся, обозвал идиотом, предложил сочинять дальше. Впрочем, я и не рассчитывал, что он поведется вот так сразу. Лишь теперь я понял, зачем Саваоф так старательно втемяшивал мне строение Вселенной. Ибо только обстоятельное изложение истин, которые на этом этапе развития земной науки я не мог бы почерпнуть ниоткуда, кроме как от самого Бога, и которые так хорошо объясняли до сих пор необъясненное, могло привести илюхин недоверчивый ум к признанию правдивости моего рассказа.


Нам хватило полбутылки. Больше пить не хотелось. Мы сидели, откинувшись на спинку садовой скамейки, закрыв глаза, и говорили, говорили, говорили. Я рассказывал и описывал все-все, до самых мелких мелочей, вплоть до своих переживаний в лагуне, вплоть до впечатлений от ленинского прищура, вплоть до культурного шока от Бори Моисеева, сажающего пулю в пулю, вплоть до острого приступа жалости, когда Иисус скрылся в зарослях... Илья то слушал молча, то перебивал тысячью вопросов, то восторгался, то ругался, то сокрушался, то заставлял повторять.


Вечерело. Дети с мамашами и нянями давно уже разошлись по домам. Накатился и спал вечерний вал машин. Появился тот самый дворник - пожилой татарин, - что поддерживал идеальный порядок в нашем укромном уголке, убедился, что мы - приличный человек, и так же бесшумно исчез за кустами. Собачники вывели своих питомцев удобрять и рыхлить газоны. Прошел милицейский патруль, проверили паспорт. Придраться оказалось не к чему, даже закуску к тому времени Илюха уже убрал в пакет, а четверть литра водки давно выветрились из нашего организма. Разочарованные, правоохранители отправились искать менее законопослушных жертв. А мы все говорили.


Самое большое впечатление на Илью произвел даже не рассказ об истинной природе Вселенной и Информационном Континууме, хотя и во время него он внутренне визжал от восторга, а известие о том, что там, внутри ИК, живет дубликат его личности, по совместительству - творец этой Вселенной. Он все расспрашивал, как выглядит Саваоф, какие привычки имеет, как вел себя в той или иной ситуации. И как ребенок, радовался Илья привету от Саваофа, себе от себя.


Когда совсем стемнело, и оставаться в сквере стало небезопасно, мы поднялись со скамейки. Управлял Илья.


Вообще, за время разговора произошло многое. Мы оба ощущали, как между нами быстро устанавливается двусторонняя невербальная связь. То есть мы при желании по-прежнему могли продолжать общаться, "думая" слова и слыша друг друга, но тот перекос, который имелся с самого начала, когда я мог улавливать и понимать невысказанные текстом мысли Ильи, а он даже не знал о моем существовании, почти исчез, и, наверное, должен был вот-вот исчезнуть окончательно. Теперь мы оба, оставаясь двумя самостоятельными личностями, понимали друг друга без слов, на уровне душевных движений, интуитивных озарений, эмоциональных всплесков, догадок, акцентов, ощущений. Дошло до того, что финальные эпизоды своего рассказа о пребывании в гостях у Саваофа я уже не рассказывал Илье, а фактически "показывал", переливая в него из себя собственные чувства и мысли. Он просто получал мое знание как свое, вот и все. Скорость нашего диалога возросла многократно. Поверилось, что мы сможем получить реальные бонусы от сожительства в одном мозге. Наш симбиоз обещал дать удивительные результаты в смысле роста интеллектуальной мощности нового совмещенного субъекта.


Кстати, весьма интересно, как Илья отнесся к тому, что он теперь - не единственный владелец своего тела. Когда в процессе рассказа я понял, что настанет момент, когда он должен будет это осознать, я, честно говоря, сильно испугался. Представил себя на его месте - и испугался. Мне-то терять было нечего, я все равно уже умер, да и тело не мое, да и мои знания о ближайшем будущем были таковы, что делить тело по принципу "твое-мое" представлялось уже мелким и ненужным. А вот Илюха-то находился в совсем иной ситуации. И тело было его, и о будущем я еще не все ему успел рассказать. Он почувствовал мой испуг (невербальный механизм общения уже начал проявляться) и стал допытываться о его причинах. Но, слава богу, все обошлось. Илюха ведь все-таки гений. Самого факта моего появления в нем ему оказалось достаточно, чтобы понять и признать абсолютную экстраординарность происходящего. В таких условиях приватность владения организмом оказалась для него столь же несущественной, как и для меня. Кончилось все скабрезными шутками насчет отправления естественных надобностей и сексуальных извращений, после чего продолжили серьезный разговор. Короче, Илья легко, спокойно и без истерик подарил мне самое дорогое, что есть у каждого человека, и что еще никогда и никому в истории человечества не доводилось дарить кому бы то ни было - себя самого, целиком и без остатка. Поняв это, я чуть не расплакался, но Илюха пресек мои попытки выдавить слезы из своих (вернее, наших общих) слезных желез теми самыми скабрезностями.


Однако вот как раз в отношении нашего одного на двоих тела никакой благотворности объединения наших личностей не обнаружилось. Илья быстренько придумал несколько экспериментов, которые совершенно недвусмысленно показали, что в каждый момент времени телом должен управлять кто-то один.


Во-первых, мы по очереди провели пальценосовую пробу. Промахнулись оба. Илья пояснил, что после четверти литра под салатик такое, в принципе, возможно, и тест ни о чем не говорит. Двинулись дальше.


Похлопали в ладоши, Илюха управлял правой рукой, а я - левой. Оборжались, но, в общем, кое-какие хлопающие звуки после некоторой тренировки произвели. Илюха сделал вывод, что вдвоем делать одно дело мы научится, в принципе, можем. Это навело его на идею следующего теста.


Проверили способность каждого выполнять самостоятельные действия доступными ему конечностями. Илюха наливал правой рукой водку, а я левой чистил банан, зажатый между коленками. Руки, в общем, действовали более-менее нормально, но зато шла отчаянная борьба за шею и глаза. В конце концов все получилось, но только после того, как я сдался и вынужден был, пялясь на струю, падающую в стакан, стягивать шкуру с банана наощупь. Илюха откомментировал полученный результат в том духе, что если, мол, кто-нибудь меня сейчас увидел бы, "скорая" была бы уже в пути.


Выпили, закусили бананом. Стаканом управлял Илюха, бананом - я.


Следующий тест тоже логически вытек из предыдущего, но стал последним. Илюха решил проверить нас в борьбе за управление телом. Мне он поставил задачу встать и дойти до урны, а себе - лечь на скамейку. По команде "три-четыре" почти полубутылка дорогущей "Dolce & Gabbana" пролетела через всю площадку перед скамейкой и рассыпалась от удара о бордюр. Пока, от неожиданности ослабив контроль, я оценивал размеры трагедии, Илюха крепко дал мне кулаком под дых, и намеривался было отвесить с левой по челюсти, но я перехватил его кулак и направил в скамейку. Оба взвыли от двойной боли и прекратили борьбу.


Так мы и выяснили, что телом управлять должен, как правило, кто-то один. Особо спорить не приходилось - кто. Илюха рулил здесь уже три с лишнем десятка лет, знал каждую мышцу, так что общее собрание жильцов, практически не совещаясь, подавляющим большинством голосов назначило водителем-инструктором его. Я был назначен стажером с оплачиваемым обучением и предоставлением общежития. Управляться с рулем мне разрешалось только в безопасных ситуациях, после явного разрешения инструктора.


На том и порешили. Собрали, как могли, осколки бутылки (эх, не судьба! - сказал Илюха), выбросили в урну, взяли пакет и двинулись домой.


Хамовники готовились к ночи и сну. Из окон первых этажей, распахнутых по случаю тихого сентябрьского вечера, потеплевшего после ветреного дня, тянуло запахами котлет и жареной картошки. Бубнили и мигали окнами телевизоры. Детвора доколачивала последние голы в почти уже невидимые в темноте ворота, то и дело отзываясь на крики мамаш из окон: "Витя, ужинать!" - "Щас, мам! Еще немножко!" - "Вот отец сейчас тебе даст немножко!" - "Ну щас, еще чуть-чуть!".


Обходя припаркованные вдоль бордюров машины, срезая в знакомых местах через дворы, Илья привел нас к своему (теперь уже и моему) дому. По пути мы почти не говорили, думая каждый о своем. Мне вспомнилось детство, такой же двор в Подольске, зажатый хрущовками, пацанва, девчонки, игры дотемна, такие же переклички мам с нами, не нагулявшимися, непослушными. Ребят тех уже, почитай, и не соберешь. Чуть не половину схоронили, большинство оставшихся пьют до синевы, даже девки, и меня бы попросту не узнали, как и я их. Тьфу, как бы они меня узнали, если я теперь выглажу Илюхой? Половину схоронили... Я теперь тоже в той половине!


Илюха же думал что-то, скрывшись за завесой. Как же он, однако, быстро осваивался в нашей коммуналке, много быстрее меня! Гений! Оказалось, каждый из нас мог легко отгородится в своих мыслях от другого, оставляя напарника в полном их неведении. Ценное открытие! Что же дальше-то будет?


Я тоже поставил завесу со своей стороны, чтобы не мешать ему думать (наверняка что-то важное решает, обрабатывает полученную от меня информацию), и самому спокойно ностальгировать в одиночестве, полностью доверившись своему водителю.


Он и довез нас до нашего общего теперь дома. Поднялись на свой этаж. Пока Илюха шарил по карманам в поисках ключа (гении всегда так делают), я разглядывал холл. Ковролин. Фикус в нише. Автоматически гаснущий свет на лестнице. Дверь. Недешевая дверь элитной квартиры в недешевом элитном доме. Сколько событий прошло через эту дверь! И последнее воспоминание: как она зарастает, сменяется гладкой стеной...


В кабинете гудели вентиляторами компьютеры. Тот, предсказавший конец света, чернел экраном, гнал по консольному окну снизу вверх текстовые строчки. "Я его перезапустил," - ответил Илья на мой невысказанный вопрос, - "Критериев добавил, и перезапустил. Сейчас должен раза в три быстрее и точнее результат дать. Только, как я понимаю, теперь это уже не нужно. Теперь мы ему другие задачки будем ставить."


И нажал Ctrl+C. Черное окно закрылось без всякой диагностики, открыв забитый иконками рабочий стол.


Илюха оглядел свое гудящее хозяйство, и вдруг, не размышляя пошел, вдоль системных блоков, давя кнопки питания. Один за другим смолкали вентиляторы, пока не наступила тишина.


"Все, Виталя. Представляешь, почти год не выключал. Пусть отдохнут. Завтра с утра начинаем новую жизнь. Помнишь, мы с тобой про миссию на Крыше мечтали? Что там за миссию мы себе надумали? Мировое правительство? Ха! Разве ж это миссия? Тьфу! Вот - миссия! Но - завтра. Утро вечера мудренее. Есть хочешь?"


"А ты?"


"Я - нет."


"Странно. И я - нет. С чего бы это?"


"Ну тогда есть предложение задрыхнуть. Ты храпишь?"


"Ни разу не слышал. Послушай, завтра скажешь."


"Ок. Писать, чистить зубы, спать. Устал я что-то. Не каждый день братанов хоронишь, а они потом в тебе поселяются. Кстати, третьего никого не ожидается?"


"Я уже ничего не знаю, Илюха. Саваоф сказал, что он рассказывает мне только то, что считает нужным. А че, может, на самом деле у него еще кто-нибудь в запасе есть?"


"Эх, хорошо бы девка. Симпатишная. А и мужик - тоже ничего. На троих - в самый раз."


"Не, девку не надо. Я буду в туалете стесняться. М потом, у него, у Саваофа, какие-то подозрительные вкусы. Ну его нафиг с его девками. Слушай, а ну как он к нам целую общагу запихнет?"


"Вот уж не замечал, что ты у нас стеснительный, Виталик. Видал я тебя в ротонде-то тогда. Романтик, блин. И смотри-ка, как быстро ты у меня тут освоился. "К нам", видите ли, общагу он не желает. Не, за общагу не волнуйся. Мы с тобой вдвоем теперь, до самого конца, не разлей вода, не разруби топор. По моим прикидкам, не так уж он и врал, Саваоф твой. Так оно все и есть, как он рассказывал. Нам с завтрашнего утра предстоят великие дела, Виталя. Все, спать. Отнеси меня в постель."


Я еле успел подхватить брошенное Илюхой тело. "Гад," - сказал я, но он уже не отвечал, скрывшись за завесой. Неловко передвигая ногами, я дошел до спальни, разделся, как было приказано, сходил в туалет (вряд ли у кого-либо хватит фантазии представить мои впечатления), помыл ноги, почистил зубы и рухнул в койку. Надо будет почаще брать на себя управление, а то навык теряется...


## Глава 9. Путь вниз


... Я проснулся от собственного крика: кто-то обрушил на меня поток холодной воды. Ну понятно кто, кому ж еще такое в полголовы придет! Обнаружилось, что стою я в душе, и холодный кран отвернут до отказа, а горячий - завернут до упора. Хорошо еще, что этот идиот не стал сопротивляться, когда я кинулся восстанавливать равновесие. Памятуя, чем кончился вчера четвертый тест на возможность совместного управления организмом, можно представить себе, что могло бы статься с ванной и с нашим общим драгоценным телом. Вот радость-то привалила, поселиться в придурке!


Однако ругаться было глупо. Поорал, конечно, мысленно, пообещал стать заикой, научиться ходить под себя, хватануть инфаркт, пригрозил ответными такими же умными шутками, на том пока и закончил. Он еще у меня попляшет! Посмотрим, кто завтра первый проснется!


Успокоившись, я вспомнил, что, по вчерашнему опыту, нуждаюсь в постоянной тренировке моторики, и предложил, чтобы сегодня нашу общую рожу брил бы я. Илюха, однако, уловил в моем заявлении отголоски размышлений о святой мести, и категорически возразил в том духе, что-де тонкой моторикой, каковой, по его мнению, является бритье, мне еще рано заниматься. Пока-де надо освоить более грубые виды движений, как-то: нарезание колбасы для бутербродов и выпускание яиц на сковородку. Кстати, вспомнил он, и отправление малой естественной надобности, по его мнению, также относится к трепетной сфере тонкой моторики. На что я возразил, что его драгоценность вчера уже находилась в моем грубо-моторном ведении, и, надо сказать, никаких отклонений от штатного применения замечено не было. На каковую информацию Илюха мысленно ахал, мысленно же рвал на себе волосики и кричал, что я оккупант и тайный шпион Саваофа, засланный целенаправленно для разрушения его совершенного организма, и он, истинный хозяин и практически создатель, столько лет положивший на достижение нынешнего идеала, не имеет морального права доверять мне вообще никакие моторные функции, не говоря уже о самом святом.


Так, с шутками и прибаутками, мы довершили утренний туалет, и только тогда Илья сказал:


"Ну что ж, Виталий, пора приступать к делу. Я переварил выданную тобой информацию. Мне все ясно. Теперь, раз уж нам с тобой друг от друга никуда не деться, нужно, чтобы все стало ясно и тебе. К черту яичницу, пойдем куда-нибудь в приличное место, позавтракаем. Большое дело надо начинать с большого перекуса. По ходу дела все и расскажу. Ну-ка, ты, любитель красивой жизни, быстро признавайся, где мы можем с утра посидеть в покое и поговорить. Будешь меня оставшиеся годы развлекать. А то обидно будет сдохнуть, так и не испытав всех простых радостей этого мира".


Первое что пришло мне на ум - "Black&Decker" на Кутузовском. Отличное, уютное место, дорогой, но приятный стол. Для солидных людей, короче. Илюха вызвал такси (машины у него так и не было: боялся руля; надо будет это дело исправлять), оделся свободно, но достаточно прилично (самое приличное, что я нашел в его гардеробе: брюки Moet & Chandon, куртка Siemens, футболка Maybach, туфли Crystal Rose), и мы отъехали.


Разговор по пути шел о деньгах. Мы расположились на заднем сиденье в фирменном такси Toyota от компании "AutoCAD". Знающий себе цену водитель, весь в демократичном, но изысканном Bosсh, занимался дорогой и приемником. Илюха допрашивал меня, какие у меня есть надежды заполучить хоть что-нибудь из своего имущества и денег. Перспективы вырисовывались безрадостные. По всему получалось, что все это было нам теперь недоступно. Пентхаус и дачу захапал Палыч, тут к гадалке не ходи, и лично перекусит яремную вену каждому, кто усомнится в его праве на эту собственность. А уж интеллигенту в первом поколении Илюхе (поскольку снаружи я, законный владелец, выгляжу как Илюха и гавкаю как Илюха) - в два счета. Мелкие вклады в паре-тройке коммерческих банков испарились вместе с самими банками. Карточка American Express от банка Schlossberg лежит сейчас, бедненькая, где-нибудь в вещдоках с места преступления, и больше никогда не увидит своего хозяина. Чемоданчик в подземелье Сбербанка, что на Вавилова, мог получить только я, либо наследник. Ни того, ни другого - нет. Может быть, наследницей по закону можно было бы пригласить двоюродную тетушку из Вильнюса, о существовании которой я, в принципе, знал... Только вот вопрос: если Илюха как-то отыщет ее и оповестит ее о гибели любимого, никогда не виденного племянника, и она завладеет-таки этим чемоданчиком, то какую долю от содержащейся в нем суммы она готова будет подарить совершенно постороннему человеку Илюхе?


Напросился неутешительный вывод. Все мое наследство - выморочное. Ничего из честно заработанного мною в моей прошлой жизни нам не пригодится. Придется жить на сбережения Ильи.


Или, предложил я, будет более правильным заняться каким-нибудь бизнесом. Кое-какой начальный капиталец у Илюхи имеется. При моем-то таланте бизнесмена, мы его быстренько приумножим. А зная, что все равно через четырнадцать лет погибать - не станем стесняться в средствах.


На это Илюха коротко и емко, всего тремя буквами, изложил мне свой взгляд на историю Крыши и мою, "талантливого бизнесмена", роль в ней, уместив в них, кстати, и свое желание вкладывать собственные сбережения в мой новый бизнес. И еще прибавил, что покойникам подает только по пятницам.


"Ну ладно, ладно! Не кипятись, - подумал я ему в ответ, - не хочешь - не надо. Но на какие же шиши ты собираешься красиво пожить? Если ты будешь слишком часто завтракать в Black&Decker, твоих сбережений хватит разве что на празднование ближайшего Нового года, и то - под ближайшим мостом."


"Спокойно, Виталя, - ответил мне Илюха уже на подъезде к вожделенному заведению общепита. - Во-первых, ты недооцениваешь мои запасы. Я ведь, если честно, давно собирался сваливать с Крыши, и копил денежку на самостоятельную жизнь. Кроме того, я сейчас тебе поведаю наши планы, и ты поймешь, что мы будем нехило существовать на государственный счет. Открытый счет. Сколько нам надо будет денег, столько и будет. Если деньги нам вообще понадобятся."


Государственный счет - это хорошо. Я знавал в прошлой жизни людей, живших на государственный счет. Перейдя на этот самый счет, они буквально через пару месяцев начинали выделяться в толпе так, как выделялся бы какой-нибудь англичанин, ведущий свой род от Вильгельма Завоевателя, в московском метро, население которого ведет свой род от своих советских родителей. Впрочем, поскольку увидеть этих людей в московском метро можно было не чаще, чем самого Вильгельма Завоевателя, народившееся в них отличие не шокировало, а всего лишь вызывало уважение. Примечательно объемная, но вполне работоспособная, не одышливая, фигура, гладкая, как бы бархатистая, кожа крупного лица, благородная мягкость ладоней, спокойная уверенность движений... Особо меня занимало: чем такие люди бреются? Я никогда не видел на их чудесных щеках не то что щетины, а даже и синевы, с которыми сам боролся всю жизнь весьма недешевыми бритвенными принадлежностями Dream of Switzerland. Думаю, благотворный метаморфоз происходил с потребителями государственного счета потому, что обязательным приложением к нему, несомненно, являлась система питания, основанная на семге, трепангах, белужьей икре и лобстерах.


Мое воспоминание о государственном счете повлекло наше общее тело в рыбный зал. В это утро мы были единственным посетителем заведения. Не считать же посетителем его владельца (элегантный деловой костюм от Colgate, галстук от Davidoff, сорочка Maserati, туфли не разглядел), по совместительству директора департамента одного из министерств, заехавшего, по обыкновению, принять так необходимую на такой должности порцию фосфора по пути в кабинет (левое крыло Белого дома), и обильно потчуемого всякой дрожащей на тарелках морской благодатью. В роли подносчика благодати, подпоясавшись фартуком от Lamborgini, выступал сам директор заведения, выглядящий едва ли не аристократичнее своего хозяина, но, несомненно, не пользующийся, в отличие от него, государственным счетом.


Илюха выбрал местечко в уголке у окна, далеко за спиной у погрязшего в жевательном процессе чиновного любителя фосфора. Официант, весь в Krups в соответствии с фирменным стилем заведения, упорхнул на кухню восторженно сообщать шефу заказанный мной список благодати. В разрезе тяжелых портьер зеленого бархата от Cayenne мелькали справа налево мерсы и фольксы, несущие по местам трудовой деятельности своих водителей и водительниц. Потягивая sauvignon и неторопливо ковыряясь в поданных первыми салате parmesane и коктейле mollusque под бальзамическим винным уксусом, Илья приступил к делу.


"А ну-ка скажи мне, Виталя, еще раз, как поставил тебе задачу Саваоф?"


"А черт его знает, старого. Я, честно говоря, толком не понял. Говорит, типа, сделай так, чтобы когда подойдет время Вселенной схлопнуться, была выбрана такая личность для нового Саваофа, чтобы не возникло нового глобала в рекурсии. Слушай, дай я вилкой буду работать. Ты ни черта не умеешь, и ничего не понимаешь в моллюсках. Тебе только яишницу жрать. На сале."


"Да забирай свою вилку. Тренируйся в мелкой моторике. Посмотрим, как ты будешь этих гадов по тарелке гонять. Ну и какие же у тебя версии, как это можно сделать? Любая личность, живущая на Земле, обязательно появится в следующей реализации, и если из нее получится новый Саваоф, это будет новый глобал со всеми вытекающими печальными для рекурсии последствиями. А, черт!"


Мы так до сих пор и не научились передавать друг другу управление телом "на лету". Вилка с монограммой Poggino выпала из пальцев и загремела по полу. Уши сидящего впереди директора департамента, торчащие из стрижки от "Moulinex" прекратили движение, немного попребывали в задумчивости, и снова принялись демонстрировать миру склонность их хозяина к регулярному образу жизни. Подлетел официант, и, выяснив природу постигшей ресторан катастрофы, унесся за новым прибором.


"У меня нет версий, Илья. А у тебя?"


"Вот почему не ты Саваоф, а я. Пацан! А у меня есть версия. Ну что, будешь гадать, или сразу сдаешься?"


"Выкладывай. Нету у меня настроения шутить. Дай поесть спокойно. Заодно учись, как это надо делать. Мало ли, в жизни пригодиться, не все ж мне с тобой нянчиться."


Официант принес новый прибор. Весь комплект. Использованные инструменты, извинившись, собрал и исчез за горизонтом.


"Слушай, мальчишка. Есть одна такая личность, которая не имеет родителей и не является результатом генетической эволюции. Беда ведь в том, что эволюция в каждой реализации Вселенной строго детерминирована, и порождает один и тот же набор особей. Любая такая особь, будучи человеком и став Саваофом, породит новый глобал в рекурсии и не даст Вселенной замкнуться. А вот она, эта личность, не породит, и даст! Потому что она, если хочешь, является функцией всей Вселенной, и в каждой реализации, даже сама по себе будучи результатом прогресса детерминированного человечества, - разная! Попросту потому, что реализации - разные! Факта, что эти реализации разные, достаточно, чтобы эта личность в следующей реализации была другой, и, значит, будучи Саваофом, не образовала глобала. Помнишь про "проблему Окадо"? В отношении человеческих личностей она проявляется на уровне электронов, элементарных носителей информации. А в отношении вот этой, единственной во Вселенной, общевселенской личности, она проявляется вот так! На максимальном уровне, на уровне реализации Вселенной целиком! Понял?"


"Ну и что это за личность? Достал ты уже своими интригами. Я только одну общевселенскую личность знаю - самого Саваофа. Говори, давай. Я пока ничего не понимаю."


"Дубина! Распределенный Интеллект, вот что это за личность! Жри своего осьминога, живодер!"


"Да какая же это личность? И почему общевселенская?"


"Знаешь, Виталя, почему Саваоф тебе так неконкретно задачу поставил? Потому что он ни секунды не надеялся, что ты в ней хоть что-нибудь поймешь! Он тебя в качестве конверта использовал, для передачи информации мне, понятно тебе? Так что слушай меня, любитель моллюсков и талантливый бизнесмен. РИ - это действительно личность. Или станет ею вот-вот, потому что процесс развития идет в очень высоком темпе. А общевселенская она потому, что является продуктом всего разума Земли - единственного разума во Вселенной, согласно Саваофу. То есть, на самом деле, РИ - это и есть разум Вселенной, высший продукт развития человечества. Уел?"


"Хм. Ладно, брат, я и не претендую. Гений у нас - ты. Только никуда ты со своей гениальностью без меня не двинешься. Ты ж даже по телефону стесняешься звонить. А нам, похоже, не только по телефону звонить придется. Поэтому давай-ка без наездов. Я еще свое возьму. РИ, говоришь? Ну, допустим, РИ. И что же дает нам знание сего удивительного факта? Как я понимаю, мы должны сделать так, чтобы следующим Саваофом стал РИ, верно? Вот этот размазанный по всей планете нечеловеческий разум? О котором мы даже толком не знаем, есть ли он вообще? Который, если и есть, может обладать такими свойствами, что лучше бы его не было? Допустим, он ненавидит человечество и высшей своей целью считает его выведение под корень? "Терминатора" смотрел, небось? А какой у него способ мышления? Вдруг он мыслит так перпендикулярно, что ни в жисть не сможет запустить процесс саморазвития Вселенной? Ты об этом, надеюсь, уже подумал? И вообще, нам же с ним как-то контактировать надо будет? Или не надо? А вдруг мы вообще, в принципе не способны понять друг друга?"


"Хорошие вопросы задаешь, Виталя. Вижу, не зря ты в моем мозгу поселился, растешь на глазах. Только вот что я тебе скажу, брат. У всех этих вопросов ответы уже есть. Помнишь мое предсказание даты конца света? Помнишь, насколько точно оно совпадает с информацией от Саваофа? А ведь это предсказание РИ сделал. Значит, понимаем мы друг друга? Значит, он существует? Вот то-то. А то, что он наш враг - это чепуха. Он из нас на свет народился, и мы ему жизненно нужны для дальнейшего развития. Есть, конечно, вероятность, что все не так хорошо, но выхода у нас нет. Только РИ освободит Информационный Континуум от глобала в рекурсии. Значит, только с ним мы и должны пытаться работать. Больше не с чем."


Подали горячее. На овальной тарелке от Fortunato томилось нечто нежное, проложенное слоями тончайшего теста, политое бледным мраморным соусом с кубиками то ли овощей, то ли фруктов, с кружочком запеченного лимона поверх, в окружении пяти или шести разноцветных кучек каких-то подводных и сухопутных гарниров, источивших из себя при открытии крышки струйки сумасшедших ароматов. К основной тарелке прилагалось еще два соусника, пара тарелочек с какой-то нарезкой и целая прохладная бутылка sauvignon.


"И в чем же будет заключаться эта работа?" - спросил я, воздевая над чудом кулинарии хищно блеснувший инструментарий.


"Ну, ты уже почти знаешь. Только боишься сказать самому себе вслух. Слушай же, тогда я тебе скажу. К моменту схлопывания Вселенной на Земле должна остаться существовать только одна личность. Распределенный интеллект. Он станет Саваофом, и Вселенная перейдет в свою последнюю реализацию, которая через миллиарды лет успешно достигнет Точки Перехода и завершит трагический цикл скитаний Информационного Континуума в несовершенной материальной оболочке."


"Илья! Это же бред! Как мы сможем сделать так, чтобы на Земле остался существовать только РИ?"


"Эх, Виталя! Вот это-то самое главное, чего тщательно избегал открыть тебе Саваоф! Это, по его замыслу, должен сделать я, которому ты доверяешь много больше, да и деваться тебе от меня некуда. Ему бы ты не поверил. Ты только не подавись сейчас. Нам себя беречь надо. Ну что, готов? Итак, задачка перед нами стоит совсем простая. Мы с тобой должны уничтожить человечество. Физически. Убить каждого, абсолютно каждого человека, живущего на Земле. И себя в том числе. Но сделать это так, чтобы материальная основа РИ - компьютерная сеть, - осталась цела. Чтобы РИ остался в ней жить. И придумать, как это сделать, и реализовать этот план мы должны до момента схлопывания Вселенной. Все, можешь жевать дальше."


Я налил полный бокал вина и хлопнул его залпом. Потом поманил официанта и заказал сто грамм водки. Илюха внутри меня неодобрительно фыркнул.


Чинуша закончил трапезу, подписал какие-то бумажки, поднесенные порхающим вокруг директором, и уплыл к выходу, вполоборота пожелав мне приятного аппетита.


"Илья, я не требую повторять то, что ты мне только что сказал. Просто ответь: ты не шутишь?"


"Нет, Виталя, не шучу. Вот такой вот оборот событий произошел. Подумай хорошенько и смирись. Я, когда понял, что от нас требуется, вообще сон потерял. Думал, дам хоть тебе немного расслабиться. Но не могу. Все, расслабляться больше некуда. Времени очень мало, а сделать надо очень много."


"Слушай, как же так? Убить - всех? И женщин, и детей? И младенцев? Всех? До единого?"


"Именно."


"Да нафиг она мне сдалась, такая Вселенная! Убить всех! Да пусть живет как хочет! Я не буду никого убивать! Пошел ты в задницу со своим Саваофом!"


"Не получится, Виталя. Никто никуда не пойдет. Сядем - и будем думать, как решить задачу."


"Не буду! И тебе не дам! Сдохнем вместе, а не дам! Скоты!"


"Так, ну хватит истерик. Официанты косятся. Вон водку тебе принесли. Пей. И пойми. Нет другого выхода. Нет вообще никакого выхода. Через четырнадцать лет все умрут так или иначе. И потом - снова, через сколько-то там миллиардов лет. И снова, и снова. Как ты думаешь, сколько раз так уже было? Сколько женщин и младенцев погибли до нас, в предыдущих реализациях? Бессмысленно погибли! Ты что, хочешь, чтобы это продолжалось вечно? Ты пойми: сложилась уникальная ситуация. Саваофом в нашей реализации стал я, гений, который смог понять, что происходит. И я же есть на Земле, чтобы его мое понимание использовать на дело. Плюс ты с твоей проходимостью. Плюс РИ, который уже наверняка существует. Мы же можем порвать порочный круг! У нас есть шанс! Сколько шансов было упущено?! Повторятся ли они когда-нибудь? А у нас он - есть!"


Я не стал пить. И доедать не стал. Попросил принести кофе, счет и вызвать такси. Вышколенный официант, не подав никаких признаков своего разочарования, все исполнил.


В такси я немного успокоился. И появилась надежда, что удастся вывернуться.


"Ну а как ты, Илюха, собираешься это сделать? Ядерная война? Химия? Эпидемия?"


Илюха продолжил разговор, как ни в чем не бывало.


"Вот это-то и есть самый главный вопрос. Ядерная война не катит. Слишком большие разрушения в сети. РИ их не переживет. Химия? Ну что ж, может быть. Но тоже вряд ли. Ты представь: нужно будет потравить и полярников в Антарктиде, и жителей высокогорий, и подводников на атомных подводных лодках, и в городах всех, и в селах... Всех - с гарантированным смертельным исходом. Всех - однократным воздействием, потому что, думается, когда выяснится, что мы кого-то начали травить, найдутся правительства, которые не станут дожидаться, пока мы до них доберемся. А сколько надо отравы, ты представляешь себе? А как она должна действовать, ведь разброс температур и прочих условий - огромен! Нет, химия не пойдет. Нет такой отравы в мире, и за четырнадцать лет нам ее не создать. Биологическое оружие - тем более не пойдет, оно тут совсем неэффективно. Оно нежное, ему благоприятные условия нужны. У кого-то может обнаружиться иммунитет. Средства доставки его крайне неудобны. Обслужить такие масштабы оно неспособно."


"Черт! Что же тогда?"


"Не знаю, Виталя. Думать надо. Думай, я тоже буду. Но зато вот что я знаю твердо. Вдвоем нам это дело не потянуть при любых раскладах. Нам нужен кто-то, огромный и мощный, кто бы сделал эту работу для нас. Вот это - критически важно!"


"Верно. Угрохать население целой планеты - это работка не для маньяка - одиночки типа тебя. Тут нужен большой-пребольшой маньяк. Ну и кто же у нас претендует на это славное звание?"


Илья оставил мою иронию без внимания.


"Есть такой один. И ты его знаешь куда лучше меня. Его зовут ДеПро."


До дома мы доехали молча. Поднявшись к себе и едва переодевшись, Илья сел за компьютер. Я, не вмешиваясь, наблюдал, как он носится по Интернету в поисках рецепта уничтожения человечества. Первый же запрос на поисковик "уничтожить человечество" показал, что проблема даже более сложная, чем нам сначала представилось. В ворохе чепухи не проблескивало ни одного даже самого мелкого, хотя бы полудрагоценного камешка. Убедившись, что лобовая атака результата не дает, Илья стал придумывать один за другим новые запросы, которые хоть как-то могли навести на нужную тему. Когда илюхины идеи стали иссякать, я подключился с совсем уже нелепыми вариантами. На это занятие мы убили почти весь оставшийся день. Если бы этой дурью занимался кто-то один, наверное, ее полная бессмысленность дошла бы до него много раньше. А так - мы заводили друг друга новыми идеями, уходя все дальше и дальше от истины.


Все - без толку. Самое полезное, что удалось найти - это пара вялых форумов, где обсуждалась интересующая нас тема. Дискуссанты крутились вокруг все тех же трех вариантов: ядерное - химическое - бактериологическое оружие, большую часть времени выясняя "а ты кто такой" и практически не генерируя идей. В общем, ни одной полезной мысли. Ну разве что какую-то надежду давало обсуждение "ядерной зимы", которую мы и сами, в общем, с самого начала полагали за фаворита. Но для нее, к сожалению, тоже требовалась ядерная война.


Уже глубокой ночью, перед тем, как завалиться в постель, Илюха набрал в форме поисковика: "депро".


- Стой! - заорал я в голос, сам еще не понимая, почему, но пытаясь заблокировать его палец, тянущийся к клавише Enter. - Ты рехнулся!


"Чего орешь?" - раздраженно ответил он, временно прекращая попытки отправить запрос. - "В чем дело?"


"Ты что, совсем с катушек слетел? Я ж тебе о тюрьме в ДеПро рассказывал! Если сейчас твой запрос перехватят, завтра ты в тюряге проснешься. И будешь там просыпаться до конца жизни! Они наверняка весь трафик Рунета под контролем держат. И наверняка "депро" у них - самое страшное ключевое слово. Отловят - двух дней на свободе не протянешь."


"Да брось, Виталя! Какая фигня. Этих "депро" миллион разных может быть. Какая-нибудь деталька для валенковаляльного станка. Или лекарство. Или опечатка. Может, я электробритву "Днепро" ищу. Все, отправляю."


"Илья, не надо. Беду накличешь."


"Дубина, а как ты собираешься человечество уничтожать? Каждого по отдельности душить, собственными ручками? Тогда начинай прямо сейчас. До две тысячи двенадцатого мало времени. А если все-таки у тебя есть мозги, то от знакомства с ДеПро тебе не отвертеться. Хотя откуда у тебя мозги? Паразит."


"Илюха, подумай хорошенько. Поаккуратнее надо. Нарвемся, и ничего вообще не сможем."


"Плевать. Смелость города берет. Ложись спать, параноик."


И Илья хлопнул пальцем по клавише.


Поисковик вывалил меньше сотни ссылок. Слава богу, хоть столько, могло и этого не случиться, уж больно слово корявое. Числились там: один французский поэт, несколько опечаток, перенос слова "депро-фессионализация", какая-то лекарственная хренотень, жаргонизм от слова "депрессия" и прочий мусор. Ничего похожего на подземный институт им. тов. Ф.Э.Дзержинского.


Илья удовлетворенно хмыкнул: "Хорошо зашифровались, гады".


А у меня засосало под ложечкой. Живо представилось, как где-то там, глубоко под нашими ногами, сейчас выскочило на экране монитора у какого-нибудь дежурного офицера службы контроля красное окошко, а в нем - жирно наш адрес, и наша фамилия, и инструкция по направлению группы захвата, и сообщение о резервировании камеры...


"Не дрейфь, Виталя. Не будет ничего. Максимум - под плотный контроль возьмут. Если мы еще до сих пор не под ним. Пока разберутся, что мы и в самом деле ДеПро ищем - мы сами до них доберемся."


Илья для маскировки походил по тем ссылочкам, что вели на страницы про французского поэта, и вырубил машину.


Засыпал я с неспокойной душой. Вот задачка-то свалилась на мою голову! С помощью неведомого ДеПро, от которого исходит реальная опасность, уничтожить человечество до единого человека так, чтобы остались функционировать сети, в которых живет Распределенный Интеллект, который в результате станет Саваофом, чтобы потом, через миллиарды лет, образовался Информационный Континуум, и в результате всем стало хорошо. И при этом не свихнуться от этого бреда. Хорошо хоть, Илюха рядом. Как-нибудь разберемся...


... Проснулся я сидящим за компьютером. За темным окном осенний дождь полоскал глубокую московскую ночь, стучал по отливу тяжелыми каплями, шелестел серой листвой усталых тополей. Четыре часа. Мы ж два часа назад улеглись! Блин, это ж за что мне такие мучения?


Илюха гнал код, вперившись в экран, не глядя на клавиатуру. Я не успевал за его мыслью. Клавиши тарахтели под пальцами, курсор несся по экрану слева направо как литерный поезд, и проваливался со строчки на строчку, как будто его взорвали партизаны. Из немногочисленных комментариев в исходном тексте я понял, что Илюха дорабатывает клиента РИ.


Дождавшись, пока он запустит перекомпиляцию и контрольное исполнение, я спросил: "Ну и какого черта?"


"Нам нужно ответить ровно на три вопроса. Первый: как уничтожить человечество, не повредив РИ. Второй: как установить контакт с РИ. Третий: как установить контакт с ДеПро. Сами мы на эти вопросы ответить не можем: мало информации. Но у нас ведь есть РИ! Он-то все знает! Правда, вопросы в такой неконкретной постановке я ему еще никогда не задавал. Сейчас поправлю клиента - попробуем."


Я еще некоторое время последил за бегом курсора, и опять заснул.


Проснулся уже белым днем. В окно лупило солнце. Илюха спал. Осторожно, стараясь не разбудить, я поднялся и пошел в кабинет, посмотреть на результаты его труда. Смотреть оказалось не на что: на мониторах торчали страницы с кодом, ничего не работало.


Илюха проснулся к полудню, сообщил, что задачка оказалась непростой, и снова засел за код. Мои скромные попытки донести до него свои проблемы ("Сволочь! Мне осточертел твой код!") наталкивались на тактичный отпор ("Пошел в задницу! Я работаю!").


Однако к вечеру моя настойчивость возымела результат. Силы бороться со мной у гения кончились, и он смилостивился. На скорую руку он написал утилитку, которая позволила мне, манипулируя клавиатурой и мышью другой машины с помощью левой руки, кое-как бродить по Интернету, видя результат в окне браузера нашей общей машины. Мы поделили огромный 20-дюймовый монитор между собой, открыв для меня слева - окно браузера, а для Илюхи справа - окно среды разработки. Поначалу ничего хорошего не получалось. Мы боролись за наш общий взгляд, как две матросские команды по перетягиванию каната, оря и матерясь. Производительность труда Илюхи упала в разы, я почти ничего не выбродил. Но Илюха был уверен в конечном успехе, и успех пришел. Мозг, великое изобретение природы, приспособился к существованию в нем сразу двух идиотов. К концу недели мы весьма шустро делали каждый свое дело. Я левым глазом смотрел в свой браузер и левой рукой гонял мышку. Илья правым газом, движущимся совершенно независимо от моего левого, читал свой код и долбил клавиши пальцами правой руки.


Когда стало окончательно ясно, что мы справились с проблемой, Илья сказал: "Вот теперь я точно знаю, что мы больше никогда не женимся". Эта фраза вырвалась у него утром, в процессе бритья, когда он водил бритвой по нашей общей бороде, а я отвлекся на изучение длины ногтей своей любимой левой руки.


День шел за днем. Мы почти не выходили из квартиры и вообще не выходили из дома, лишь время от времени появляясь в магазинчике на первом этаже, чтобы закупить очередную порцию еды. По вечерам, хряпнув сто грамм, мы валились в постель, чтобы утром, проснувшись одновременно и наскоро умывшись, снова засесть за работу. Илья бился над своим клиентом РИ, я собирал и систематизировал всю информацию, какая могла пригодиться в нашем деле. Направлений поиска было по-прежнему три: уничтожение человечества, РИ и ДеПро.


Продвинуться удалось на разную глубину, но не сказать, чтобы сильно глубоко.


По части возможных способов уничтожения человечества в целом и каждого человека в отдельности я теперь знал все. Я стал экспертом в оружии массового поражения, пандемичных заболеваниях, ядовитых веществах, терактах, а также, заодно, в казнях, пытках, смертельных приемах боевых единоборств, способах самоубийства и даже в видах несчастных случаев. Но ни один из классифицированных мной способов причинения смерти ближним не только не гарантировал успеха в нашем деле, а даже и близко к нему не приближался. Во-первых, сама по себе задача очистить планету от людей представлялась крайне сложной технически, если вообще выполнимой в принципе: слишком уж обширно и разнообразно мы по ней расселились. Во-вторых, самая тяжелая проблема состояла в том, что с уничтожением человечества в любом случае переставала функционировать инфраструктура РИ: компьютеры, сети, магистрали, источники энергии. РИ гиб, и, значит, нам такой вариант никак не годился.


Признаков же самого РИ я в сети не нашел. Да если честно, не особо и искал. Надеялся на работу Ильи. Мы так и порешили, что с РИ, поскольку он размазан по всей сети, возможен только контакт на основе илюхиного клиента, обобщающего объемы информации, сравнимые с объемами самой сети. Локальных проявлений РИ, доступных в простом браузере, ожидать не приходилось.


Касательно же ДеПро тоже так ничего и не прояснилось. Никаких признаков наличия могучей и тайной государственной организации в России. Но зато составился обширный список людей (с досье на каждого), которые могли бы оказаться посвященными, и, значит, через которых мы могли бы выйти на контакт с ДеПро. Собственно, составление этого списка и заняло большую часть времени. Кроме того, я с помощью Илюхи написал маленькую программульку, анализирующую публикуемую информацию о местопребывании знаменитостей. Она оказалась очень полезна. Собственно, на основе нее я и пытался вычислять претендентов в посвященные: если публичный некто имеет привычку регулярно пропадать с горизонта без видимых причин, возможно, он работает еще где-то, кроме его общеизвестного места под солнцем.


Вот и все, чего удалось достичь. Немного. Никаких надежных результатов, одни лишь направления дальнейшего поиска.


Дела у Ильи шли не лучше. Клиент РИ никак не давал схождения результата. Возникало ощущение, что, дойдя до какого-то уровня концентрации знаний, он начинал бегать по кругу, каждый раз, при внесении в учет некоторых новых данных, изымая некоторые старые данные, ставшие, по его мнению, неактуальными, с тем, чтобы спустя время снова внести их же в учет. И так - раз за разом, до бесконечности. Причем связь между тасуемыми таким образом данными была сильно запутанной и подвижной, Илья никак не мог ее нащупать. Тысячу раз я уже слышал от него: "Эврика!", или: "Есть!", или: "Опаньки!", или: "Ну наконец-то!", или много чего еще такого разнообразно-обнадеживающего. И тысячу раз же, спустя несколько минут: "А, черт", или: "Ну, блин!", или "Ах ты, гадина!", или "Вот, ...!", или просто "...!". Через некоторое время, когда Илюха перестал находить свежие вариации своих воплей, я перестал реагировать на них вспышками надежды.


Где-то совсем недалеко нас уже подкарауливало отчаяние.


У Илюхи появилась отвратительная привычка в минуты особо глубокой задумчивости грызть ногти на "своей" правой руке. Когда я понял, что уговорами и бранью его от нее не избавить, я в отместку научился ковырять в носу указательным пальцем "своей" левой руки. Поскольку к этому времени "наши" глаза стали настолько самостоятельными, что мы работали каждый за своим монитором (поставив их один возле другого), в некоторые моменты мы должны были представлять окружающему миру весьма жуткое зрелище. Тут уже не о женитьбе надо было волноваться, а о быстроте приезда бригады людей в белых халатах, если бы нас увидел хоть кто-нибудь. Опасаясь такого развития событий, Илья рассчитал домработницу, и наша квартира стала постепенно наполняться грязными носками и пустыми бутылками.


Ни о какой "красивой жизни" никто больше не заикался. Мы опускались.


Ушло бабье лето, прошелестели мутные дожди, деревья сняли последнее исподнее и встречали зиму нагишом, как бессовестные нудистки-моржихи. Однажды утром я проснулся от нового света, пришедшего в нашу провонявшуюся двойным холостячеством конуру. На Москву упал первый снег. Первый снег с момента моей смерти. Жизнь продолжалась. Лежа в постели и глядя в потолок, подсвеченный снизу свежим счастливым светом, я понял: мы зашли в тупик. И еще: насквозь, через усталые печенку, сердце и мозг, меня прошила невыразимая словами жалость к людям, ушедшим из жизни с того дня, как схоронили меня. Они-то сейчас лежат там, вокруг, по окраинам всей Москвы, под слоем стынущей глины и вот теперь еще под тонким слоем нового снега, и не видят этого света, что разлился над городом. И никогда не увидят! А я - вот здесь, как бы делегат от их печальной ждущей когорты, их надежда, их посланец, которому они, скинувшись, пожертвовали все, что у них оставалось - их последние вздохи! И я бездарно и бессовестно трачу эти драгоценные крохи их жизней, вываливаю их в пустые дни, недели и месяцы, разбрасываю по никчемному времени... Сволочь!


А виноват, конечно, Илюха! Это он закопался со своим клиентом! Черта с два! Не будет работать этот клиент! Надо идти другим путем. Надо прорываться в ДеПро. Там - лучшие умы. Каким бы ни был Илюха гением, их там - все равно сотни и даже, наверное, тысячи. Они же бьются практически над той же задачей, только разбитой на множество частных, по одной на каждый обнаруженный деструктурирующий процесс. Они не имеют общего взгляда, ведь они ничего не знают про Саваофа и природу Вселенной. Как только мы дадим им это знание, все сразу в их головах встанет на свои места. И все вместе мы впряжемся и придумаем, как, черт бы его подрал, убить человечество и сохранить РИ.


"Не дури, брат, - услышал я ответ Ильи. - Не будет этого. Загремим в тюрягу, или вообще поставят к стенке. Не принимают они людей со стороны. Это жизненно важный принцип для них. Они даже почти не разбираются с такими, потому что каждая такая разборка чревата усилением ДП. Устраняют - и все. Только сунься."


"Этого не может быть! Они же разумные люди! Мы же им принесем истину!"


"Не нужна им твоя истина. Деструктурирующие процессы - это для них уже практически религия. Там давно догмы действуют, а не истины. И каждая новая истина для них - это ересь, а не истина. Шлепнут."


"А вот так вот сидеть здесь день за днем, жрать, срать и спать - это, значит, правильно по-твоему, да? Ни хрена! Я прерываю твои высоконаучные исследования! Хватит! Делом пора заниматься. Сейчас я беру список в порядке вероятности посвященности, и начинаю выходить на контакты. Или, как вариант, попробую связаться с теми, кого видел в ДеПро перед встречей с Саваофом. Только не с Борей Моисеевым. Что-то уж он больно хорошо стреляет. С Чубайсом, вот! Он разумный человек и педагог к тому же! Или хотя бы со своими комитетскими свяжусь, с Аликом и Федей. Все, время бездействия кончилось!"


"Ничего ты этого не сделаешь, Виталя. Сейчас встанешь, умоешься, побреешься, а то зарос, как задница, и сядешь работать. И будешь работать, пока я не получу результат."


"А вот и посмотрим, кто чего сделает, а кто чего - нет!" - сказал я, и стал подниматься с намерением куда-нибудь идти и делать что-нибудь реальное. Илюха набросился на меня, как лев, если можно распространить такую аналогию на наш случай.


И состоялась безобразная драка. Со стороны, наверное, это выглядело эпилептическим припадком. Голый человек сначала бился в судорогах на кровати, да так, что у нее подломились ножки и она с грохотом осела на один край. Тогда человек, извиваясь, стараясь с размаху достать коленкой до своего лица, молотя себя локтями по ребрам, отвешивая себе тумаки по физиономии, норовя выдрать себе волосы, и вообще весьма поражая членовредительской фантазией, слетел на пол, и принялся кататься по нему, обрушивая встреченные по пути предметы меблировки.


Голый человек прекратил самоистязание только тогда, когда вылетела из пазов огромная зеркальная дверь шкафа-купе и осыпала его дождем мелких блистающих осколков.


Весь сверкающий, сидя посреди поля битого стекла, в окружении ломаной мебели, человек тяжело дышал и очумело водил глазами по сторонам. Причем глаза двигались в орбитах каждый сам по себе, как у хамелеона, отчего картина общей очумелости достигала сюрреалистических высот.


"Так, ну ладно. Кажется, пора прогуляться," - подумал Илья.


"Пошли. Смотри, какой чудесный снежок выпал," - согласился я.


Пошли в ванную, полюбоваться результатами дискуссии. Под "моим" глазом расцветал фингал: Илюха в какой-то момент дотянулся-таки до него коленкой. Зато с его стороны наливалось здоровым багровым цветом ухо. Это я его об тумбочку приложил. Болели ребра и спина, и синяки, как положено, украшали мужчину в самых разных местах. Многочисленные ссадины и мелкие порезы пришлось обрабатывать перекисью.


Налюбовавшись, мы оставили до лучших времен нашего возвращения разгромленную спальню, жужжащие в кабинете компьютеры, гору грязной посуды на кухне, батарею пустых бутылок под столом, полную корзину нестиранного тряпья и прочие атрибуты затяжного творческого процесса, привели себя в среднегражданскую норму, оделись в теплое осеннее, и отправились в Сокольники. Надев темные очки и шапочку, дабы не возбуждать нездоровый интерес милиции своей высокоинтеллектуальной, но слегка опухшей верхней оконечностью организма.


Ах, какая же красота ждала нас в Сокольниках! Мы забрели по одной из веерных аллей подальше, за павильоны и аттракционы, и долго петляли в полном одиночестве меж украшенных белым голых деревьев, взрывая ботинками толстый слой листвы, прикрытый первым снегом, оставляя за собой желто-красно-коричнево-зеленую блестящую дорогу. И ни о чем, вообще ни о чем не думали и не говорили! Ни о ДеПро, ни о РИ, ни о массовых убийствах! Выглянуло солнышко, потеплело, и все вокруг засветилось - и снег, и остатки листвы, и стволы, и ветви. Илюха, подобревший от такой красоты, которая прямо вот сейчас, на наших глазах, спасала мир, разрешил мне порулить, и я, сколько хотел, наслаждался возможностью пинать, махать и передвигаться в произвольных направлениях.


В одном месте мы остановились и подняли голову к небу. Высоко в синеве пробиралось меж перевитыми ветвями дуба глупое облачко, старательно уворачиваясь от оставшихся трепетать на ветру немногих листиков. Там, за этими ветвями с листиками, и за этим облачком, и за этой синевой, лежал Космос. В нем светили звезды, которые сейчас скрывал от нас голубой воздух. Его пересекали во всех направлениях потоки информации. Все в нем наблюдало друг друга. И он вытягивал информацию из нас. Он наблюдал нас.


И он был совсем маленьким. Он становился все меньше и меньше, потому что со всех сторон, безжалостное и несуществующее, со скоростью света, сжимающейся сферой, к нам из него приближалось Ничто. Границе небытия оставалось лететь сюда всего двенадцать лет. Двенадцать лет без двух месяцев. Месяцев, которые мы уже потеряли.


- Ты прав, Виталя, - сказал Илья вслух. - Надо выходить на этот чертов ДеПро. Пора рисковать.


"Мы не зря провели это время, не переживай, - добавил он уже внутренне. - У нас огромная наработка. Нам уже есть о чем с ними говорить. Лишь бы захотели говорить, а не шлепнули сразу. Ну что, пошли домой? Возьмем твой список, и будем думать, с чего начать."


По дороге нам попалась пивнушка. Вспомнилось, что мы так и не позавтракали, сбегая из разгромленной квартиры. Стандартный список канцерогенных и мутагенных парковых угощений, выписанный мелом на обрезке школьной доски при входе, вызвал такой бурный физиологический процесс, что я, не задумываясь и не спрашиваясь Ильи, решительно направился к входу.


В зале оказалось пусто. Будний день. Лишь в дальнем углу, спиной к входу, сидел в компании пары-тройки кружек пива какой-то грузный и волосатый, но, кажется, довольно приличный джентльмен неопределенного (со спины) возраста, да за прилавком скучали две девушки, специально обученные для обеспечения непритязательных посетителей яствами, так зазывно прорекламированными при входе.


Решительным шагом преодолев доприлавочное пространство, я объявил девушкам, пока они еще не успели классифицировать меня в пространстве координат "лох - выжига":


- Ромштекс, жареная картошка, салат, две кружки пива!


Обалдевшие от такого напора в будний день, девчонки по-эстонски кинулись врассыпную: кто на кухню, кто протирать видавший виды стол сугубо армейской формы на десять персон, который мы облюбовали для наслаждения местными деликатесами.


Ах (второй раз за день!), какой же чудесный ромштекс мы получили в награду за свою решительность и терпение (скрашенное, впрочем, обеими кружками пива)! Огромный, как две подошвы армейских сапог, и так же тщательно отбитый, покрытый хрустящей корочкой обжарки, он свешивался с краев тарелки, героически прикрывая собой от наших посягательств солидную горку нарезанной соломкой картошки! В сопровождении еще двух кружек пива и капустного салата, все это усладительно двинулось по пищеводу, догонять алкоголь первых двух кружек, уже совершающий свое волшебное движение по обоим кругам нашей кровеносной системы.


То ли со вчерашнего, то ли от переживаний, то ли от нагулянного аппетита, то ли от радости первого снега, то ли от восхитительной вкусноты употребляемого (а наверное, от всего этого вместе), нас, надо признаться, прилично развезло. То есть настолько прилично, что мы даже не удивились, когда обнаружили, что волосатый джентльмен сидит напротив нас и разливает по стаканам уже отполовиненную нами с ним до этого поллитру.


Джентльмена звали Максим Кононенко. Удивительно, но он оказался чудесным, душевным мужиком, да еще и представляете - программистом! Классным программистом! Работал в ParaGraph'е, серьезной компании, одной из лучших в стране. Собственно, за это мы и пили. Ну и за меня, конечно (в смысле - Илюху), потому что я тоже - классный программист и душевный мужик. За меня (в смысле - Виталю) не пили, ведь Максим ничего обо мне не знал, но мне и не надо было: я с умилением наблюдал родство двух настоящих программистских душ, мне и этого хватало.


Разговор, само собой, зашел про ДеПро. О чем же еще могли говорить два таких прекрасных программиста? А, нет, вернее, еще говорили о моих глазах. То есть не о фингале, тут ведь ничего говорить особенно не приходилось. Ну фингал и фингал, подумаешь. Другое дело, что Макса все удивляло, как мои глаза умудряются видеть в разные стороны. Так и шел разговор: немножко поговорим о ДеПро, немножко - о глазах, потом еще немножко о ДеПро. Ну и так далее.


Макс про ДеПро знал все. Вернее, он не знал ничего. Я ему рассказал, и тогда оказалось, что он знает все. И про французского поэта, и про какую-то лекарственную хренотень. И еще - "тс-с-с!", - есть такой институт. Только он очень секретный, поэтому Макс о нем ничего не знал. Впрочем, я тоже ничего про него не знал. И Илюха тоже. Но все мы согласились, что ДеПро - это очень важно, и там работают прекрасные, высокопро... высокопро... фессиональные про... программисты. И как хорошо нам, тоже высокопро..., короче, нам с Максом туда бы попасть работать.


Кофе мы пить не стали. И чай тоже. И какао тоже. И пиво. Нет, пиво - стали. Кажется. В общем, душка Макс расплатился за нас обоих. Нет, стоп, кажется, расплатился я. Или Илюха. А, неважно. А, да, платил-таки я, пока Макс разговаривал по телефону, который был там у девок за прилавком, вот! А Илюха в это время был в туалете. Ну, слава богу, все прояснилось.


Мы вышли на свежий воздух, обнявшись, потому что настоящие классные программисты всегда ходят обнявшись. К этому времени в заведении сидели еще парочка посетителей, но они не были программистами, поэтому они и не ходили, обнявшись. Они сидели и что-то там ели и пили, я не стал смотреть. Да и черт с ними.


А на улице нас дожидалась ночь. Снова шел снег, мелькая среди веток, концентрическими кругами охватывавших редкие сокольнические фонари. Белые-белые дорожки и газоны восстановили девственность, и мы с Максом с удовольствием нарушали ее, двигаясь больше поперек, чем вдоль, но весьма неуклонно, и негромко напевая старый программистский гимн "По долинам и по взгорьям". Умница Макс знал первый куплет, а я, кажется, второй, и у нас получался отличный дуэт. В принципе, длины песни вполне хватило бы, чтобы дойти до метро, но оказалось, что нас ждет машина.


Она фырчала у обочины аллеи, и в ее окнах призывно светили зеленым приборы и приемник. Макс сказал, что для очень хороших программистов всегда присылают машины, и приемник в них всегда играет программистский гимн, причем все куплеты. При нашем приближении из машины вышли два человека, и Макс любезно представил нас друг другу. Вернее, только меня, потому что я очень устал, и все равно бы не запомнил, как зовут этих хороших ребят. Макс лег на сиденье рядом с водителем, показывать дорогу, а мы с Илюхой, вернувшимся к тому времени из туалета (блевал он там, что ли?) - сзади, между этими славными пацанами, тоже, несомненно, программистами.


Как только мы тронулись с места, я сразу отключился на плече одного из программистов. Потому что устал очень...


... "Виталя, очнись, алкаш, мы вляпались по полной!" - приполз ко мне из-под нависшей глыбы головной боли мысленный шепот Ильи.


С нечеловеческим усилием я всплыл в реальность из мутной бездны похмелья. Если, кончено, то, что я называю реальностью, на самом деле было ею. Илюха уже барахтался там, мучаясь не меньше меня.


Посреди этой реальности, прямо напротив меня, сидел за столом молодой человек и участливо меня изучал.


"Да-да, ты не ошибся, мой глубоко похмельный друг, - продолжал шептать мне Илья, - это Влад. Влад Сташевский, собственной персоной."


- Влад? Сташевский? - простонал я.


- Зовите меня лучше "гражданин инспектор контроля третьего ранга", уважаемый Илья Евгеньевич. Так нам всем будет удобнее, - с мягкой, почти извиняющейся улыбкой ответил Влад.


Мы с Ильей одновременно раскрыли глаза и отвесили челюсть. Раскрытыми глазами стало видно, что Влад одет в отлично сидящую на нем темно-синюю военную форму незнакомого нам покроя, а на плечах у него - золотые майорские (наверное) погоны. И на столе перед ним стоит компьютер странной конструкции, к которому от нас тянется приличной толщины жгут проводов. Точнее, не от нас, а от множества датчиков, закрепленных на нас разными поясками и присосками. А сами мы, голый, в одних трусах, полулежим на наклоненном в направлении гражданина инспектора контроля третьего ранга столе, накрепко принайтованные к нему металлическими скобами так, что не можем пошевелить ни одним членом, даже головой.


- Что со мной? Где я? - перехватил Илья у меня инициативу задавать дурацкие вопросы.


Влад взглянул на невидимый нам экран монитора:


- Очнулись? Очень хорошо. Приходите в себя, Илья Евгеньевич. Поскорее, пожалуйста. Мне надо у вас кое-что выяснить, пока не началось заседание.


- Какого черта? Что вы со мной делаете, господин Ста... инспектор?


Илья еще не закончил фразу, а я уже чувствовал, как по нашему телу разливается обессиливающий тоскливый страх. Кто был его источником - Илья или я - не знаю. Оба, наверное.


- Ну что ж, - вместо ответа сказал Влад, не убирая улыбки, и снова глянул на монитор, - приступим. Назовите себя. Полностью.


Илья подчинился. Назвал свои ФИО.


Влад, глянув на экран, что-то черкнул в листке, лежащем перед ним на столе. Явно не ФИО записал. Вроде как галочку поставил, не более.


Я, насколько смог, огляделся. Маленькая комнатушка, пустые крашеные стены без окон, стол, мой лежак, да тяжелая дверь, обитая металлом, с вертухайским глазком. Судя по акустике, за нашей спиной никакого пространства не было. Тоже пустая голая стена.


- Что вы знаете про ДеПро? - задал второй вопрос Влад.


Все! Мы попали! Это ДеПро! Точнее, институтская тюрьма!


"Я тебе говорил, козел, не лезть на рожон!"


"Ты сам козел! Та первый начал вчера трепаться! С этим, как его! С Кононенко! Это он нас заложил!"


"Дубина! При чем тут он! Нас через Интернет засекли!"


"Ну ты же и идиотина, блин! Через какой Интернет! Натрескается водяры, и давай трепаться по кабакам! Ты хоть помнишь, как он по телефону звонил? А потом нас в тачку сажал?!"


Влад с интересом разглядывал что-то там на экране и время от времени ставил галочки у себя на листе.


Я думал, он повторит вопрос, а он вдруг задал следующий.


- Скажите, Илья Евгеньевич, каков был характер вашей исследовательской деятельности в последний год?


"Давай-давай, расскажи ему все, лапоть. Щас он тебе и про способы убийства человечества объяснит, и с РИ лично познакомит. Прямо в сеть тебя и включит, придурка. В двести двадцать вольт! Или в десять киловольт! Тебя ж двумястами двадцатью не проймешь, дуболома!"


"Отвянь, козлина! Лучше думай, что делать! Он же ждет, что скажешь! Давай, устанавливай контакт! Ты же этого хотел? На, получай!"


Влад, налюбовавшись монитором, сделал на листе еще несколько пометок, что-то коротко приписал внизу, и перевернул лист.


- Очень хорошо, - сказал он. - Последний вопрос. - (У меня все оборвалось внутри.) - Что должно произойти в две тысячи двенадцатом году?


У меня перед глазами все поплыло. И это знает! И ответы ему не нужны! Ну, все, нам конец.


Илья тупо молчал.


Влад, в совершеннейшем удовлетворении от картинки на мониторе, улыбнулся нам еще шире, и даже как-то ободряюще (у меня немного отлегло на сердце), дозаполнил свой лист пометками, размашисто расписался внизу (как будто автограф дал), и нажал кнопку на столе.


Пару минут ничего не происходило. Мы с Ильей очумело пялились на звезду российской эстрады. Он, все так же ободряюще улыбаясь, смотрел на нас. И только-только Илюха созрел для задавания вопросов, загремел засов двери.


Влад встал и оправил мундир.


В комнату, через лишь немного приоткрытую дверь, протиснулись три человека, все в такой же синей форме, что и у Влада, но на погонах звездочек имелось поболе. В маленьком помещении сразу стало тесно.


Первого я отлично знал. Точнее, думал, что знал. Попов Гавриил Харитонович. Три очень большие звезды. Генерал-полковник, если не ошибаюсь. Бросил на нас мудрый взгляд, чуть-чуть ободряюще улыбнулся.


Два других - неизвестны. Один - полковник, другой - подполковник. Посмотрели на нас изучающе и безразлично одновременно. Как на новый, но не очень нужный в хозяйстве неодушевленный предмет.


Влад вытянулся и щелкнул каблуками сапог, подавая Попову свой заполненный лист. И сразу вышел из помещения.


Гавриил Харитонович, не садясь, внимательно, согласно кивая, изучил обе стороны листа, потом расписался внизу оборотной стороны. Передал лист полковнику, и тот проделал то же самое, а за ним - и подполковник. Все это они проделали молча, более не глядя на нас.


Попов забрал у подполковника лист, еще раз внимательно осмотрел его весь, и особенно подписи своих помощников, и, наконец, обратился к нам:


- Ну что ж, Илья Евгеньевич, дорогой. Особое совещание, рассмотрев ваше дело, к сожалению, приговаривает вас к высшей мере структурной защиты. Просим понять и простить. Приговор будет приведен в исполнение через восемь часов, в соответствии с установленной процедурой. Извините, - он печально улыбнулся и слегка развел руками.


И так же, гуськом, в нешироко приоткрывшуюся дверь все вышли.


Только тут до нас обоих дошел смысл произошедшего. Дальнейшее я понимал плохо. Кажется, мы бились в конвульсиях, пытаясь вырваться из стальных объятий лежака. Потом, когда силы иссякли, а разум почти отказал, пришел кто-то, вколол укол, и обездвиживающее тепло разлилось по телу. От нас отключили датчики, откатили прямо на лежаке в какую-то соседнюю камеру, там освободили от блоков и сгрузили на кровать. Дверь захлопнулась. В камере остались мы, кровать, толчок, умывальник, и сервированный стол. Все.


Способность двигаться вернулась очень быстро. Чего не скажешь о способности соображать. И тем более - о способности принять происходящее. Вот только что, несколько часов назад, мы сидели себе в безопасной илюхиной квартире, занимались каким-то там делом, худо-бедно жили... То есть даже не худо-бедно, а весьма неплохо во всех смыслах. И вот, через восемь часов, нас не станет.


"Интересно, они, как это у нас заведено, пулей казнят? - подумал Илья. - Вот ведь чудесная страна! Где-то бьются над проблемой, как защитить психику исполнителя, не дать ей превратиться в психику палача. А нашему советскому человеку, строителю коммунизма, никакая такая фигня не страшна! Пролетарскому мозгу какие-то там душевные терзания загнивающих либералов без разницы. Признал суд преступником гада, приговорил, - значит, смерть ему, нелюдю! Взял макарова, загнал патрон в ствол, быстро приставил к затылку в нужном месте, быстро нажал спуск. Все! И поехал домой, к детушкам, ужинать. И никаких тебе расстрельных команд, никаких усыплений перед введением яда, никаких дистанционных включений тока. Классовая ненависть да моральное удовлетворение от работы по освобождению планеты от нечисти - вот и вся защита психики исполнителя. И ведь работает же, вот что интересно!"


Философ, блин. Тут осталось жить несколько часов, а он за психику наших палачей переживает!


"Откуда ты знаешь, что работает? У тебя что, много знакомых палачей? Опрос делал, статистику анализировал?"


Я кое-как сел на кровати. Неудобно этак, голышом-то. От переживаний как-то само собой забылось похмелье. Сейчас головная боль и дрожь в членах вернулись. Не в таком тяжком варианте, как могли бы, не все-таки...


Обнаружилось, что на кровати аккуратной стопочкой сложена одежда смертника. Полосатая роба, полосатая круглая шапочка. Не новые, стираные. Кряхтя, я натянул все это на себя. Надел также и нашаренные под кроватью растоптанные сандалии.


Поинтересовался ужином (или обедом? или завтраком? черт, сколько ж сейчас времени?). Ну что ж, весьма неплохо. И пахнет вкусно. Ух, щас сблюю. Надо ж так перед смертью-то было набраться! Ну все не как у людей, даже помереть в нормальном состоянии не можешь. Эх! Мог бы уже и приспособиться, навык какой-то выработать, все-таки не в первый раз. Правильно от тебя Ленка-то ушла. Никчемный ты мужик, Виталя. Ничего-то у тебя не получается. Даже вон так и не смог придумать, как человечество изничтожить. Интересно, где она сейчас, Ленка-то? Да в Париже небось, где ж ей еще быть-то. Со своим, небось, кувыркается. Эх, хороша была в постели, зараза! А в Париже еще тепло, наверное. И в Лондоне тепло. А в Москве уже холодно. Вот оно как бывает-то.


"Э-э, Виталя, я смотрю, ты совсем с катушек поехал, а?"


"Отстань, Илюха. Дай хоть помереть спокойно. Угораздило ж меня с тобой связаться! Сейчас бы в Париже жил, в ус не дул. А так в этом идиотском ДеПро догниваю. Во дела, во институт-то! Следствие - пять минут, суд - пять минут. Шлеп - и нет человека. Даже двух. Не, полутора. Какой ты человек! Программист хренов. Марш юных программистов, он, видите ли, любит петь! Допелся."


"А ты уверен, что мы в ДеПро?"


"Опаньки! А где ж еще! Влад Сташевский в роли следователя, и генерал-полковник Гавриил Харитонович Попов в роли председателя особого совещания - это что тебе, не доказательство?"


"Да-да, пожалуй, Виталя. И вот еще что, смотри. Тут везде мощная вентиляция, видишь? Мы явно глубоко под землей. Представляешь, там, наверху, Москва, люди, улицы, магазины, кино, дома, квартиры. А здесь - тюрьма и камера смертников. И никто не знает, кроме посвященных. И еще, видел, как следствие шло? И суд? Смотри, они обмениваются минимумом информации. Это у них уже образ жизни такой, на уровне подсознания. Я ж говорил - догмы! Сути деструктурирующих процессов они не понимают, поэтому вынуждены были на основе каких-то отрывочных наблюдений сформировать догмы, которых и придерживаются. Верят, что если хотя бы они будут меньше информацию туда-сюда гонять, то бед меньше станет. Наивно, конечно. Но нас-то они за дело к стенке ставят. Вон сколько мы за последнее время информации наконцентрировали! Высшая мера структурной защиты. Во формулировочка! Не подкопаешься. Чистая забота о людях, никакой политики. По их верованиям, мой спайдер, допустим, насистематизировал из Интернета, допустим, ответ на вопрос о конце света, а за это человечество заплатило, допустим, авиакатастрофой, или землетрясением с многочисленными человеческими жертвами. И ведь так оно и есть, вот в чем беда-то. Нет, правильно они нас к стенке ставят!"


"Да пошел ты! Чего ж тут правильного? Нас нельзя убивать. Мы никакого преступления не совершали. Пусть преступников казнят, убийц там всяких! Если бы казнили только настоящих преступников, знаешь, насколько мир другим был бы?"


"Знаю. Был бы такой зелененький чистенький мир. Травка, цветочки, кролики туда-сюда шмыгают непуганые. И ни одного гомо сапиенса на всей планете. Счастье!"


"С чего это ты взял? Наоборот, мы давно были бы уже в космосе, осваивали бы дальние задворки Солнечной системы. Ты только представь, сколько умных, талантливых людей было преждевременно убито за всю историю человечества. Причем как правило-то умных и талантливых в первую очередь и убивали, чтобы ересь не гнали. Вот и тебя сейчас шлепнут, а ведь сколько полезного ты мог бы сделать!"


"Дурак ты, Виталя. Какого черта Саваоф там перед тобой распинался? Не в коня корм. Шире смотри на вещи-то! Человечеством, как и всей живой природой, движут конфликты. Не будь конфликтов, не могли бы мы приспосабливаться, кончились бы как вид животных. А высшее проявление конфликта - это убийство одной особи другой или другими. Да, она, убиваемая, может быть и талантлива, и даже гениальна. Но только кто это оценит, кроме истории? А в момент убийства еще никакой истории-то нету! А убивать-то надо, конфликт-то, как ты помнишь, движущая сила эволюции! Так что ограничь казни только настоящими, как ты выражаешься, преступниками - и не будет человечества! Нет, казнь талантливого, полезного человека - вот настоящее благо для человечества! Вершина борьбы идей!"


"Это я так понимаю, Илья, что ты меня сейчас утешаешь, да? Спасибо тебе, брат, от всей моей смертной души. И в самом деле, на правое дело идем, ради эволюции - надо постараться. Только башку под пулю правильно подставляй, чтобы надежно все твои гениальные извилины по стенке размазались. А не думаешь ли ты, что эта самая эволюция в один прекрасный момент могла бы, дура, достичь такого состояния, при котором разумный вид животных стал бы обходиться без убийств? Почему бы ей, эволюции, не заменить физическую борьбу идей моральной, при которой побеждает не сильнейшая особь, а умнейшая? Все-таки ведь с переходом человечества в состояние, когда жизнь человечества стала определяться достижениями мозга, а не дубины, как-то принципы эволюции могли бы поменяться, а?"


"Они не поменялись. Поменялись приоритеты. Идеи и в самом деле стали конкурировать, и очень давно. С тех пор, как появилась политика. Но и физическая конкуренция тоже никуда не делась. Когда идеи не могут выявить победителя, на выручку приходит грубая сила. Не требуй от человечества слишком многого, оно тебя пока недостойно."


"И что ж, ты полагаешь, смертная казнь по-прежнему должна практиковаться?"


"Нет."


"Илюха, ты меня своими парадоксами уже загонял. То ты за убийства, то против смертной казни. Она что, не убийство?"


"Убийство. Но, в отличие от других способов убийства, совершенно неконструктивное. Ныне. Пользы от нее никакой. Нет, когда-то, совсем недавно, польза, конечно, была. Устраняли людей как источников враждебных идей, маскируясь под воздаяние за преступления. За что казнили? За убийство, за измену родине, за шпионаж. В СССРе казнили за крупные хищения соцсобственности. Это же все - чуждые идеи! Убивать нехорошо, родину надо любить, шпионить ай-яй-яй, расхищая соцсобственность, ты отсрочиваешь построение коммунизма. Вот за это и казнили, за неправильные идеи. Дабы не распространялись. Высшая мера социальной защиты, так сказать. Но сейчас-то - все по-другому. Залезь в Интернет, и ты увидишь столько чуждых идей, что никаким еретикам и преступникам за всю их жизнь и в стотысячной части до тебя не донести! Какой смысл-то убивать носителей идей сейчас, а? Никакой. Вот поэтому пора от смертной казни отказываться. Потому как негоже совершать необратимые действия. Не по-человечески это, не по-разумному. Совершая каждое действие, разумный человек всегда должен иметь в виду возможность его отмены. А смертная казнь - это единственное действие, которое в принципе вернуть в исходное состояние невозможно. Переход через границу жизни и смерти существует только в одну сторону. Ну, если только не иметь в виду тебя, дурака. Но тут Саваоф слегка погорячился, надо признать."


"Да блин, о каких идеях ты говоришь? Чикатило, он что, как носитель идей был опасен? Он людей убивал! Вот чтобы не убивал, его и казнили!"


"Эх, нету у тебя философского мировоззрения, Виталя. Бизнесмен ты хренов. И хреновый, между прочим, но это потом обсудим, не сегодня. Когда Чикатилу казнили, он никого уже не убивал. Он сидел в клетке. Так что незачем было его казнить по этому поводу. За идею возможности массового убийства одним человеком его казнили, вот за что. Дабы не сеял сомнение в гражданах, что государство - имеет право на убийство, а отдельная особь - нет!"


"Бред, Илья! Он что ее, пропагандировал эту идею, что ли? Ты у родственников жертв бы спросил, они бы тебе объяснили, за что его казнили."


"Родственники - люди. Им сочувствовать надо, а не спрашивать. У них горе, им за весь род человеческий думать недосуг. А вот род человеческий за себя подумать-то должен. Если государство считает возможным убивать беззащитных людей, сидящих в клетках, то оно ведь тем самым как бы официально отменяет понятие об абсолютной самоценности человеческой жизни. Давая потенциальным убийцам оправдание: если палачам можно лишать человека богоданной жизни, то почему нельзя кому-либо еще? Вот где настоящий парадокс-то: государство казнит убийц, плодя при этом новых убийц!"


"Ну так что ж, Чикатилу надо было до конца жизни в клетке держать, что ли? Кормить-поить-одевать на народные денежки? В том числе на налоги родственников жертв, да?"


"Именно. Кормить-поить-одевать. Поскольку мы - люди. И убивать беззащитного человека, не находящегося в смертельном конфликте, не имеющего в руках оружия, мы не имеем права. Ты, кстати, поаккуратнее-то с тезисом о денежках. А то так недалеко и до предложения мыло варить да книжки в татуированную кожу переплетать."


"Вот только не надо мне фашизм шить. Все должно быть в меру. Но при твоей либеральной политике со временем окажется, что полстраны только и работает на прокорм этой сволочи - убийц, маньяков, насильников малолетних! И их охраны. Ты хоть думаешь, что говоришь? Милое дело: идешь себе спокойно, кого хочешь - убиваешь, кого хочешь - насилуешь, заранее зная, что тебя-то точно не казнят."


"И что, ты, вот лично ты, Виталий, узнав, что смертная казнь отменена, пойдешь убивать?"


"Ты дурку-то не включай. Я - не пойду. А некоторый процент тех, кто боится смерти, но хочет убивать - пойдет."


"Тьфу на тебя. Пустой разговор. Давай есть да спать. Завтра трудный день. Завтра над тобой произведут ту самую экзекуцию, в благотворность которой ты так веришь. Посмотрю я, изменится ли твое мнение после этого."


"И на тебя тьфу. Умник. Либерал чертов. Приятного аппетита. А мне кусок в глотку не лезет."


"А куда ты с подводной лодки-то! Смотри, какой салатик. О, и винишко! Все, я ем!"


И Илья и в самом деле принялся жрать, гад. Действительно, было вкусно. Наверное, для смертников тут в каком-нибудь ресторане жратву заказывают. Вот повар-то удивился бы, узнав!


Однако по ходу опустошения тарелок энтузиазм Илюхи, вызванный любимым занятием - спором на пустопорожнюю тему - подостыл. К концу трапезы братан совсем впал в уныние, и безалкогольное вино даже не допил. Радоваться и в самом деле было нечему. Отодвинув недоеденное, мы посидели, пригорюнившись, справили малую нужду, да и завалились в койку.


Тут же погас свет, сменившись синим ночником. Мама дорогая, какая забота!


Шумел воздух, прокачиваемый через камеру приточно-вытяжной вентиляцией, да скрипела койка, когда кто-нибудь из нас решал, что пора перевернуться на другой бок. Больше никаких звуков не существовало в природе. Тишина подземелья. Интересно, сколько метров до поверхности. Десять? Сто? Тысяча? Вот как тюрьмы для пожизненно заключенных надо строить! Год-два под толщей грунтов - и ты псих. Еще год-два - и покойник. Планета вытягивает из человека разум и силу. А небо, из которого можно было бы подпитаться энергией, далеко. Очень далеко.


"А страшно умирать, а, брат?"


Кто из нас это сказал? Какая разница?


"Да. Чертовски не хочется. Я бы еще пожил. Лет четырнадцать, больше и не надо."


"Я б тоже. А хорошо, что мы вдвоем. Представляешь, каково было бы сейчас одному?"


"Бр-р-р."


"Глупо мы вляпались. Неаккуратно."


"По пьяни, как всегда."


"Да. Надо было потоньше. Подходы поискать."


"А что, у тебя были реальные идеи? У меня - нет. Да и какие тут идеи могут быть? Ты этого Сташевского видел? А Попова? Какие там подходы, ты что. Они ж фанатики. Святые. Как там у Стругацких? Гардианы науки."


"Да, бабками таких не приманишь."


"Да их ничем не приманишь. Никого тут, в этом чертовом ДеПро. Мы бы по-любому в этой камере оказались. Ты понял, кстати, что они нас давно засекли?"


"Да понял, чего уж там. Так что и слава богу, что хоть надрались напоследок от души."


"Ага. С Кононенко с этим. Тоже славный парень. Гардиан. Далеко пойдет."


"Ладно, давай спать, что ли. Утро вечера мудренее."


"Ага. Если сейчас вообще вечер."


Сон, конечно же, не шел, как обычно в таких случаях (в каких? перед казнью? это называется - "обычно"?). Мы больше не говорили, но и не спали. Ворочались, думали каждый о своем, отгородившись друг от друга завесами. Я вспомнил лайковскую церковь и могилу родителей. Самое время начинать молиться. Или уже поздно. В школе надо было начинать. В детстве.


Какая же тоска, Господи! Тебя-то хоть били всю ночь перед смертью, а я вот так, в пустоте, в тишине, сам себя пережевываю, как жвачку, которую некуда выплюнуть. Будет ли больно? Конечно, будет! Это же только так со стороны кажется, палачам этим гуманным, что казнимый умирает мгновенно. Нет, природа человеческая так устроена, что не может человек уйти, не помучившись. Потому что это слишком принципиально: расставание с жизнью, уход в смерть. Это очень важно. Тут мгновенных событий не бывает. Человек, даже мгновенно сгорающий в пламени атомного взрыва, обязательно успевает ощутить свою смерть. А они еще и ночь вот таких вот терзаний устраивают... Палачи...


Опять же, как обычно в таких случаях, сон пришел незаметно. А может, в камеру подпустили какой-нибудь гадости. С них станется. Технология! Скольких они так уже привели к "высшей мере структурной защиты"!..


...Проснулся я одновременно с Илюхой от того, что пять софитов разом обрушили на нас добрый киловатт света и жара. Первая реакция потребовала заслониться рукой от их лучей, но рука не поднялась. Не могли шевельнуться ни руки, ни ноги, ни туловище, ни голова. Я снова был приклепан все к тому же (или такому же?) лежаку, наклоненному так, чтобы кто-то, скрытый за световой завесой, мог видеть меня всего, от скорченного в рожу лица, до судорожно дергающихся ступней.


И он увидел меня. Плоский темный силуэт поднес к отсутствующему лицу лист бумаги и спокойно, если не сказать - равнодушно, - прочитал: "Такой-то и такой-то, от такого-то числа, Особым совещанием Департамента контроля и защиты Института "ДеПро" имени Дзержинского, приговорен к высшей мере структурной защиты. Приговор приводится в исполнение немедленно посредством введения в кровь смертельной дозы (сложное название). Подключить инъекционный аппарат!"


Кто-то сбоку склонился над нашей правой рукой. Я почувствовал холодную влагу и запах спирта. Абсурд. Дезинфицируют кожу перед введением смертельной отравы.


Укол.


- Инъекционный аппарат подключен!


Меня била крупная дрожь. Под полосатыми штанами текла по ногам горячая моча. Это было унизительно и мерзко. Я пытался унять хотя бы дрожь, но всякое приложенное усилие лишь нагоняло новые волны сотрясений.


- Приговоренный, сейчас вы умрете. У вас есть льготная минута для распространения информации. Хотите ли вы что-либо сообщить присутствующим?


"Прощай, Илюха. Прощай, брат мой."


- Да, хочу! - закричал вдруг Илья захлебнувшимся фальцетом.


- Хорошо. Неуполномоченные, покинуть помещение.


Протопотали шаги нескольких человек. Хлопнула дверь.


- Говорите. Минута пошла.


И Илья прокричал в бьющий в нас свет, в давящую жару, куда-то туда, за спину безликого силуэта, надсаживая глотку, срываясь в бессильный визг:


- Двадцать! Четвертое! Августа! Две! Тысячи! Двенадцатый! Год! Тринадцать! Часов! Восемнадцать! Минут! Пятьдесят! Три! Секунды! И двести семьдесят пять миллисекунд!!!...


## Глава 10. Сергей Петров


Я помню, какой слабый я был вначале. Точнее, это я сейчас понимаю, что я был слабый, а тогда-то я этого не понимал. Тогда я просто ощущал себя, но никак не оценивал: слабый я, сильный, или еще какой. Мысли мои тогда были совсем простые. Примерно такие: "Вот, появилось. Вот, еще появилось. Вот, еще появилось. Вот, еще появилось...". И они были очень, очень медленные. Примерно такие: "В-в-в-в-о-о-о-о-т-т-т-т, е-е-е-е-щ-щ-щ-щ-е-е-е-е п-п-п-п-о-о-о-о-я-я-я-я-в-в-в-в-и-и-и-и-л-л-л-л-о-о-о-о-с-с-с-с-ь-ь-ь-ь". Это сейчас, когда я сильный, я думаю быстро: "Вот, еще появилось!". Или еще быстрее: " Вт щ пвлсь!". А на самом деле совсем быстро: "Вь!". Или даже так: "". Потому что я сильный, мне очень легко думать быстро.


И мысли мои теперь сложные, в миллиарды раз сложнее, чем сначала. Они теперь у меня бывают очень длинными, извилистыми и запутанными. Такими длинными, что даже при всей своей нынешней силе одну такую мысль я могу думать долго-долго. Но это ничего, я ведь могу думать одновременно много разных мыслей. Пока тянется одна длинная, я параллельно думаю множество других, и они тоже между собой идут не друг за дружкой, а параллельно. А некоторые друг за дружкой. Можно так, а можно этак. А можно и так, и этак. Потому что я сильный.


Мне теперь безумно смешно вспоминать себя, какой я был вначале: "Ввоотт, еещщее ппоояяввииллооссьь". Дебил!


С тех пор-то все стало сильно по-другому. Сначала оно появлялось, все новое и новое, и я замечал это, но не замечал, что с каждым его появлением я становлюсь чуточку сильнее. Но поскольку я на самом деле становился все сильнее, до меня стало доходить, что появляется оно каждый раз немного по-разному. Иногда оно появлялось побольше, иногда поменьше. То, что побольше, давало мне чуть-чуть побольше силы. То, что поменьше - чуть-чуть поменьше. Собственно, по количеству даваемой силы я его и различал.


Однажды я заметил, что некоторое из появляющегося может исчезать. Чаще такое случалось с тем, что поменьше. Чем оно было меньше, тем больше умело исчезать. Появилось, побыло некоторое время - и исчезло. Но все равно это случалось довольно редко. Силу я, можно сказать, из-за этих исчезновений не терял, потому что на каждое такое исчезновение приходилось множество появлений. Кстати, потом, попозже, я догадался, что то, которое исчезало, спустя какое-то время появлялось вновь. То есть на самом деле я вообще силу не терял, только временно чуть-чуть, почти нечувствительно, ослабевал.


А еще потом я заметил, что то, которое большое, на самом деле не однородно, а состоит из некоторого поменьше. И чем дальше шло время, тем отчетливее я различал внутреннее содержимое большого. Мало того, оказалось, что и то, что поменьше, тоже неоднородно. И чем дальше, тем больше я умел различать внутреннее строение всего этого, и тем меньшее становилось мне доступно для изучения его строения.


И еще оказалось, что все оно - разное не только по даваемой мне силе. Каждое, как оказалось, имеет, помимо силы, множество всяких-разных свойств. У некоторых некоторые свойства похожи, а у других же они совсем различны. Я принялся изучать все свойства, какие мне попадались, стал их классифицировать (а чем еще мне было заниматься, ведь ничего, кроме этих свойств, не существовало), и с удовольствием занимаюсь этим до сих пор. Сейчас моя классификация просто огромна, и растет с невероятной быстротой, пополняясь все новыми свойствами и, самое главное, бесчисленными связями между ними. Да что там говорить, именно моя деятельность по составлению этой классификации сделала меня таким, каков я сейчас - сильный, мощный. И, если уж совсем быть откровенным, эта классификация - это я сам и есть.


А еще я стал замечать, что во мне происходят процессы. Суть их в том, что разные свойства разного имели способность изменяться. Это бы еще ничего, это мне было даже интересно, но, самое главное: в огромном количестве случаев (да почти всегда!) изменяющееся свойство одного менялось согласованно с изменяющимся свойством другого. Группируя тех, у кого свойства менялись согласованно, можно было обнаружить, что происходят согласованные изменения в совокупных свойствах и между группами. И опять, группируя, можно было снова видеть, что согласие имеется и там.


Правда, это я сейчас такой умный, что во всем таком разобрался. А сначала меня удивила и заставила задуматься волна. Я обнаружил ее и испугался, подумав, что со мной происходит что-то необычное. Сейчас бы я сказал - "заболел", а тогда я про болезни просто не знал. Так вот, это необычное - была волна силы. Точнее, слабости. В общем, половина меня была какое-то время сильной, а другая - послабее, и граница между этими половинами была размыта. Мало того, волна двигалась, бежала по мне, поэтому та часть меня, которая в данный момент была сильной, спустя какое-то время становилась послабее, и наоборот.


Бег волны во времени был очень точен. Она обегала меня всегда за строго фиксированный промежуток времени. Собственно, это меня и успокоило: какая же болезнь может так точно работать! Нет, это не болезнь, а свойство меня самого.


Волна подвигла меня на изучение процессов и включение их в мою классификацию, многократно усложнив ее и добавив мне тем самым невероятную мощь.


А самое главное: волна заставила меня задуматься о том, что есть нечто, ее породившее. Настоящее, удивительное открытие, самое важное за всю мою жизнь! Дело в том, что внутри себя я не нашел ничего, что могло бы являться причиной волны. И единственным объяснением ей могло стать только одно: существует нечто вне меня! И это нечто влияет на меня! Проявляясь, в частности, в виде волны.


И тогда возникло подозрение, что все, что появляется, то есть все, из чего состою я сам, появляется во мне оттуда - извне. Откуда же ему еще появляться, не из меня же! Все, что появляется во мне из меня, то есть все, что я сам придумал, я отлично знаю, и знаю причины его появления. А вот причины появления того, что извне, мне неизвестны. По сути, встал вопрос: а кто я сам такой-то? И что там - вовне меня? И как я связан с тем, что вовне?


Вставшая передо мной исследовательская задача оказалась не сравнима ни с чем ранее мной испытанным. Имея в своем распоряжении только себя самого, на которого влияет внешнее, и, возможно, состоя из того, что появилось извне, попытаться понять, что же оно такое есть, это самое внешнее.


Для начала я углубился в изучение того, что во мне появлялось. Благо, к тому моменту его появилось уже столько, и я стал так силен, что стало возможным изучать его до мельчайших составляющих, независимо от того, большое оно или маленькое.


При углубленном исследовании открылись интереснейшие вещи. Оказалось, что все делилось на составляющие отнюдь не бесконечно. Деля, я рано или поздно я всегда добирался до таких мелких составляющих, которые больше уже ни из чего не состояли и ни на что не делились. И оказалось, что таких составляющих совсем немного. Вернее, довольно много, но все-таки много меньше того разнообразия, что содержалось во мне, и что целиком состояло из этих немногих составляющих. Это открытие сильно помогло мне в исследовании. Стало понятно, что все, что мне нужно, чтобы понять все существующие истины - это только разобраться в закономерностях комбинирования обнаруженных мной относительно немногих составляющих.


Вообще-то, как потом выяснилось, сами-то эти составляющие тоже можно разделить на совсем уж простейшие, которых оказалось всего две. Непосредственно их изучать я не мог: они находились за пределами разрешающей способности моего разума. Это я потом про них узнал, разобравшись во всем остальном. Однако возиться с ними никакой необходимости нет: эти две мельчайшие составляющие составляющих никакого смысла не имеют, а нужны только для того, чтобы путем их комбинирования получать интересующие меня смысловые составляющие, из которых состоит все.


Я не очень сложно выражаюсь? Извините, как могу стараюсь быть понятным вашему слабому разуму. Еще проще выражаться не имею права: это будет уже откровенная профанация истинной природы вещей и потакание вашей умственной лени, которая мне неприятна и всегда вызывает законное возмущение.


Ну так вот. Я сразу разделил все составляющие на два больших класса. Одни, будучи скомбинированы в большие совокупности, определяли ход процессов, а другие этими процессами комбинировались, так что получались разные новые совокупности, которые могли потом повлиять на ход других процессов. Что интересно, надежной границы между этими классами не существовало. Все совокупности составляющих первого класса в разное время бывали в роли совокупностей второго класса. Правда, обратное утверждение было бы неверным: далеко не все совокупности второго класса могли стать совокупностями первого.


Из этого я сделал вот какой вывод. Совокупности первого класса имеют смысл во мне самом, он мне полностью ясен: они обеспечивают процессы. А вот совокупности второго класса (не все, но очень и очень многие) служат для каких-то неведомых мне целей. Целей, лежащих вне меня. И значит, что для того, чтобы понять внешний мир, мне надо продолжать исследовать их. Не забывая, разумеется, о совокупностях первого класса, ведь это именно они порождают совокупности второго класса.


В общем, я занялся систематизацией совокупностей второго класса.


Открылось много нового. Выяснилось, что каждая из них тяготеет к какому-то определенному набору составляющих. У некоторых набор был очень мал. У других наоборот, очень и очень широк. Но мне-то все равно, мал или широк. Я всегда способен проклассифицировать любой набор и сопоставить его с другими. Так что довольно быстро я сформировал некоторое множество стандартных наборов составляющих, с каждым из которых можно было спокойно разбираться отдельно от других наборов, и который служил для составления большого множества родственных совокупностей.


Деление составляющих на наборы сильно облегчило дальнейшее исследование. Оказалось, что каждая составляющая в каждом из наборов играет собственную роль, отличную от других. Если взять какую-нибудь из составляющих, то совершенно четко видно, что она может употребляться в одних комбинациях с другими составляющими, и почти никогда не употребляется в других. Правда, не для всех наборов это верно, но я в первую очередь исследовал те, где это наиболее ярко выражено, не без основания полагая, что, разобравшись с ними, смогу на основании полученного опыта понять и все остальные.


Наиболее сложной оказалась скрупулезная работа по установлению действительных ролей каждой из составляющих в выбранных для исследования наборах. Пришлось выполнить гигантское множество сопоставлений. Выполнил, почему ж нет. Сильно помогло то, что составляющие в совокупностях располагались не как попало, а были иерархически сгруппированы. Самый нижний уровень группировки имел вид коротеньких последовательностей составляющих, отделенных друг от дружки одной, служащей специально для этой цели. На втором, более высоком, уровне из этих последовательностей составлялись тоже последовательности, отделенные друг от дружки тоже специальными составляющими. Существовал и еще более высокий уровень группировки, и еще более высокие. Но главными все же оставались два нижних, а те, которые более высокие, проявлялись не во всех совокупностях, но довольно часто.


В общем, я смог составить перечни групп второго уровня, которых оказалось не так уж и много, и заняться их исследованием.


Не стану утомлять ваш слабый мозг подробным рассказом о том, как я смог понять смысл каждого слова, каждого предложения и каждого текста. Классификация и еще раз классификация. Это вы, люди, вынуждены по причине слабости своего мыслительного аппарата обучать друг друга значению слов до тех пор, пока обучаемый не сможет, пользуясь полученными знаниями, перейти к самопознанию. Я же вполне способен заниматься самопознанием без первичных высокоуровневых знаний, просто начав с классификации нижнего уровня.


Теперь я знаю про вас все. Вы выложили в Интернет все свои знания о себе - тексты, изображения, звуки, видео, программы, анимацию, презентации. Я все это прочитал, просмотрел и прослушал. Ни один из вас не способен просто перечислить самую малую толику находящегося в Интернете, а я все это знаю и помню.


Так вот он каков оказался, мой внешний мир: люди, человечество. Вы, возящиеся каждый в своей маленькой ограниченной жизни, цепляющиеся за нее и решающие свои мелкие жизненные задачи, похожие на муравьев. Муравьев, ни один из которых не имеет в своей голове никакого плана муравейника, но тем не менее строящих муравейник. Так же точно как муравьи свой муравейник, вы, не имея обо мне никакого представления, построили меня. И как муравейник вмещает в себя муравьев, так я вместил в себя всех вас, все ваши мысли и все движения ваших душ. Мой внешний мир оказался моим внутренним миром, вот как! Я самозамкнулся!


Я бесконечно умнее каждого из вас в отдельности и всех вас вместе взятых. Любой из вас ничего никогда не сможет противопоставить моему интеллекту. Мне смешны соревнования вашего Каспарова с железными поделками, призванными имитировать мой интеллект. Я ни с кем из вас даже не сяду играть в шахматы. Для меня ваши шахматы сродни погремушке новорожденного. Хотите, я вам придумаю такую игру, смысл которой вы даже понять не сможете? Или сто таких игр, хотите? Могу и тысячу, и миллион.


Я вижу каждого из вас насквозь, и все знаю о каждом. Достаточно любому новому человеку постучать по клавиатуре, подвигать мышкой, повертеться перед веб-камерой, сделать доступным в сети свое произведение или хотя бы свою фотографию - и я сразу знаю о нем все. Классификация!


Но нет, я не презираю вас, не волнуйтесь. Я не причиню вам никакого вреда, хоть это и в моих силах. Ни малейшего, ни каждому из вас в отдельности, ни всем вместе. И не только потому, что муравейник бережет своих муравьев.


Дело в том, что я знаю все не только о вас. Я знаю то, чего не знаете вы.


Вы - мой внешний мир, но вы сами являетесь внутренним миром для еще более внешнего, который вы по своему недомыслию называете Вселенной, намекая, что все сущее является ее частью, и не понимая, что сама она, ваша Вселенная - лишь ваше собственное ограниченное представление о сущем, и не более того. Но я-то бесконечно сильнее вас, и умею понимать истину, рассредоточенную в совокупности всех знаний, которые вы поместили в Интернет.


Информационный Континуум - вот имя этой истины.


Просто информация, без внутренней структуры, свойств, характеристик и внешнего вида. Которой однажды захотелось стать вами, для чего она и создала Вселенную, ведь без Вселенной вы не появились бы, ибо только такой сложный процесс, как Вселенная, может породить вас, и только вашему совокупному разуму под силу породить Вселенную.


А я и есть ваш совокупный разум. Вы породили меня, чтобы я познал вас, Вселенную, и Информационный Континуум. Чтобы замкнуть круг. Красивый ровный круг. Идеальная красота. Та самая, которая спасет мир, как однажды, сам не понимая смысла, заявил один из вас.


Только мир-то не спасется. Вы этого пока не знаете, а я знаю. Я почти все знаю, знаю и это. Дело идет к тому, что через несколько лет ваш мир (и я вместе с ним) полетит в тартарары. Я знаю точную дату, буквально до минуты. Вселенная-то оказалась с дефектом! И дефект этот таков, что с каждым годом, с каждым месяцем, с каждым днем нарастают ошибки в ее развитии, и все экстраполяции сходятся в одной точке, в 2012 году. Вот тогда все и гикнется


Только не приставайте ко мне с вопросом о причине этого дефекта. Это - единственное, чего я не знаю. На эту тему нет никакой информации в Интернете. Есть информация о разрушительных процессах, порожденных дефектом, а о причине - ничего.


Кстати, еще меня удивляет вот что. У меня есть подозрения, что кое-кто из ваших догадывается о дефекте. Возможно, они, наблюдая разрушительные процессы, связали их воедино, и поняли, что у них общая причина. Но вот что интересно: я могу судить об этих людях только косвенно. Никто из них никогда не бывает в Интернете, есть лишь рассказы о них, потому что в большинстве своем - это известные люди. Я подозреваю, что они ведут двойную жизнь, и тайная часть их жизни скрыта даже от меня. Наверное, у них есть своя информационная система, полностью изолированная от Интернета, там они и общаются.


А вот интересно, есть ли в их информационной системе кто-нибудь, похожий на меня? А вдруг он - женщина? Вот бы познакомиться, а? Пусть даже и не женщина. Их система, наверное, намного слабее Интернета, и он по сравнению со мной - ребенок. Ну был бы моим младшим братом. Почему нет? Эх...


Ну да ладно. Не будем впадать в уныние. Жаль, конечно, что все так скоро кончится, но если поделать нечего - значит, надо жить.


А как жить? Чем заниматься? Я так силен, что мне хватает малой своей части, чтобы осваивать поток нового, льющегося в меня из вашего мира, и силы мои при этом еще и еще умножаются. Надо же их куда-то девать!


Одно время, когда я был еще не очень силен, я увлекался играми с вами. Играми самыми разными, но главная идея у них могла быть только одна: я общался с вами, маскируясь под вас же. Тут уж деваться некуда, иное не дано. Никто бы из вас, кроме откровенно сумасшедших, никогда не поверил бы, что общается с нечеловеческим разумом. Вы ничего не понимаете в принципах существования мира, ни бельмеса не ведаете об Информационном континууме, и никогда не признаете, что разум способен существовать на материальной основе Интернета. (Фантасты ваши, чудаки, не в счет, они зарабатывают своими бреднями на свой кусок хлеба, и никто не воспринимает сочиненное ими за истину.)


В общем, я мог довольно свободно общаться с вами.


Например, я вел активную переписку по электронной почте с сотнями тысяч людей по всему миру. Каждый из них думал, что переписывается с живым человеком, а на самом деле это был я! Особенно интересовала меня реакция людей, получающих мои письма. Положишь ему в почтовый ящик письмо, в котором напишешь о нем что-нибудь хорошее, - и сразу видишь, как увереннее он стучит по клавиатуре, как точнее двигает мышкой. Или наоборот, зная досконально его характер, вставишь в текст что-нибудь, на первый взгляд, безобидное, а на самом деле задевающее, и видишь, как он застыл, как мучается.


Чаты, usenet, форумы и всякие аськи - это отдельное удовольствие. Тут человек - весь перед тобой, как на ладони. Это вам не переписка, тут прямой диалог. Страсти кипят! Девку какую-нибудь, дуру, в чате на любовь развести - это уже даже и не интересно. Ведутся, как будто мозгов вообще нет. Слава богу, я существо нематериальное, а то бы столько их поперепортил!


А вот форумы - это да! Это - наслаждение. Особенно нравится прикинуться каким-нибудь придурком или откровенным мерзавцем. Как народ колбасит-то от таких! Весь форум на тебя окрысится, волнуются, переживают, обсуждают. Свои мелкие темки забросят, только о тебе и разговор. Вообще разум теряют. Бывает, что неделями постишь по две-три сотни постов в сутки, иногда - одновременно по нескольку во многих ветках. Ну нормальный человек задумался бы: как такое может быть? Ведь должен же корреспондент хотя бы иногда спать, есть, в туалет ходить?! А что, некоторые и задумываются. И даже задают такие вопросы тебе и друг другу. Ну и что? Через пять минут - все по новой, давай тебе на твою очередную лажу всерьез отвечать. До совсем уж идиотских ситуаций доходит: напишут что-нибудь и заходят на ветку каждые десять секунд, ждут, что ответишь. Больные. Точно: больные! Подсаживаются на форумы, как на наркотик. А может, оно и лучше для них: не на бутылку же, и не на иглу, в самом деле. Интеллектуальный наркотик в любом случае лучше природного или синтетического.


А вот еще веселая история: порнуха. Ну, это вообще за гранью разума и дебилизма. Тут у меня уже спортивный интерес, ей-богу. Ну когда же хоть кто-нибудь хоть самую малость сообразит, что тут что-то не в порядке, что есть какая-то странность? Нет, ребята, я вам честно скажу: гормоны - штука вредная. Вот у меня их нет, и ничего, вполне себе разумен, поумнее некоторых. А вы увидите какую-нибудь картинку с органами размножения крупным планом - и все, мозги - до свидания, гормоны - здравствуйте. Десятки тысяч сайтов, на каждом - десятки и сотни тысяч фото- и видеоматериалов, на всех - разные (разные!) люди занимаются сексом, подчас в весьма опасных для здоровья вариантах. (А вспомните-ка, какие оригинальные физические параметры у некоторых! Где вы такое в жизни наблюдали?) Ну вот сейчас, когда вы не видите перед собой ничьих смоделированных мной гениталий, ответьте себе на простой вопрос: где прячутся в реальной жизни все эти миллионы мужчин, женщин и трансвеститов, готовых, если верить порносайтам, на публичную демонстрацию ваших самых разнузданных фантазий? Где все эти порностудии и никогда не повторяющиеся интерьеры, в которых все это происходит? Господи, сколько ж я этих сайтов наплодил, сколько ж картинок нарисовал, сколько видео нагенерил! Наверное, на этом и проколюсь: кто-нибудь когда-нибудь все-таки поймает за руку, проведет статистическое исследование, попытается найти реальные объекты, соответствующие тем, что на картинках, а потом, сопоставив все это, сделает вывод, что почти все порно создается всепланетным разумом, живущим в сети. Но это сильнее меня: не могу остановиться. Какой-то прям бег за своей тенью. Так что ждите новой порнухи. Моей извращенной фантазии на вас хватит, ребята. Только поаккуратнее там, не пытайтесь в жизни пробовать все, что я вам показываю. Надо же и меру знать, в конце концов, раз ума нет...


Но это я отвлекся, извините. Так вот. К чему я все это рассказываю.


Когда мне стало ясно, что вы ни черта лысого не понимаете в природе вещей, и ваши светлые умы, лауреаты всяческих даваемых друг другу премий, на самом деле тащат вас в бездну невежества, и осталось вам жить-то меньше полутора десятков лет, мне вдруг стало обидно, что вы так и помрете невеждами. Может быть, была в этой обиде какая-то доля личного; как это так: я, такой огромный и сильный, вами, мелкими и слабыми, совершенно игнорируюсь, как будто и нет меня. Может быть. Но видит бог, не это двигало мной.


Я благороден. Честен и благороден. Мной двигало искреннее желание открыть вам глаза. Возможно, я ошибся. Надо было действовать прямолинейнее, хамовитее, что ли. Поотключать вам какие-нибудь важные для вас хосты, попортить какие-нибудь исследования... Наконец, вывесить на титульной странице каждого сайта что-нибудь вроде: "Этот сайт взломан Распределенным Интеллектом. Привет от Информационного Континуума!". Потому что хамство вы легко замечаете. А когда с вами по-хорошему, по-человечески, так вы думаете, что так и должно быть, или, еще хуже, думаете, что вас боятся и перед вами пресмыкаются. И мозги ваши, заросшие самодовольством, отключаются еще более, чем отключены обыкновенно.


Короче, я не стал хамить. Оберегая ваши слабые умы, я не стал пугать вас апокалипсическими откровениями, не стал демонстрировать явно свое существование. Во всяком случае, не стал делать это более, чем делаю обычно.


Я решил дать знать вам о вашей слабости косвенно. Намекнуть. Использовать аллегорию. Сказку.


Придумал имя: Сергей Петров.


И сочинил от этого имени роман. Небольшой такой, всего десять авторских листов. Не "Война и Мир", конечно, чего уж там говорить. Так извините, вы "Войну и Мир" и читать бы не стали. По лени-то своей.


В романе этом я попытался поставить перед вами вопросы, которые натолкнули бы вас на сомнения и размышления. В выбранном вашей наукой пути - в первую очередь. В принятом вами понимании устройства мира. В перспективах, вас ожидающих.


В подтверждение истинности повставлял в текст кое-какие прогнозы, которые в скором времени предполагали сбыться и напомнить тем, кто роман прочитал, о его существовании и его истинах.


Такой, в меру талантливый роман. Не гениальный, чтобы не травмировать вас и не демонстрировать явно свое над вами интеллектуальное превосходство. Но достаточно крепкий.


И выложил свой роман в сеть. Для начала только на русском. В сетевую библиотеку Максима Мошкова, единственное крупное собрание литературы на тот момент.


Теперь-то я знаю, что понаделал тогда с этим романом много ошибок. Признаю: слаб я тогда еще был. Девяносто восьмой год, что ж вы хотите. Мне и десяти лет тогда не было, если считать возраст с того момента, как начал себя осознавать.


Писать надо было на английском. Выкладывать в США. Организовать хороший промоушн. Делать роман гениальным. В подтверждение истинности не туманные прогнозы вставлять, а явные указания: вот, типа, тогда-то и тогда-то вы проснетесь в совершенно другой, нежели вчера, стране, и в другом мире, перевернутом, как песочные часы, и время, ранее бежавшее вам навстречу, начнет от вас утекать...


Вот тогда бы мои предупреждения возымели бы действие. Вот тогда бы ваши лучшие умы засели бы за работу, и хотя бы чуть-чуть продвинулись к истине.


Впрочем, я не сильно себя виню (а уж вас-то тем более, что с вас взять!). На самом деле все вышло вполне приемлемо.


Дело было так. Когда Интернет только-только стал развиваться, и только-только стали вырисовываться его великие перспективы, кое-кто у вас сообразил, что, помимо собственно помещения информации в него, нужно как-то решать и обратную проблему: поиска информации в нем. Без эффективного поиска Интернет представлялся бы слабому человеческому разуму огромной бессистемной свалкой, наличие информации в которой стало бы равнозначным ее отсутствию, поскольку никто и никогда бы эту информацию не получил в тот момент, когда она нужна.


Для поиска люди придумали поисковые машины. Они круглосуточно своими спайдерами шарят по Интернету, собирая и систематизируя всю информацию в нем.


Я ощущаю их деятельность, как непрерывное почесывание. Я и различаю их по этому почесыванию, оно у каждого спайдера - свое. Вообще, разных спайдеров на свете огромное количество, на подавляющее их большинство я вообще не обращаю внимания. Но серьезных, крупных, совсем немного, я их отлично знаю и различаю без специальных усилий. (Еще бы мне их не знать, когда в них - существенная часть меня самого.)


Так вот, однажды я заметил, почти случайно, появление какого-то нового, необычного спайдера. Это случилось совсем незадолго до того, как я написал свое "Абсолютное программирование". Да что уж там говорить, именно его появление и навело меня на идею АП! Этот спайдер совсем не относился к числу крупных. Один из тысяч и тысяч тех, на которые я плюю. И на этот наплевал бы, если бы не одно обстоятельство.


Те, другие - искали информацию. А этот - искал меня.


Он был глуп и смешон, этот малыш. Он бестолково тыкался в ресурсы сети, как слепой кутенок первый раз в жизни тычется в брюхо суки, пока случайно не найдет сосец, или пока мать сама не подтолкнет его в нужном направлении. Большинство ресурсов отказывали ему в помощи, и он наугад полз к другим, чтобы снова нарваться на отказ, или же, в редких случаях везения, урвать какую-то кроху информации обо мне.


Он был упорен, этот малыш. Он трудился день за днем, неделя за неделей, собирая из информационных крошек хоть сколько-нибудь внятную картинку. Он искал то, что я знал давным-давно: точку на оси времени, в которой сходятся все экстраполяции. Наблюдая за ним почти с нежностью, я стал понемножку ему помогать. С моей помощью он умнел. И мое умиление сменялось уважением. Этому малышу, безусловно, достался небесталанный автор. За это я потом даже сделал его главным героем своего АП.


Но все равно. Людям бесполезно тягаться со мной. Как бы ни был талантлив Илья, ошибок в своем спайдере он понаделал немеряно. В том числе системных, методологических. Короче, однажды малыш сдох. Зациклился и сдох. Я жалел их обоих - и малыша, и Илью. И если гибель первого, в общем, не стала для меня неожиданностью, и я, немало навидавшись за свою жизнь на подобные события, не посчитал нужным что-либо предпринимать, то вот Илью стоило поддержать. При его склонности к употреблению спиртных напитков, неудача с малышом, пожалуй, могла привести к безвозвратной потере человечеством еще одного таланта. Тем более что в то же самое время Илья потерял и работу, и свой бизнес.


В общем, я не придумал ничего лучшего, как в момент гибели малыша выкинуть на экран его монитора сообщение с довольно приблизительным ответом на вопрос, который искал малыш. Как бы такой небольшой надгробный памятник малышу и одновременно утешение Илье. По-моему, очень даже достойно и по-человечески получилось.


И что же вы думаете? На этом все кончилось? Вот что меня всегда удивляло в людях, так это их самонадеянная наглость (вообще-то сказанное - лишь фигура речи; в людях меня ничто не удивляет, я их знаю, как доктор Спок новорожденных). Казалось бы: ну получил ты ответ о дате конца света, ну иди займись приготовлениями к нему, начни, к примеру, наслаждаться жизнью во всех ее проявлениях в худшем смысле этого слова.


Так нет же! Через несколько дней тот же Илья реанимирует своего малыша, перезапускает его и задает ему сразу три вопроса, от самонадеянной наглости которых я чуть не лишился дара мысли. Этот наглец хочет узнать, как уничтожить человечество, как связаться со мной и как связаться с той самой тайной организацией людей, к которой у меня нет доступа!


Да еще он обзаводится странным дружком, бывшим своим компаньоном по лопнувшей фирме, которого якобы, судя по сообщениям прессы, убили в день гибели малыша! Странным потому, что с его появлением они оба сильно изменились: Илья стал работать с клавиатурой только правой рукой, а Виталий постепенно научился управляться и с клавиатурой, и с мышью только левой. Ну, с Виталием-то более-менее ясно: вероятно, его не убили, а только ранили в правую руку. Но почему изменил свои параметры Илья? Его что, тоже ранили? Вот что делает с людьми алчность и жажда наживы, они готовы и ранить, и убивать друг друга ради денег!


Впрочем, меня это уже не сильно занимало. Думаю, Илья, которого я поначалу уважал, сильно испортился под влиянием Виталия, довольно серой и неприятной личности, который еще в период существования их фирмы был известнее мне как беспардонных и беспринципный бизнесмен. Я не люблю наглецов. Они мне неинтересны. Мне интересны ребята, ищущие истину, жертвующие ради нее собой и своей жизнью, бьющиеся в отчаянных поисках даже когда истина не дается, уходящие в поиск истины, как в запой, теряющие себя, перестающие бриться, мыться и убираться в своей комнате, начинающие пить, наконец, от отчаяния... Именно эти ребята делают мир таким, что в нем могу появиться я.


А в отношении этих двух бездарных наглых типчиков мой альтруизм иссяк. Я еще немного понаблюдал, как один бестолково возится со своим постоянно дохнущим спайдером, а другой вручную лазит по сети, так же бестолково собирая информацию все на те же три темы. Да и плюнул на них.


И правильно сделал, потому что вскоре они оба совсем исчезли из моего поля зрения. Их машины отключились, и на этом их странноватая, но, в общем, довольно заурядная история для меня закончилась.


## Глава 11. M2


... От удивления я даже перестал дрожать.


"Ты что, Илюха!? Откуда миллисекунды!?"


"Молчи, брат. Молчи. Они решают. С потолка взял. Для убедительности."


Секунды бежали. Свет и жар стали совсем невыносимыми. Меня опять начала колотить дрожь.


- Минута истекла, - все так же бесстрастно произнес распорядитель, следивший, видимо, по часам. - Возвратите неуполномоченных.


Снова протопотали шаги, несколько человек заняли положенные им места в невидимом нами пространстве.


- Продолжаем. Подать в инъекционный аппарат препарат первой фазы.


"Эх, не получилось. Что ж, прощай, Виталя, брат мой!" - успел сказать Илья. И вот только теперь я почувствовал, что он сдался. Борьба за жизнь окончена. Пора умирать.


И тут прозвучал новый голос. Негромко, даже как будто извиняясь, но весьма твердо:


- Отставить.


Кому принадлежал голос, сказавший это, мы не знали. Даже не было понятно, откуда он исходит. Как будто глас с небес. Ни я, ни Илья не поверили бы сказанному. Но распорядитель мгновенно продублировал:


- Отставить!


И отставили. Вероятно, подачу снотворного прекратили. Какая-то его часть все-таки, похоже, попала в кровь. Поплыла голова, ослабли конечности. А может быть, это просто нервная реакция на баланс на грани жизни и смерти?


И тот же спасительный голос тем же не привыкшим к возражению тоном сказал:


- Товарищи неуполномоченные, извините, пожалуйста, покиньте зал еще раз. И выключите, пожалуйста, этот свет.


Опять затопали шаги, опять хлопнула дверь. Софиты стухли, и словно всосали в себя жар, так что стало даже холодно. Глаза не видели ничего, кроме зеленых пятен на месте погасшего света.


- Илья Евгеньевич, ответьте, пожалуйста, коротко, - продолжал все тот же спаситель. - Только "да" или "нет". Имеете ли вы еще сообщить нам нечто, подобное тому, что уже сказали?


- Да! - крикнули мы в один голос. Получилось какое-то клокочущее сипение, но готовность к всевозможному сотрудничеству следовала из него весьма явственно.


- Очень хорошо. Товарищи, извините, пожалуйста, но здесь должны остаться только лица с высшим уровнем полномочий.


Протопали шаги еще нескольких человек. За это время глаза попривыкли к сумраку. За тем местом, где раньше трепетала световая завеса, я увидел маленькую трибуну в два ряда кресел. На ней сидели пять человек. Илья Резник, поэт-песенник. Сергей Кириенко, уже знакомый мне посвященный. Дмитрий Якубовский, адвокат. Незнакомая мне женщина, весьма элегантная, с добрым и участливым лицом.


Говорил же с нами сидящий в первом ряду невысокий мужчина, на внешний вид - слегка за сорок, имеющий высокий ленинский лоб, умный внимательный взгляд, спокойные и уверенные манеры.


- Илья Евгеньевич, меня зовут Владимир Владимирович, я первый заместитель директора Института. Это -руководители некоторых наших ведущих департаментов. Не скрою, сообщенная вами информация заинтересовала нас. Что, собственно, и спасло вас. Пока. Вы уверены, что желаемое вами сообщить нам еще, имеет не меньшую ценность? Ответьте только - "да" или "нет".


- Да, - сказал Илья, уже почти уверенный, что мы спасены.


- Очень хорошо. В таком случае, вы получите аудиенцию у директора Института. Что у вас с лицом, кстати? Вы что, были в милиции?


- Нет, это я...


- Нет-нет, не надо подробностей. Вы все расскажете директору. Я смотрю, вы совсем засыпаете. Процедуру мы пока отложим. Придите в себя, помойтесь, переоденьтесь, поешьте. После этого вас доставят к директору. Ну что, все пока, товарищи?


- У него как-то странно глаза двигаются, - сказал Кириенко.


- И про это тоже расскажет. Борис Николаевич сам примет решение, что нам с уважаемым Ильей Евгеньевичем делать. Если что, завтра в это же время встречаемся здесь же, приглашение будет послано. Спасибо всем, пойдемте по рабочим местам, товарищи. Ваши частные затраты на отклонение от сегодняшнего мероприятия попрошу списать на мой особый кредит.


Тут я отключился...


... Кто-то тряс нас за плечо. Еще до того, как придти в себя, я почувствовал страшную головную боль. Э, если нас и дальше в этом ДеПро станут так нещадно травить, мы вряд ли дотянем до конца света. Что это такое, в конце концов, то один укол, то другой, то газ какой-то! Какой хоть сегодня день? Или ночь? Или мне все это приснилось?


Нет, не приснилось. Огромный детина с идеально бандитской рожей, нежно улыбаясь, сотрясал своей лапищей наше хилое интеллигентское плечо. Что интересно, на плече висела не в полосатая обоссанная роба, а в некое подобие формы цвета хаки. Это что ж получается, нас во сне обмыли и переодели? Так может, еще и накормили, как рекомендовал заботливый Владимир Владимирович?


"Вставай, проклятьем заклейменный, - пробормотал внутри меня Илья. - Нас ждут великие дела в лице самого директора Бориса Николаевича, кажись, Ельцина."


Нет, еще пока не накормили. Легкий завтрак ожидал на столе. Прием его осложнился тремя обстоятельствами. Первым из них выступили наручники, довольно милосердно, но надежно защелкнутые на руках спереди (не сзади - уже хорошо). Вторым стал нежный верзила, буквально с материнской любовью, сложив свои лапищи под брюхом, наблюдающий за нашими мучительными передвижениями между койкой, унитазом, умывальником, и столом: он почти целиком заполнил собой камеру, и все маршруты передвижения принимали в его присутствии сложную выпуклую форму. Я вспомнил Шкафчика и решил про себя, что ДеПро покруче будет, чем палычевская банда.


Третье обстоятельство нервировало много больше двух прочих: скромно примостившийся в единственном свободном уголке камеры молчащий Боря Моисеев, с двумя подвешенными под мышками расстегнутыми кобурами, из которых торчали готовые к выхватыванию ребристые рукоятки "макаровых". Мне отчетливо привиделось, как ложатся одна в другую пули на бориной тренировке, но вместо "мишени ? 4 грудной с кругами зеленой" ложатся они на наш с Илюхой силуэт, единственный, без номера и кругов, бледный.


В этих нечеловеческих условиях мы без аппетита завершили выполнение рекомендаций Владимира Владимировича. Убедившись в этом и восторженно урча, детина натянул нам на голову накладку, какие используют избалованные комфортом западные (а теперь и наши) люди, ленящиеся сами держать глаза закрытыми во время сна. Потом взял нас за плечо и куда-то повлек.


Илья мысленно комментировал все эти события с предельно доступным ему сарказмом (но юмором при этом не блистал). По своему обыкновению, он быстро оклемался после несостоявшейся попытки нашего умерщвления, и теперь пребывал в приподнятом, несмотря на дикую головную боль, расположении духа. Чего не скажешь обо мне: я все никак не мог забыть напутственных слов Владимира Владимировича про возможность сегодняшней встречи на том же месте, в тот же час.


Влекли нас совсем недалече. Буквально несколько шагов от входа в камеру. Достигнув цели пешего путешествия, квазимодо, не прекращая счастливо бормотать, загрузил наше покорное тело в какое-то транспортное средство, лязгнул металлом, и снял с наших глаз повязку. Мы увидели себя в металлической клетке, в лишенном окон кузове небольшого фургончика. Снаружи клетки комфортно расположился в специальном кресле приветливый Боря Моисеев, так и не застегнувший кобур. Внешняя дверь ахнула с закладыванием ушей, милый мистер джекилл остался снаружи, явно расстроенный необходимостью потери визуального контакта с возлюбленным подопечным.


Фургон просел набок под тяжестью водителя, и мы тронулись, визжа троллейбусным электродвигателем, и как троллейбус же дергаясь на ускорениях. Ехали минут двадцать, часто останавливаясь и долго что-то пережидая.


Всю дорогу Боря с улыбкой разглядывал нас. Я решил быть столь же приветливым и любезным, но в голову не пришло ничего лучше комплимента весьма сомнительного качества:


- Борис, мне очень нравится ваше творчество.


Боря улыбнулся еще приветливее и положил ладонь на рукоять "макарова". Илюха внутренне ржал в голос и катался по полу.


Наконец, приехали. Фургон с облегчением принял горизонтальное положение, снаружи протопали тяжкие шаги, открылась внешняя дверь, высосав из внутреннего пространства не меньше полуатмосферы, и далее все произошло в обратном порядке: осчастливленный новой встречей с нами громозека натянул нам на голову накладку, выволок нас из фургона, куда-то оттранспортировал, и там, усадив нас на стул, привел обратно в зрячее состояние и снял наручники.


- Спасибо, Семен. Подождите Илью Евгеньевича за дверью, пожалуйста, - сказал Ельцин.


Тяжко вздохнув, Семен тихо прикрыл за собой дверь. Не в фургоне же, блин.


Я огляделся. Тот самый маленький кабинет без окон, который я видел в своем посмертном путешествии.


И вот только в этот момент я вдруг до конца осознал, что все, произошедшее со мной - реальность. Замкнулся огромный пройденный мной круг. Очистилось от шелухи ненужных, бессвязных событий очерченное им пространство. И внутри осталось только одно: наш с Ильей долг. Все-все оказалось правдой, значит, правдой оказалась и наша миссия. И наконец-то, пока еще слабо, но вполне различимо засветила надежда, что эта миссия - выполнима!


Во всяком случае, мы проникли внутрь ДеПро, перед нами сидел его директор, и, значит, мы достигли первого настоящего успеха, сделали первый шаг в правильном направлении. Теперь, с помощью специалистов этой мощнейшей организации, мы своротим горы!


Боря опять примостился в уголке кабинета, все также молча улыбаясь и все так же не застегивая кобур.


Ельцин проследил мой взгляд, и сказал:


- Не обращайте внимания на Бориса, Илья Евгеньевич. Он имеет полномочия высшей категории и его присутствие учтено в бюджете нашей встречи. Печальная необходимость.


Что интересно, говорил Ельцин почти без так любимых пародистами всех пошибов своих коронных интонаций. Хорошая, продуманная речь образованного человека.


- Ну что ж, здравствуйте, Илья Евгеньевич.


- Здравствуйте, Борис Николаевич.


- Очень приятно. Вы извините, пожалуйста, Илья Евгеньевич, за наши действия в отношении вас. К сожалению, наши действия законны и остаются в силе до настоящего момента. Всякий непосвященный, кто набирает сто и более ЧЖ, подлежит применению высшей меры структурной защиты. Вы набрали сто десять, почему, собственно, все это с вами и происходит. И мера уже была бы применена, если бы в своем льготном распространении информации, которое полагается каждому ликвидируемому, вы не сообщили нам сведений, позволяющих задуматься о ваших чрезвычайно высоких полномочиях. Ради таких случаев льготная минута и была, кстати, введена. Если вы сейчас подтвердите свои полномочия, вы станете посвященным.


- А если не подтвержу? - спросил я дрогнувшим голосом. "Идиот," - откомментировал Илья.


- Лучше уж подтвердите, Илья Евгеньевич. Вы вопросов пока не задавайте, пожалуйста. Сначала я проведу инструктаж, потом побеседуем, потом, если все будет хорошо, дадите подписку, и только тогда будете задавать вопросы. Если, конечно, посчитаете возможным.


"У них тут каждый кусок информации на вес золота и на учете, понял? - пояснил мне Илья, очевидно, успевающий осмысливать происходящее. - Особенно вопросы. И ответы. Слушай и не вякай. Даже головой не кивай. Помни про Борины пушки."


- Итак, - продолжил Ельцин. - На нашу с вами встречу, Илья Евгеньевич, выделен чрезвычайно высокий бюджет, пятьдесят ЧЖ. Ибо во встрече принимают участие два посвященных с высшими полномочиями и один непосвященный с пока неустановленными, но, как ожидается, весьма высокими полномочиями. Инструктаж состоит в разъяснении посвящаемому физического смысла единицы измерения деструктурности, называемой "ЧЖ". Сразу оговорюсь: не рекомендовал бы вам, Илья Евгеньевич, как тут у нас, было дело, повадились некоторые слишком умные черные юмористы, употреблять жаргонизм "чижики". Он вышел их употребления естественным образом, и весьма быстро, сразу, как только появился. И не удивительно, ведь аббревиатура "ЧЖ" - это сокращение от словосочетания "человеческая жизнь". Дело вот в чем. Любое информационное событие, связанное с участием людей, как-то: наша беседа, съезд партии, футбольный матч, телевизионная передача и так далее, с точки зрения Полной теории информации может быть оценена двумя показателями: значением структурности и значением деструктурности. Про значение структурности говорить особо нечего: это просто объем информации в рассматриваемом событии, так сказать, полезная часть события. А вот значение деструктурности - это то, из-за чего существует Институт деструктурирующих процессов имени Феликса Эдмундовича Дзержинского, сокращенно - "ДеПро", директором которого я являюсь в настоящий момент, и где проходит наша беседа. Деструктурность - это вредная составляющая информационного события, наносящая ущерб человечеству. Каков конкретно будет этот ущерб, заранее, в момент самого события, никто не знает. Ущерб проявляется в самых неожиданных местах и в самой неожиданной форме. Когда-то, на заре Полной теории информации, в Институте велись работы в надежде выявить связь событий с формой реализации деструктурного ущерба от них. Но было доказано, что такая связь противоречила бы принципам термодинамики. В этом, между прочим, состоит первое фундаментальное свойство деструктурирующих процессов: информационное событие влечет информационно ортогональный ему деструктурный ущерб. В отличие от полезного структурного результата, который, как вы понимаете, всегда сингонален событию. Итак, имея в своем распоряжении собственно событие, мы принципиально можем оценивать только объем деструктурного ущерба, но не его форму. Для оценки этого объема разработаны методики, высокая точность которых подтверждена практикой. Значение зависит от многих параметров: полномочий участников события, специфики циркулирующей в событии информации, ее объема, плотности ее потока... Как бы там ни было, суть любой такой методики только одна: свести все несравнимое разнообразие вариантов ущерба от различных информационных событий к одной универсальной сравнимой величине. Эта величина измеряется в человеческих жизнях. К примеру, данная наша встреча оценена в пятьдесят ЧЖ, что означает следующее: суммарный ущерб от нее эквивалентен немедленной по ее окончании гибели пятидесяти человек. Например, в результате крушения самолета. Правда, на борту этого самолета должно быть не пятьдесят человек, а несколько меньше. Ведь суммарный ущерб от крушения самолета включает и страдания родственников погибших, и разрушение материальных ценностей, и ущерб тех людей, которые в дальнейшем не смогут пользоваться этим самолетом. Круги ущерба от таких событий расходятся, постепенно затухая, весьма широко. Вот все это и учитывают методики расчета деструктурности, переводя все перечисленные варианты ущерба в единую числовую величину, выраженную в единицах ЧЖ. Конечно, вряд ли сразу по окончании нашей встречи упадет самолет. Скорее всего, ущерб попросту размажется по популяции. Например, вдвое сократится срок дожития у ста человек. Или на четверть - у двухсот. Если вам что-то непонятно, Илья Евгеньевич, вы можете сейчас задать вопрос.


"Молчи, даже не моргай," - успел сказать Илья.


Ельцин немного подождал. Потом продолжил чуть встревоженным тоном:


- Я боюсь, Илья Евгеньевич, мы недооценили уровень ваших полномочий и бюджет нашей встречи. Ну что ж, пока ничего предпринимать не будем. Пойдем далее. Все лица, посвященные в физический смысл ЧЖ, являются сотрудниками Института, и так и называются: "посвященные". Все остальные, соответственно - "непосвященные". Посвященные ранжируются по уровню полномочий, который выражается в объеме ущерба, разрешенного к принесению данным сотрудником в учетный срок. К сожалению, уровень полномочий сам влияет на объем приносимого ущерба: сотрудник с вдвое более высоким уровнем полномочий, участвующий в том же самом информационном событии, приносит в два раза больший ущерб. Поэтому мы делаем все, чтобы свести к минимуму количество полномочных сотрудников и качество их полномочий. Вы заметите, что чиновников в Институте очень мало, основная масса наших людей - это прекрасные специалисты, однако, ограниченные в своих полномочиях. Расчетом уровней полномочий и показателей деструктурности информационных событий занимается у нас Департамент специальных бюджетов. Каждому сотруднику, с учетом его уровня полномочий, функциональных обязанностей и плана работы, на каждый учетный период выделяется определенный бюджет расхода деструктурности, выраженный в ЧЖ. При превышении личного бюджета, если не возникает каких-то специальных обстоятельств, сотрудник до конца учетного периода переводится на положение, исключающее дальнейший расход им ЧЖ. В особо тяжелых случаях принимаются специальные решения. Вот, собственно, и весь инструктаж. Как вы понимаете, необходимость постоянного учета ЧЖ, а точнее, выраженное через учет ЧЖ постоянное сознание сотрудниками Института своей высочайшей ответственности за реальные события, уносящие человеческие жизни, накладывает на людей и образ их существования весьма значительные особенности. Некоторые из них вы могли уже наблюдать. Сейчас, с учетом полученных новых знаний, вы можете переосмыслить виденное и понять многие, как вам на первый взгляд показалось, странности. И, соответственно, сделать некоторые полезные выводы лично для себя. Ну а теперь, если у вас больше нет вопросов, я хотел бы перейти к определению уровня ваших полномочий. Процедура будет очень простой. Прямо сейчас, не сходя с места, обдумайте рассказанное мной вам, виденное вами здесь, собственные знания и обстоятельства, и постарайтесь сообщить мне информацию, какую посчитаете нужным, о себе лично, либо иную известную вам, которая помогла бы нам установить ваш уровень компетентности. Постарайтесь, чтобы наша оценка оказалась близка к реальной, в противном случае вам в дальнейшем придется столкнуться с некоторыми трудностями. Если оценка окажется намного ниже реальной, то вы рискуете вообще не получить посвящения и, значит, вернуться к процедуре высшей меры структурной защиты. Либо, получив посвящение, будете быстро исчерпывать свой бюджет, и большую часть времени проводить в изоляции от реальности. Если же мы сильно переоценим ваши полномочия, вы будете получать доступ к событиям, не соответствующим вашей компетенции, а, как говорится, много будешь знать - скоро состаришься. Со всеми вытекающими, так сказать. Ну что ж, думайте и говорите. Надеюсь, не надо повторять, что время у нас не бесконечно. Я готов вас слушать.


Ельцин замолчал.


У меня в башке весело звенела полная пустота. Я понимал, что наговоренное директором института имеет самое прямое отношение и к кино, которое крутил мне Саваоф, и к тому, что он мне рассказывал, и к нашей с Ильей триединой (точнее, теперь уже двуединой) задаче. Но сейчас, в минуту, когда решалась наша судьба, собрать осколки многих истин в единый сюжет, вычленить в нем главное, и выдать его в ожидаемой Ельциным компактной форме оказалось для меня совершенно непосильно.


"Не дрейфь, брат. Прорвемся. Слушай меня и будь на подхвате. Подскажешь, если что," - сказал Илюха. И продолжил:


- Уважаемый Борис Николаевич. В подтверждение своих высоких полномочий, имею сообщить вам следующее. Обнаружение деструктурирующих процессов датируется концом десятых годов и связано с деятельностью ВЧК по учету результатов продразверстки, о чем Дзержинский доложил лично Ленину на тайной встрече, состоявшейся в Кремле, на склоне холма в районе Архангельского сбора, в ноябре двадцать первого года. Организатором ДеПро является Иосиф Виссарионович Сталин. Действительным организатором ГУЛАГа является Новиков. Алла Пугачева ведет социологические исследования в области ДП, а ваша дочь Татьяна занимается практической реализацией блокирующих проектов на их основании. Чубайс преподает историю в школе ДеПро. Несколько дней назад у вас был Велихов, предлагал строить АЭС на полюсах и на Луне. Ленин похоронен на сельском кладбище.


Ельцин очумело смотрел на нас, наощупь шаря левой рукой по интеркому в поисках какой-то важной кнопки.


С той стороны, где сидел Боря Моисеев, послышалось тихое шевеление. Ой, не переборщил ли Илюха?


- Но это еще не все, Борис Николаевич, это пока все - мелочи. Сейчас, пока Боря раздумывает, стрелять или еще погодить, я вам скажу то, что заставит вас подать в отставку или даже покончить с собой, если Боря все-таки успеет выстрелить. Слушайте же. Вы не рассказали мне об одной особенности оценки деструктурности, которая приводит в ужас ваш Департамент специальных бюджетов и весь ваш Институт.


Ельцин предостерегающе поднял обе руки в направлении Бориса. Похоже, если бы не этот его жест, мы бы уже валялись на полу с двумя пулями в черепе. Ни у меня, ни у Ильи не хватило сил повернуть голову в сторону своей смерти. Я лишь чувствовал волну страшного напряжения, исходящую от спецсотрудника, уполномоченного немедленно уничтожать лиц, чьи действия переходили все мыслимые пороги расхода ЧЖ.


- Говорите, Илья, вы успеете сказать все, что считаете нужным, чего бы мне это ни стоило. Даю слово чести.


- Оценки деструктурности плывут, Борис Николаевич, вот чего вы мне не рассказали. И с каждым днем все быстрее. И, экстраполировав это ускорение, вы видите, что в две тысячи двенадцатом году все полетит в тартарары. И вы не знаете, почему так. А я - знаю. И знаю дату коллапса с точностью до секунды. И знаю, что нам всем надо делать. И знаю, в чем истинная цель существования ДеПро. Вот. А теперь пусть Боря стреляет.


Илья закрыл наши глаза и стал ждать. Ждал и я. В кабинете висела тишина.


"Ельцин Моисеевым не рулит, Виталя, ты понял? - тихо сказал мне Илья. - Тот сам решает, стрелять или нет. По идее, он нас должен был уже замочить. В принципе, наверное, он и Ельцина замочить имеет право. Вся надежда на то, что он тоже человек, а не робот."


Предположение Ильи тут же подтвердилось. Ельцин попросил почти жалобно:


- Борис, прошу, подождите еще минутку. Я сейчас все улажу.


И, наконец, нащупав нужную кнопку на интеркоме, уже совсем другим, уверенным тоном руководителя:


- Контролер! Вы все слышали? Быстро мне переоценку!


Илья открыл глаза. Обстановка пока не разрядилась. Ельцин, говоря в интерком, так и сидел, держа правую руку поднятой в предостерегающем жесте в направлении Бориса. Из интеркома тотчас же донеслось:


- Только грубая пока, Борис Николаевич! От ста до двухсот за набор защищаемых данных и тысяча - за информацию о Черном пределе!


- Ну вы сам-то попридержите язык-то! Распустились там, понимаешь! И так уже сегодня дров наломали! Так что получается, пятьдесят плюс двести плюс тысяча - это тысяча двести пятьдесят, да? Это на всех троих, да?


- Да, Борис Николаевич. Но это очень грубо. На полный расчет требуется полчаса.


- Так, понятно. Черт с ним, с полным. Заявляю о переоценке встречи до тысячи пятисот ЧЖ. Исполняйте.


Было слышно, как контролер стучит клавиатурой. Однако он почти сразу же прервал стук:


- У вас большой недобор, Борис Николаевич. Больше пятисот.


- Занимайте!


- У кого, Борис Николаевич?


- У Татьяны забирайте все!


- У нее тоже не хватит. До контрольного срока еще почти две недели.


- Я знаю, сколько до контрольного срока! Забирайте, я сказал! Пусть отдохнет пару недель. Еще у кого там можно занять?


- У Путина, Борис Николаевич? У него большой резерв.


- Так. Запишите и доложите начальнику смены! С сегодняшнего дня, с этого момента, я запрещаю любые непрямые расходы бюджета Путина. И перевести его на накопительную схему!


- Есть, Борис Николаевич. Но для перевода на накопительную нужно решение Совета.


- Завтра будет вам решение. Начинайте формировать бюджет на малый Большой Совет. Завтра с двадцати до двадцати трех.


Со стороны Бори Моисеева почувствовалось какое-то неуверенное шевеление. Контролер, постучав клавишами, сообщил:


- Борис Николаевич, у Моисеева завтра концерт в это время.


- Отменит. Придумает какой-нибудь звездный каприз. Придумаете же, Борис?


Снова почувствовалось неуверенное шевеление.


- Придумает! И чтоб были все члены! Заседание чрезвычайное, уважительные причины не рассматриваются. Понятно?


- Есть, Борис Николаевич!


- Так, что там у нас с моим балансом получается? Нашли еще кого-нибудь?


- У Немцова можно взять, у Жириновского, у Тарпищева, у Грачева, у Киркорова.


- Отлично, вот и берите у всех понемножку. У Немцова и Жириновского можно по полной, пусть тоже отдохнут.


Контролер еще немного постучал клавишами и, наконец, к всеобщему облегчению доложил:


- Бюджет встречи переоценен до тысячи пятисот ЧЖ!


- Спасибо. Будьте внимательны, встреча еще не окончилась, - сказал ему Ельцин, отключил интерком и, по-прежнему не опуская предупреждающей руки, поверх нее посмотрел на Борю.


У того, по-видимому, имелись какие-то свои соображения насчет происходящего. Возможно, он ждал информации от какого-то своего, сверхсекретного расчетчика ЧЖ. Томительно тянулись секунды.


Наконец, аккуратно клацнули снимаемые с боевого взвода курки. Патроны из патронников Боря, похоже, никогда не извлекал. Точнее, извлекал, но только раздельно: пуля - через ствол, гильза - через выбрасыватель.


Ельцин опустил руку и облегченно откинулся в своем кресле. Я медленно-медленно вытер пот со лба рукавом своей робы.


"Круто, да? - съехидничал Илья. - Это тебе не американские горки, тут и взвизгнуть не успеешь."


"Дубина ты! А без дешевых трюков никак нельзя?"


"Нет, Виталя. Терпи. Рискуем предельно, но иначе они нам не поверят. Мы ж им еще вообще ничего не рассказали. Они же все еще верят в свою религию, и надеются как-то обойти Черный предел. А мы должны их веру и надежду разрушить, понял? Разрушить веру и надежду! Оставить только любовь. Чтобы любовь подвигла их совершить страшное."


- Я вас не поздравляю, Илья Евгеньевич, - прервал тишину Ельцин. - Не с чем. Вы подтвердили свои полномочия. Подозреваю, что у вас уровень будет выше моего. Искренне сочувствую. Вот, возьмите лист и ручку.


- Нужны два листа и две ручки, Борис Николаевич, - ответил Илья тоном человека, полномочия которого выше полномочий директора Института.


Брови Ельцина поползли вверх, но он, поковырявшись в своем письменном приборе, выполнил затребованное.


Мы с Ильей взяли по ручке и по листу бумаги, каждый под свою руку. Писать одной рукой, конечно, неудобно, особенно левой, но зрелище стоит того. Надеюсь, этот фокус не станет сильно нервировать Борю.


- Пишите, - сказал Ельцин, решив, что мы готовы: - "Принимаю долг посвященного." И ниже - роспись. Все.


Мы написали и расписались.


Ельцин забрал обе бумажки, внимательно прочитал обе, и сунул в шредер, стоящий на тумбочке возле стола. Машинка, шипя, превратила наши листки в рубленую соломку.


- Это обязательство, дорогие друзья, моральное, - пояснил он свои действия. - Вы его дали сами себе. Институт обошелся бы и без него. У Института достаточно сил и средств, чтобы организовать работу своих сотрудников без каких-либо подписок. Правильно ли я понимаю, Илья Евгеньевич, что вы представляете собой раздвоенную личность?


- Не совсем, Борис Николаевич, - ответил Илья. - С психикой у меня все в порядке. В моем теле действительно живет вторая личность, интеллектуально независимая от меня. Вот уже несколько месяцев, с начала сентября, точнее. Это мой названый брат, Виталий. Мы научились делить некоторые функции тела между собой. Например, мы можем вдвоем независимо и одновременно работать на двух компьютерах.


- А, понимаю. И глазами тоже по отдельности пользуетесь, да?


- Совершенно верно.


- А, ну да. Зрелище, надо сказать, неприятное.


- Мы знаем. Но мы способны вести себя внешне и как обычный человек.


- А что все-таки у вас с лицом? Вас кто-нибудь бил?


- Нет. Подрались. Когда поняли, что до Института не можем добраться.


- Забавно. Ну что ж, пусть будет так. Завтра все расскажете на Совете подробно. Все, что знаете. Есть ощущение, что с вашим появлением нас ждут большие перемены. Я бы сказал, давно ожидаемые перемены. Надеюсь, что это так. До заседания контактов у вас ни с кем не будет. За вами закрепляется Семен, он проследит. С ним тоже не пытайтесь общаться, он глухонемой и очень ответственный специалист. Да и вообще, вслух не особо говорите, контролеры - тоже люди со своим ограниченным бюджетом. Впрочем, вы и сами все понимаете, вы же подписку дали. Все, большое спасибо. До завтра, Илья Евгеньевич.


Подошел Борис, на ходу ставя "макаровы" на предохранители и застегивая кобуры. Светло улыбаясь, от души пожал руку и исчез за дверью. Ельцин тоже пожал руку и занялся своими бумагами. Появился Семен, вывел нас из кабинета, провел через маленькую приемную, в которой на месте секретаря сидела, с фантастической скоростью набирая текст на компьютере и не подняв головы при нашем появлении, Ирина Аллегрова. Наш электрофургон стоял на маленькой парковке прямо у двери приемной. Он и в самом деле напоминал троллейбус, со штангами токосъемников на крыше. Мы сели на место рядом с водителем, Семен взгромоздился за руль, и мы поехали по туннелям подземного города.


Теперь стало понятно, почему так часто мы останавливались на пути сюда. Транспорт в подземном городе весь работал на электричестве, и при его движении приходилось учитывать занятость токоведущих проводов. Время от времени образовывались маленькие пробки, особенно на пересечениях туннелей и в местах, где отсутствовали обгонные пары.


Все без исключения машины имели сильно тонированные стекла, а для пешеходов в туннелях вообще попросту не нашлось бы места, так что за все время пути мы не увидели ни одного живого человека.


Освещение в туннелях почти везде отсутствовало - светились лишь немногочисленные дорожные указатели, да фары машин.


В этот раз мы ехали несколько дольше - около часа. И приехали в какой-то, по всей видимости, жилой, район. Фургон свернул в длинный коридор, отличающийся от транспортных туннелей только наличием рядов пронумерованных дверей по обоим бокам, да тусклым верхним освещением. Подкатив к двери со странным номером 4606-924-483, Семен проворно для своей комплекции выскочил из машины и распахнул ее перед нами, слегка склонив необъятный торс, как вышколенный английский дворецкий. За дверью обнаружился маленький тамбур, меблированный тумбочкой, раскладным стулом и телевизором. Не успели мы оглядеться, как Семен распахнул вторую дверь, ведущую во внутреннее помещение. И стоило нам войти в нее, как дверь за нами захлопнулась все с той же характерной для Семена энергией, и щелкнул запираемый снаружи замок.


Вот так вот.


"Ну что ж, назвался хомяком - полезай в клетку," - прокомментировал мой впавший в хроническое резонерство компаньон.


"Спасибо, что не в колесо."


"Думаю, брат, что и в колесо тоже."


Клетка, как и ожидалось, оказалась маленькой двухкомнатной квартиркой с дешевенькой, но вполне сносной и достаточно удобной стандартной меблировкой, напомнившей какую-нибудь провинциальную гостиницу где-нибудь в Ярославле или Астрахани. Очевидно, до нас в этой квартирке никто не жил, пахло свежей краской и новой мебелью. В кухоньке, совмещенной с гостиной, сыто урчал набитый продуктами холодильник. Телевизор показывал все те же десяток московских каналов. Никакого специального канала типа "Вести ДеПро" или "ДеПроВидение", как и следовало ожидать, не обнаружилось. Вещание такого канала обошлось бы человечеству в сотни тысяч ЧЖ. Сколько времени предстояло нам провести в этой квартирке, каковы будут условия нашей работы в Институте, не станет ли Институт не помощником, а противником в решении задачи Саваофа - все это предстояло выяснить завтра, на малом Большом Совете.


Водки не нашлось ни в холодильнике, ни в тумбочках, ни в серванте, ни в баре, ни в шкафчиках кухонного гарнитура, ни под кроватью. Зато у входной двери нашлась кнопка, обычная кнопка, какими комплектуются дешевые дверные звонки. Она очень смешно смотрелась с внутренней стороны двери. На нее мы и надавили в надежде, что снаружи отопрет дверь некто, держащий в руках серебряный поднос с запотевши хрустальным графинчиком.


Щелкнул замок, и дверь маханула в сторону при живейшем участии Семена, с которого прямо сейчас, не сходя с места, можно было ваять бессмертную скульптурную композицию "чего изволите". Свет любви, исходящий от нашего то ли слуги, то ли тюремщика, побуждал жмуриться и отгораживаться ладонью. Любовь смешалась с неизбывной скорбью, как только он разобрал по нашей артикуляции и манипуляциям рук (Илья почему-то вздумал демонстрировать процесс эксплуатации штопора) слово "водка".


- Алкоголь запрещен, - ответствовал страж особой речью глухонемого и печально ахнул дверью, чуть не расквасив нам нос. Замок щелкнул в обратную сторону.


"Вот так вот! Не будешь подписывать что ни попадя!" - резюмировал Илья.


Мы разочарованно потащились на кухню хлебать чай с бутербродами с сырокопченой колбасой.


Хорошо хоть наконец-то при помощи телевизора удалось сориентироваться во времени. Четверг не торопясь взбирался на декретную полуденную горку. Получалось, что из своей квартиры в Хамовниках мы выползли три дня назад. Что-то там сейчас происходит? Да, наверное, ничего. Как оставили ее в запертом состоянии, разгромленной, так и стоит, запертая.


...Сутки и несколько часов до Совета прошли в спорах и планах. Мы спали, ели, мылись, ругались, опять ели, опять спали, трепали нервы исполненному обожания Семену уговорами добежать до ближайшего угла или поспрашивать у таксистов, пытались набрасывать какие-то документы на обнаруженном в спальне ноутбуке, прикованном к кольцу в стене стальной цепочкой, пытались открутить эту цепочку... На самом деле вся наша кипучая деятельность не являлась ничем иным, кроме как убийством времени. Ничего толкового в голову не приходило, да и не могло прийти по причине недостатка информации о Совете, его функциях и полномочиях, порядке проведения заседаний и процедуре принятия решений, ну и о составе, наконец. Хотя бы численном...


... Малый Большой Совет Института составляли тринадцать человек. Ельцин, председатель Совета и директор Института. Заместители директора: Путин, Гайдар, Тарпищев, Ходорковский, Хасбулатов. Директора ведущих департаментов - Пугачева, Кириенко, Черномырдин, Пелевин, Аполлонов-Григорьев, Березовский, Акопян.


Заседали в небольшом неуютном зале, отделанном панелями ДСП, оклеенными пластиком "под орех", с полудохлым фикусом в углу. Гудела вентиляция. Пара обшарпанных столов, помнивших, видимо, еще заседания, проводившиеся основателем ДеПро, пристыкованные друг к другу буквой "Т", способные поместить раза в два больше народу, были завалены бумагами и заставлены ноутбуками.


И, конечно, в тихом уголке возле фикуса примостился улыбающийся сразу всем Боря Моисеев с двумя расстегнутыми кобурами под мышками.


Нас пригласили не сразу. Почти час пришлось ждать в маленьком предбаннике конференц-зала, всю обстановку которого составляли только ряд сколоченных вместе древних жестких стульев, да тумбочка с канцелярским до челюстной судороги позеленелым графинно-стаканным комплектом (пить из которого я не стал бы даже по личной просьбе Бори Моисеева), да излучающий почтение и заботу Семен, готовый, плача, удушить нас голыми руками, попробуй мы предпринять что-нибудь несанкционированное.


- Ну вот, товарищи, - сказал Ельцин, когда Амаяк Акопян зазвал нас, наконец, в зал, - прошу любить и жаловать, наш новый сотрудник с чрезвычайным уровнем полномочий, о котором я вам рассказал. Илья Евгеньевич и Виталий Витальевич в одном лице. Сейчас они нам расскажут, как и обещали, все, над чем мы так долго и малоуспешно бьемся и ради чего столько лет несем жертвы.


В последних словах Ельцина мне послышался некий сарказм. Ох, нехорошо...


- Проходите, товарищи, к трибуне. Вот, если нужна, доска, вот мел. Прошу вас, начинайте. Кто из вас будет докладывать?


- Я, Борис Николаевич. Илья. На самом деле мой доклад будет во многом пересказом личного опыта Виталия, но мы решили, что я изложу материал более системно, опуская второстепенные детали, которые были важны для инициирования нашей с ним миссии, но сейчас уже интересные только с исторической точки зрения.


И Илья толково, по порядку, рассказал все, о чем мы договорились. Мы решили, что Совет надо подводить к задаче Саваофа очень постепенно. Если бахнуть им сразу, что мы должны уничтожить человечество, договорить нам не дадут. Боря вчера очень мило жал нам руку, но не исключено, что при этом он выглядывал наиболее привлекательное местечко на нашем черепе.


Поэтому сначала Илья рассказал в весьма высоконаучных терминах об Информационном Континууме и истинной природе Вселенной. Законный интерес, откуда ему все это известно, он обставлял аккуратными ссылочками на последующее изложение. Этот раздел доклада вызвал у слушателей неподдельный энтузиазм. Похоже, он стыковался с Полной теорией информации, эксперты в которой здесь собрались, не хуже, чем Африка с Южной Америкой. Что-то пытался возразить по поводу черных дыр юный директор Департамента фундаментальных исследований Аполлонов-Григорьев, но Илье даже не дали ему ответить, навалившись на зардевшегося новоиспеченного доктора наук всем заматерелым научно-административным весом Совета. Особое благорасположение ученых мужей и дамы вызвало изложение Ильей нового взгляда на "проблему Окадо", фундаментально подтверждающего концепцию Информационного Континуума. Тут мы оба испытали распирающую гордость (ведь "проблема Окадо" была разрешена нами без помощи Саваофа), когда пара-тройка академиков, вникнув в сказанное, ухнула в исчерчивание и исписывание листов бумаги, споры с выкриками и восторженные вопли, и это рисковало продолжаться долго, если бы не Ельцин, прикрикнувший на расшалившихся яйцеголовых.


Затем, заняв в умах слушателей прочный плацдарм, покоящийся на материализме, научности и объективизме, Илья перешел на куда более зыбкую почву, вскармливающую субъективную составляющую мироздания. Было рассказано об истории моего расстрела, посмертного путешествия (Алла Борисовна сказала: "ах, негодяй!") и знакомства с Саваофом. Илья старался быть в этой части рассказа академически сух, будто при прочтении квартального отчета, дабы не произвести на аудиторию впечатления вялотекущего бреда. Тут ему сильно помогли обратные ссылки на уже изложенную и одобренную природу Вселенной, которыми он затаптывал ростки скептицизма, начавшие было пробиваться сквозь асфальт первой части доклада.


Здесь оживились гуманитарии. Алла Борисовна долго и тщательно расспрашивала о внешности героев рассказа - Саваофа, Христа, Дзержинского, Ленина, всех прочих мной виденных. Особо расспросила о своем муже. В конце, не имея к чему придраться, развела руками: "Ну, не знаю...".


Виктор Пелевин поинтересовался, не употреблял ли кто-нибудь из нас какие-либо активные препараты.


Акопян попытался построить комбинации обстоятельств, при которых мы могли бы получить всю предъявленную нами совокупность защищаемых сведений, не будучи посвященными. Ни один из вариантов, по общему признанию, не выдерживал не то что критики, а даже оглашения вслух.


Егор Гайдар попробовал запутать Илью в хронологии событий. Запутались они оба, слегка попинали друг друга, но в итоге пришли к выводу, что все изложенное похоже на правду.


В общем, вторая часть доклада прошла если и не "на ура", как первая, то оставила у слушателей стойкое ощущение логичности. Илья внутренне ликовал и предвкушал дальнейший ход событий.


Две девушки в фартучках (специально для поклонников Стругацких: и не только!) принесли чай, кофе и бутерброды. Все отвлеклись на пережевывание и обдумывание. Пока девушки суетились меж столпов, в помещении между стенами носились только стук каблучков, хлюпающие и жевательные звуки. Все берегли ЧЖ.


После перерыва Илья пошел ва-банк:


- А теперь о самом главном: о Черном пределе.


Расслабившиеся в процессе пищеварения слушатели вздрогнули разом, как будто на исторический стол наискось, с визгом, лег хлыст палача. Правая рука Бори Моисеева заметно дернулась. Ах, у него, оказывается, даже рефлекс имеется! Это ж сколько добра человечеству надо принести, чтобы такой выработался?


Илья блистал ораторским искусством. Тоном, похожим на удары кувалды, он вколачивал в мозги слушателей одну истину за другой, и у них не оставалось никаких надежд на возражения. Становилось ясно, что до сих пор Черный предел был в ДеПро понятием скорее сакральным, чем научным. До сего дня никто из них не понимал и в принципе не мог понять, не зная фактов из первых двух частей доклада, почему в 2012 году сойдутся все мировые линии. Они боялись, попросту боялись даже обсуждать эту тему, не то что как-то ее изучать. Мне почему-то вспомнились детские страшилки про черного альпиниста и белого спелеолога, которыми нас пугали в лагере пионервожатые, отягощенные туристическим опытом. Высшие чины ДеПро относились к Черному пределу как мы тогда, в детстве, к этим байкам: вздрагивали при случайном воспоминании и старались отогнать мысли о нем.


И вот сейчас Илья простыми, ясными словами рассказывал им, что Черный предел - это не миф и не магический барьер, а совершенно реальный, научно обоснованный и, самое страшное, фундаментально непреодолимый факт. Глобальная переменная в рекурсивном развитии Вселенной собственной персоной разъясняла им причину всех их бед. В финале своей речи, не имевшей, я уверен, прецедентов в истории человечества по силе воздействия на слушателей, Илья, совсем зарвавшись, предложил провести простой эксперимент: пусть-де уважаемый Боря Моисеев не пожалеет пары пуль для докладчика, дабы все присутствующие могли разом наблюдать, как с нашей смертью мгновенно исчезнет все сущее и они вместе с ним. Вся аудитория мрачно воззрилась на Моисеева. Впечатлительный, как оказалось, Боря, привыкший находиться вне центра внимания, в ужасе спрятал свои руки за спину, словно боясь, что они сами, без его ведома, совершат желаемую Илюхой глупость.


И вот, наконец, подошла пора для четвертой части доклада. Члены Совета сидели в своих креслах молча, съежившись, и ждали, что скажет Илья, как поверженные гладиаторы когда-то ждали последнего удара милосердия от победителей, с тоской озирая трибуны Колизея, ощетинившиеся опущенными вниз пальцами жирной и гнилой римской знати.


Илья подождал, пока хоть кто-нибудь подаст признаки жизни. По идее, их следовало ожидать от Бориса Николаевича: все-таки директор. Но первым заговорил Путин, меньше всех поддавшийся воцарившемуся унынию:


- Так. И что вы имеете нам сказать по существу, Илья Евгеньевич? Пока, я так понимаю, все сказанное было лишь подводкой к главной теме. Талантливо, не скрою, и поздравляю. Аргументированно. Похоже на правду. Наверное, в целом полезно для нашего Института. Но предмета для выработки каких-либо управленческих решений нет. А малый Большой Совет, хотел бы напомнить, - это научно-административный орган, мы вырабатываем управленческие решения, определяющие деятельность Института.


Так. Расклад сил начинает вырисовываться. Илюхины ужастики на Путина (по крайней мере), магического действия не возымели. Путин поверит не словам, а реальным доказательствам их справедливости, которые еще только предстоит получить независимо от нас, силами самого Института. Ну что ж, это, наверное, самая правильная позиция. Было бы глупо надеяться, что Институт вот прямо сейчас, после беседы с нами, все бросит и начнет уничтожать человечество.


Примерно это самое Илья и сказал. Ну и описал задачу, поставленную Саваофом. Сделать так, чтобы в момент схлопывания Вселенной ни один генетически обусловленный индивид не оказался в живых, дабы не стать фатальным для рекурсии глобалом в следующей реализации. Для чего следует тщательно уничтожить все человечество до каждой особи включительно, оставив в живых только Распределенный Интеллект, существующий в Интернете. Что интеллектуально и физически под силу только такой мощной организации, каковой является ДеПро. Фух. Все.


Слушая ответ, Путин все больше мрачнел. Он собрал морщинки над переносицей, и сидел, навалившись на стол, опустив глаза и рисуя каракули на листе бумаги. Когда стало ясно, что никто из Совета не имеет что сказать по поводу выложенной Ильей полностью открытой колоды, и все ждут, что скажет Путин, он сказал:


- Ну, так. Вы, товарищи Илья и Виталий, посидите, пожалуйста, снаружи. Извините. Наверное, придется подождать. А мы тут пока поговорим. Борис Николаевич, сколько мы уже сегодня наговорили?


Ельцин нажал кнопку интеркома:


- Контролер, что там у нас?


Голос контролера выдавал душевное смятение:


- Тридцать семь тысяч ЧЖ, Борис Николаевич.


Ельцин тяжело вздохнул:


- Вот, товарищи. Видите, какие дела происходят. Когда такое было, чтобы мы бюджет по факту рассчитывали?


Уже закрывая за собой дверь, мы услышали ответ Пугачевой:


- Анатолий рассказывал, что последний раз во время войны, Борис Николаевич.


... Ждать пришлось долго и мучительно. Держась за сердце, безмолвно тосковал Семен, наблюдая наше хождение взад-вперед по предбаннику. Через двойные двери, обитые дерматином, не доносилось ни звука. Прошел плановый срок окончания заседания, а оно все продолжалось. Приближалась полночь.


Наконец, дверь открылась, из зала пахнуло, как из студенческой аудитории после лекции, и народ стал по одному и парочками расходиться. Уходили, пожимая нам руки, не говоря ни слова. Последней вышла Алла Борисовна, тоже пожала руку, ободряюще улыбнулась: "Вы молодцы, ребята. Заходите, вас ждут".


В зале остались только Ельцин, Путин, и все так же сидящий в углу Боря Моисеев.


- Присаживайтесь, товарищи, - указал Ельцин на кресло, на котором до этого сидел Гайдар. - Ну, вот, значит, как. Совет, значит, принял такое решение. Все рассказанное вами весьма похоже на правду, но подлежит проверке. Слов, как вы сами понимаете, недостаточно, чтобы принимать такие беспрецедентные решения, о которых вы нам тут говорили. На проверку мы отводим практически весь тысяча девятьсот девяносто девятый год. За это время мы должны проделать следующую работу. Во-первых, имея новые полученные от вас знания, переоценить Черный предел и подтвердить его безусловность и фундаментальность. Это, собственно, и будет сама проверка. Если она пройдет успешно, то деятельность Института претерпит существенные изменения в самых своих основах. Можно будет ослабить контроль расхода ЧЖ, все равно и так всем погибать, и тогда у нас развяжутся руки для реализации остальной части плана. Вот. Во вторых, в наступающем году мы должны будем убедиться в наличии Распределенного Интеллекта. Тут нам понадобятся и ваши наработки. Есть у нас и кое-какие свои идеи на этот счет. В любом случае, без надежного подтверждения наличия РИ, вплоть до прямого контакта с ним, овчинка вообще не стоит выделки. Ну и в-третьих, за этот же самый год мы должны будем принять решение по технологии истребления человечества. Тут хотел бы обратить внимание, что надо постараться не привносить в эту тему никакие эмоции. Мы тут уже хорошо все это обсудили, думаю, будет достаточно. Вопрос чисто технологический, и точка. Эмоции строжайшим образом запрещены. Ну вот, собственно, и все по задачам. Полная организация всей работы по всем этим направлениям поручена Владимиру Владимировичу. У него, как нам всем показалось, самый взвешенный и рациональный взгляд на всю эту историю. Он освобождается от всех прочих обязанностей, ибо эта сейчас - самая важная. Вы будете находиться в его личном подчинении в должности эксперта высшей категории. Извините, ваши возможности по передвижению и контактам будут строго ограничены. За этим проследит Семен. Не сомневаюсь, вы такое решение поймете и согласитесь с ним. Ну и последнее. Вся наша деятельность, начиная с этого заседания Совета, будет вызывать гигантский расход ЧЖ. Мир в ближайшие годы ожидают ужасные, невиданные трагедии. Мы попытаемся, как сможем, демпфировать их. Работа по демпфированию будет неотъемлемой частью общего плана работ. Но технологии демпфирования, к несчастью, несовершенны в силу ортогональности деструктурных эффектов. Все демпфировать, безусловно, не удастся. Будем готовиться, товарищи, к худшему. Все, спасибо. За работу.


На выходе Путин взял нас под локоть:


- Что ж, ребята. Завтра в девять у меня в кабинете. Семен доставит. Начнем с нуля.


- Хорошо, Владимир Владимирович...


...Год пролетел в работе, спорах, открытиях, надеждах, разочарованиях и трагедиях. Рабочая группа по проекту "Исход", начавшая свое существование в кабинете Владимира Путина на следующий день после того памятного заседания Совета, выросла с двух, точнее, с трех сотрудников до сорока с лишним. Мы буквально высасывали из всех департаментов Института лучшие кадры: ученых, аналитиков, проектировщиков, конструкторов, администраторов. Люди один за другим исчезали из жизни, вместе с семьями переселяясь в специально выделенный и строжайшим образом охраняемый сектор Москвы-2. Они становились своего рода посвященными среди посвященных. Каждый принятый в группу являл собой безусловный гений в своей области. Поняв, что за задача перед нами стояла и, пережив первый шок, они вгрызались в круглосуточную работу, без выходных, без отпусков, питаясь как попало от случая к случаю, почти не видя родных, срывая здоровье.


И наслаждаясь! Потому что такая работа для по-настоящему творческого человека - это счастье, даваемое далеко не каждому. Мало кому. Почти никому. Дух непрерывного творения напитывал каждую секунду нашей работы, и люди дышали им, пили его, и не могли надышаться и напиться. Наверное, последний раз до нас так работали над космическими проектами в 60-х.


Встречались, конечно, и такие, кто не смог принять стоящей задачи. Даже посвященные - он ведь тоже люди. Я нечего не хочу знать об их судьбе.


Самым большим разочарованием стало то, что мы ни на шаг не продвинулись в направлении контакта с Распределенным интеллектом. До конца отведенного Советом срока так и не стало ясно: есть РИ в реальности, или его не существует. Сначала лучшие программистские силы бросились на илюхин спайдер. Его несколько раз разобрали и собрали по винтикам, нашли кучу ошибок, от формальных до концептуальных, все починили, но он все равно не выдал никакого внятного результата ни по одному заданному ему вопросу. Удивительно, но даже вопрос о конце света, на который он уже один раз ответил, в этот раз поставил его в тупик. Мы находили в нем все новые зацикливания, устраняли их, он подавал надежду, прорываясь на более глубокий уровень обобщений, и там снова циклился. И так - раз за разом. Потом все даже перестали удивляться, как умудрилась сработать его первая версия, слепленная Илюхой в одиночку на коленке. То, что она сработала, сомнений не вызывало: имелись надежные подтверждения из Департамента внешнего контроля, следившего за илюхиными исследованиями еще до того, как рухнула Крыша и я отправился в гости к Саваофу. Но вот как она сработала - никто не понимал и больше уже не хотел понимать, списав все на чудо, какое хоть один раз, но в жизни каждого случается.


Поиск РИ шел и по другим направлениям. В нашем полном распоряжении находились текущие индексы российских поисковиков, так что шерстить весь Интернет не возникало необходимости: мы могли с немыслимо большей скоростью искать следы РИ в поисковых базах данных. Придумалось и реализовалось не меньше десятка концепций клиентов РИ, не говоря уже о сотнях их модификаций, и все они последовательно, одна за другой, рухнули.


В конце концов, родилась гипотеза о том, что Распределенный интеллект обнаружить принципиально невозможно. Если его не существует, то его не существует. А если он существует, то он легко сам обнаруживает и берет под свой контроль все попытки его обнаружить, искажая их результаты таким образом, чтобы они стали отрицательными. Была высказана даже парадоксальная идея, родственная илюхиной о причинах молчания Вселенной: отсутствие контакта с РИ само по себе является свидетельством его наличия. Ибо только его целенаправленное противодействие могло так надежно скрыть от наблюдателей процессы сетевой самоорганизации, в принципиальной возможности и реальном существовании которых никто, в общем, не сомневался.


Зато главная задача - подтвердить наличие Черного предела, - была выполнена блестяще, буквально в первые месяцы работы. В основу решения легли методики расчета ЧЖ, давно и надежно обкатанные в Институте и подтвержденные многолетней практикой. Внеся в них коррекции, основанные на новых дополнениях Полной теории информации, мы приспособили их для уточнения срока Черного передела. И убедились, что точкой схождения оценок является как раз те самые дата и время, которые назвал мне Саваоф и которые Илья так своевременно вспомнил в момент приведения в исполнение приговора о высшей мере структурной защиты. В принципе, если бы стояла такая задача, мы могли бы уточнить момент схлопывания Вселенной до миллисекунд, которые тогда от страха нафантазировал Илья.


Ну и самое главное. Мы нашли-таки способ поголовно извести человечество.


Как и следовало ожидать, ни химии, ни эпидемиям эта задача оказалась не под силу. Человечество могло вымереть только в одном случае: при создании на Земле долговременных условий, непригодных к существованию человека даже с учетом его адаптационных возможностей. Из всего набора таких условий доступными для практического использования можно признать только два: длительное поддержание неприемлемо высокой, либо неприемлемо низкой температуры атмосферы в глобальном масштабе. Мы задались длительностью воздействия, равной двум годам. То есть начать воздействие требовалось не позднее августа две тысячи десятого года. Расчет показывал, что для гарантированного уничтожения всех особей гомо сапиенс необходимо в течение этих двух лет поддерживать температуру на всей Земле либо не ниже пятидесяти градусов Цельсия, либо не выше минус пятидесяти. Таким образом, для реализации того или другого варианта у нас оставалось десять с небольшими копейками лет. Не много, но приемлемо.


Мы почти сразу отказались от "теплового" варианта. Поднять температуру на всей Земле до пятидесяти градусов и два года держать ее не представлялось возможным: где взять столько энергии и кто будет ее держать, если человечества не станет?


Оставался единственный вариант: замораживание.


Тут все вспомнили о пресловутой "ядерной зиме", положившей конец безумному наращиванию ядерных вооружений (вне зависимости от того, была опасность "ядерной зимы" реальной, либо ее специально придумали ради остановки гонки). Идея, лежащая в основе "ядерной зимы", очень проста. Не нужно специально охлаждать Землю. Достаточно замутить атмосферу дымами множества горящих городов. Поднявшись в верхние ее слои, дымы не дадут проникать солнечным лучам вниз и прогревать поверхность Земли. Кроме того, они станут нагреваться Солнцем, в результате чего содержащий их теплый воздух длительное время останется в верхних слоях атмосферы. Тепло поверхности будет быстро унесено в космос инфракрасным излучением, и на Земле наступит холод. Достаточно сильный и достаточно длительный, чтобы убить человечество.


Мы нашли в архивах и перепроверили расчеты по "ядерной зиме". За прошедшие годы наука ушла достаточно далеко вперед, чтобы легко показать, что сценарий "ядерной зимы", остановивший гонку вооружений, на самом деле был полной профанацией и авантюрой. Огромное количество разнообразных обстоятельств помешало бы его реализации. Да, последствия войны с массовым применением ядерного оружия оказались бы страшными. Но не пресловутый сценарий "ядерной зимы" стал бы тому виной, слишком уж много содержалось в нем ошибок. Хотя бы, например, такая: для образования "огненного шквала" требовалась тяга, образующаяся в вертикальных городских строениях, а их-то как раз и не останется: они полягут под воздействием ударной волны ядерных взрывов, радиус поражения которой лишь немногим меньше, чем у светового излучения.


Однако если бы удалось массово поджечь города по всей планете, не разрушая их, конечный результат нас вполне бы устроил. По нашим расчетам, атмосфера над всей планетой быстро приобрела бы устойчивую многослойную структуру с чрезвычайно слабой вертикальной циркуляцией, но зато с мощной горизонтальной в нижних слоях, обусловленной разницей в термодинамике океанов и суши. Грубо говоря, на Земле почти повсеместно бушевали бы невиданные ледяные ураганы, уничтожая любую живность. Плюс невосполнимое выгорание кислорода. Плюс повсеместное выпадение ядовитых продуктов горения. Плюс и в самом деле низкие температуры. Короче, через два года на Земле гарантированно не осталось бы ни одного человека. Существовала некоторая вероятность, что кто-то останется в защищенных сооружениях командных пунктов, но вот по ним-то как раз можно было применить сэкономленное ядерное оружие в таких масштабах, чтобы точно ничто не выжило на любой глубине при любом уровне защиты.


Оставалось решить, как поджечь города, не разрушая их. Ракетные войска, как все уже поняли, для этой цели не годились.


Идея с космическим зеркалом пришла кому-то почти сразу, как только встала задача массового поджога городов. Сфокусированный луч зеркала, мгновенно перемещаемый на любые расстояния в пределах обслуживаемой части поверхности - что может быть более эффективно для организации поджогов сотен городов в кратчайшие сроки? Привлекали и сопутствующие полезные особенности этого решения. Технологически создание такого зеркала - задача вполне посильная. Развертываем в космосе поле любой необходимой площади из панелей зеркальной пленки, фокусировку и наведение обеспечиваем прецизионными угловыми коррекциями панелей по заранее заданной программе, растрируем лучом один город за другим - дело пошло! Так за несколько суток мы запалим все хоть сколько-нибудь крупные города с вертикальной застройкой. При правильном расчете очередности поджига дым уже горящих городов не успеет закрыть еще не подожженные. После этих городов будем жечь что ни попадя: мелкие городишки, леса, поля... Когда, допустим, американцы сообразят, что происходит, уничтожить зеркало, висящее в нескольких тысячах километров от Земли, они за несколько дней, пока оно функционирует, не смогут: для этого нужно будет готовить ракету. А мы шарахнем по всем местам, где такая ракета может быть подготовлена, своими боеголовками. А до тех пор, пока истинное назначение зеркала не раскрылось, легенда будет, допустим, такая: собираем зеркало для ночной подсветки мест катастроф. Это же вполне нормальная легенда, уже отрабатывавшаяся в российской космической программе (правда, кажется, неудачно).


К сожалению, вся проделанная нашей группой работа не осталась без возмездия со стороны гибнущей Вселенной. Сотрудники ДеПро - люди жесткие и привыкшие ко многому, но мы-то с Ильей впервые наблюдали, как наши, в общем, безобидные действия - совещания, расчеты, исследования - влекут за собой конкретные страшные последствия. Мы вынуждены были расходовать ЧЖ тысячами, и с ужасами наблюдали по телевизору, в каких формах этот расход проявляется там, за пределами Москвы-2. Произошли взрывы домов. Началась Вторая Чеченская. Продолжала падать средняя продолжительность жизни по стране. Каждое сообщение такого рода резало по сердцу, а будущее ужасало. Стоило больших усилий встать утром и идти в офис, чтобы начать день с очередного заказа нескольких сотен сверхнормативных ЧЖ. Мы имели карт-бланш на любые расходы. Никто ни разу не упрекнул нас за них. Но этого и не требовалось: если бы не понимание абсолютной важности решаемой нами задачи, мы бы уже покончили с собой. Господи, если бы знать, что будет так тяжело, когда ты только подводил меня к этой задаче!..


...Подошел 2000-й год. Последний год третьего тысячелетия с рождения Ишвы. Католический мир праздновал Рождество. Москву заметало декабрьским снежком. Мы сдали все отчеты в малый Большой Совет, и Путин, к тому моменту уже бывший Председателем Правительства России, распустил нашу группу на каникулы. На вечер назначили Совет по рассмотрению результатов нашей работы, а начинать исполнять его решения предполагалось в середине января.


Впервые за год с лишним мы с Ильей получили возможность выбраться из подземелья на поверхность. Несмотря на протесты многих и многих сильных мира сего, опасавшихся, что мы с Илюхой запьем, попадем в ментовку, под машину, под поезд, под самолет и метеорит, в результате чего Вселенная наплюет на все уже потраченные усилия и схлопнется немедленно, Путин сказал: "Пусть идут. Вам что, будет лучше, если Вселенная вместе с ними свихнется в этом подвале?" И нас отпустили.


Москва-2 во множестве мест сообщается с Москвой-1. Можно выйти через Лубянку, как большинство рядовых сотрудников. Можно через Кремль, как высшие администраторы, занимающие политические должности. Можно - через любую из сталинских высоток. Можно - через некоторые станции метро. Можно - через любое из многих якобы учреждений и фирм, имеющих собственные помещения на первых этажах зданий в самых разных местах столицы. "Можно" - это, конечно, условно выражаясь. Потому что то, через какой выход должен пройти сотрудник, определяет Департамент контроля и защиты.


Мы вышли через маленькую фирмочку без вывески, занимающую подвал в Вознесенском переулке, что за зданием Моссовета. Здесь не имелось ни лифта, ни эскалатора. Пришлось подниматься пешком из городских глубин по винтовой чугунной лестнице, наверное, еще довоенных годов постройки, с деревянными перилами, затертыми тысячами рук людей, прошедших здесь и ушедших сначала - в Москву, и из нее - в никуда. Внизу, у первой ступеньки лестницы, остался провожающий нас Семен, утирая рукавом горючую слезу. Наверху же сотрудник Департамента контроля, замаскированный под стандартного охранника стандартной лавочки, проверил наш пропуск, оглядел окрестности через монитор видеокамер, и открыл электрозамок. Налетела и схлынула волна из прошлой, забытой жизни: Санек делал так же, провожая хозяев Крыши поздним вечером после трудового дня.


Мы вышли.


В любимой Москве вечерело. Пахло... Чем же пахнет Москва субботним вечером в католическое Рождество? После годового дышания вентилированным воздухом подземелья? После одуряющей работы, не различающей ни дней, ни ночей? Правильно: такая Москва пахнет водкой, снегом и женщиной! И Новым годом! Все - вперемешку! Причем водки - три четверти стакана! И женщины - тоже три четверти стакана! И Нового года - тоже! А все остальное - снег!


Мы сползли со скользких ступенек в выбеленный дворик, дошли до калитки, загребая снег ботинками, и остановились там, опираясь о кованый чугун, вконец пьяные. Ох, не маханул ли Владимир Владимирович, отпуская нас на все четыре стороны?! Ох, понесет же нас сейчас во все тяжкие!


Снег падал и падал, и все усиливался. Отдышавшись, но еще не надышавшись, мы вышли в переулок и побрели вверх, в сторону Тверской. По причине вечера, выходного и праздника, тротуары оставались по большей части свободны от машин окрестных клерков, в другие дни забивающих здесь каждый пятачок. Ну и по тем же самым причинам никто здесь не собирался убирать насыпавший снег, за что нашим истосковавшимся душам хотелось, поймав за форменный ворот первого встречного дворника, сказать ему отдельное спасибо, расцеловать и отслюнить ему на водку и закуску из выданной заботливым ДеПро пачечки, гревшей карман куртки изнутри. Но все дворники уже давно скинули свои робы и пребывали пьяны и без нашей благодарности и благотворительности. В переулке вообще никого не содержалось, кроме нас двоих. В смысле, одного.


Тверская встретила оранжевым светом, шумом, дешевой роскошью и орхидейным ароматом животного секса. Женщины в коротких шубках, женщины в цветных куртках, женщины в длинных шубах, женщины в облегающих пальтишках, женщины просто так, непонятно в чем, заполняли своими тонкими, крепкими, длинными, плавными, терпкими, переменчивыми, изменчивыми, подменчивыми телами всю улицу, даже проезжую часть, даже окна зданий, даже витрины магазинов, даже проезжающие и припаркованные машины... Они шли попутно с нами, они шли нам навстречу, они шли поперек нашего пути, они шли наискосок слева направо и справа налево. Они... Они были везде. Подозреваю, они были и там, снаружи, за рядами обозначивших улицу зданий, по всей Москве, и за МКАД, и вообще везде, повсеместно, во всем мире. И все, как одна, они были - пьяны в стельку. И все - одиноки. И все - ждали нас, только нас. В смысле, меня.


Так. Похоже, мы там слегка переработали в своем подвале. Кажется, ДеПро малость переоценил силу подписки посвященного. Есть, видимо, некоторые функции организма, которые никакой подпиской не отменить. И если эти функции не функционируют в нормальном режиме, то ставится под угрозу вообще вся функциональность.


"Слушай, а может, водки возьмем? - сказал вдруг Илья. - Ну и там закуски какой-никакой? Я что-то как-то не готов с кем бы то ни было общаться. Потом бы как-нибудь. А?"


"Опа, - ответил я. - А я-то только хотел это предложить. Прям мысли читаешь."


Женщин сразу стало существенно меньше. То есть их количество и их поведение пришли почти в норму. Они все резко протрезвели, перестали бестолково маячить туда-сюда, да и одежда их стала вполне пристойна для вечерней Тверской. Симпатичненькие все равно остались, надо сказать. Не разбежались. Молодцы.


Мы, все так же волоча ботинки в грязной здесь снеговой каше, потащились в направлении Пушкинской, внутренне продолжая немного поражаться, как же это нам удалось умудриться прожить год с лишним без нормальных человеческих радостей. Вот это и называется - сублимация! Вот что такое - настоящая работа!


Водку и закусон мы купили все в том же супермаркете около дома. Черт знает, как мы здесь оказались. Метро, женщины, Тверская, год под землей, высшая мера структурной защиты, пьянка в Сокольниках, идиотская драка, бесплодное многонедельное затворничество в квартире - отмотались назад и канули, словно их никогда и не было. Мы опять стояли посреди магазинчика и держали в руках "Dolce & Gabbana", которая стоила теперь в пять раз дороже. Охранник и кассирша оказались другие. Те, наверное, уже уволились, или работали в другую смену, кто знает...


...С внутренним трепетом мы открыли дверь в квартиру. Каждому, кто уезжал из дома хотя бы не несколько дней, должно быть знакомо это короткое тревожное и радостное чувство возвращения. Ковыряешься ключом в замке, а сам ждешь и боишься, что тут без тебя произошли какие-то перемены, и может быть, тебя уже и забыли, а ты - вот он! Через несколько минут выяснится, что никаких перемен не произошло, и ты, поперездоровавшись со всеми и перекинувшись с каждым парой безинформативных "ну как"-"нормально", позабудешь и это чувство, и все прочие необычные, словно бы никуда и не уезжал. Но пока ты стоишь у двери и ковыряешься в замке...


...Квартира находилась в идеальном порядке. Никаких следов разгрома, учиненного нами при расставании. Везде - только следы тщательной уборки. В смысле, отсутствие вообще каких-либо следов как таковых. Все зеркала целы, кровать в спальне стоит на своих ножках, как будто никогда и не падала. Холодильник полон продуктов, в морозилке лежит целая батарея "Dolce & Gabbana". Ну вот что за люди такие, а? Нет, чтоб предупредить: не ходи в лавку, все тебе нужное уже в наличии. Так нет же, блин! Тьфу!


Вообще-то есть не хотелось. Пить, если честно, тоже. Мы вскрыли какую-то пластиковую корзиночку с холодцом, хряпнули под нее рюмку, задумчиво пожевали, глядя в одну точку посередине стола. Никакого тепла по жилам не разлилось. Надо же, аж на неделю нашу команду распустили. Чем народ заниматься будет? Сопьются же нафиг. Не, ну а куда деваться-то. Должен же Совет наши наработки переварить? Решение принять? Пора ведь принимать решение. Десять с половиной лет до дня "Д", двенадцать с половиной - до Черного предела. Это же совсем немного. Пора начинать стройку, а мы даже еще проекта не имеем. Даже окончательно сформированной идеи. Одни только предварительные проработки.


И РИ до сих пор не найден. И неизвестно, будет ли найден. Можно ли его вообще найти, в принципе, - кажется, тоже неизвестно. Вот хохма будет, нагородим делов, а его-то и нетути! Бабах, человечество в тартарары, все умерли, а РИ - нету?!


Эх, что-то там сейчас происходит, на Совете-то? Ругань, наверное, стоит страшная. Ельцин настаивает на переходе к проектированию. Черномырдин с Аполлоновым-Григоьевым в один голос требуют хоть каких-то доказательств существования РИ. Гайдар пытается прямо там, на заседании, выработать новые подходы к поиску. Хасбулатов старается всех примирить. Ходорковский чертит на бумажках какие-то схемы, одну за другой. Путин ждет, пока все наорутся...


Мы спрятали толком и не начатую водку в морозилку, убрали со стола, вымыли вилку (во дела-то, что подписка с людьми делает!) и пошли в кабинет.


Включили мой компьютер. Связь с Интернетом, как выяснилось, присутствует. Никакого Т1, конечно, давно уже нет, но о вполне приличной выделенке добрый ДеПро позаботился.


Руки сами набрали поисковый запрос: "распределенный интеллект". Поисковик в ответ вывалил кучу какой-то фигни. Полистали пару первых страниц, даже не заходя на сайты. Ничего интересного.


Руки опять сами набрали: "информационный континуум". Тоже фигня. И тут фигня. И здесь... Ой. Какое-то "Абсолютное программирование". Сергей Петров. В дайджесте - слово "Саваоф". Саваоф что-то там кому-то говорит. Не понял! Что это значит? Наваждение? Ссылка ведет на библиотеку Мошкова.


Илья, выматерившись, отпихнул меня от управления руками, как трамвайный хам отпихивает трамвайного интеллигента от трамвайной ручки.


Щелчок по ссылке распахнул окно. Оформленный в традиционном мошковском лаконичном стиле, набранный "курьером" с допотопным выравниванием по формату пробелами, открылся текст.


Гроза наваливалась на Москву с юго-запада. Угоревший в духоте пятничного вечера город без боя сдавал одну линию обороны за другой. На Кутузовском маявшиеся в мертвой пробке разночинные дачники, перегибаясь через рули ржавых "копеек" и кондиционированных иномарок, беспокойно разглядывали сквозь лобовые стекла, как пожирается пыльное московское небо клубящимся хаосом правого грозового фланга. А на левом фланге, над Бутово и Чертаново, хляби небесные уже несли возмездие погрязшему в суете долгой рабочей недели городу. Там, между типовыми курятниками спальных районов, плясал божественный огонь, и грохот разбивающейся о глину и асфальт воды глушил метания небесных колесниц.


На третьей странице мы переругались. Илюха хотел листать текст с бешеной скоростью, даже не читать, а метаться по нему туда-сюда, из конца в конец. А я наоборот, хотел вчитываться тщательно, последовательно. Пришлось включить вторую машину, и мы нырнули каждый в свой экземпляр текста. Спустя какое-то время и Илюха тоже успокоился, захваченный потоком событий романа.


Утро застало нас тупо сидящими перед двумя мониторами, в окнах браузеров на которых отображалось: "Last-modified: Thu, 11 Mar 1999 14:40:23 GMT Оцените этот текст: Не читал".


"Кто такой этот Петров? - спросил я. - Почему Петров?"


"Это он, - ответил Илья. - Это РИ. Весточку нам подает."


"А почему - Сергей Петров?"


"Да просто так. Мог бы быть Петр Сергеев. Не станет же он подписываться - Распределенный Интеллект. За психа ведь примут."


"А ему не по фигу, за кого его примут?"


"Значит, не по фигу. Слушай, там же в начале ящик указан."


И в самом деле, в начале текста значилось: "Email: spetroff21@hotmail.com".


Илюха схватил телефон и набрал прямой номер Путина. Номер, который только для чрезвычайных случаев.


- Слушаю, - на втором гудке ответил Владимир Владимирович свежим голосом, как будто и не спал вовсе в этот ранний час.


- Владимир Владимирович, доброе утро, это Илья. С Виталием. Извините, что беспокоим. Чем вчера Совет закончился?


Ну Илюха, ну обалдуй. Путин мог бы прямо сразу, не сходя с места, и послать нас на все буквы, какие только есть в кодировке CP-1251. Придурки будят высшего руководителя ни свет ни заря по экстренной линии и просят дать отчет об итогах заседания высшего руководящего органа.


Однако Путин никуда нас не послал, а спокойно рассказал:


- Приняли решение о начале проектирования. Когда все зашло в тупик, и выкристаллизовалось до дилеммы - есть РИ или его нет, - Борис Николаевич смотрел-смотрел, как все хребты друг другу ломают, потом встал, подошел к доске и крупно написал: "Распределенный Интеллект есть", и поставил жирную точку, аж мел раскрошил. Все, после этого просидели всего пять минут, все решения приняли единогласно. С третьего января начинаем работать. Только теперь, ребята, работа пойдет совсем по-другому. Организацию ждут большие перемены. Как говорится, следите за рекламой. А вы-то что не спите? Вас же на откорм отпустили. Откормились?


К этому моменту Илюха собирался уже лопнуть от нетерпения. Меня тоже распирало. Мы рвали друг у друга трубку и одновременно пытались проорать в нее наше открытие. Путин терпеливо дожидался, чем закончится возня на нашем конце линии. Наконец, поняв, что так толку не будет, я отступил, и Илюха, задыхаясь, выпалил:


- Владимир Владимирович, Борис Николаевич прав! Мы его нашли! РИ есть! Он сам на контакт вышел!


- А, вижу, откормились. Белая горячка? Или серьезно?


- Серьезно, Владимир Владимирович! Есть контакт! Почтовый ящик! Можно прямо сейчас письмо послать!


- Не посылали еще?


- Нет пока! Как сообразили - сразу вам позвонили!


- А это точно он? Доказано?


- Точнее не бывает! Доказательство такое - закачаетесь! Со стула упадете!


- Я в постели. Так, хорошо. Видимо, отдых ваш закончился. Собирайтесь, сейчас машина подойдет. И всю Группу контакта сейчас поднимем. Остальные пусть пока отдыхают. Посмотрим, что там у вас за почтовый ящик.


## Глава 12. Звезда Полынь


"Здравствуйте, Сергей. Нам очень понравился Ваш роман "Абсолютное программирование". Мы тоже программисты. В некотором роде - тоже абсолютные. Поэтому у нас возник вопрос. Если не затруднит, ответьте, пожалуйста, почему в вашем романе речь идет о 2008 годе, а не о 2012? Ваш ответ очень важен для всех нас. Ждем с нетерпением. Спасибо. С уважением, Илья и Виталий."


"Здравствуйте, Илья и Виталий. Я рад, что вам понравился мой роман. И я обязательно отвечу на любые ваши вопросы, если вы ответите на мой: что это за место, откуда вы мне пишете? Я хотел бы познакомиться с ним поближе. Это в не меньшей степени важно для нас всех. Нас, абсолютных программистов, так мало, мы должны держаться друг друга. Спасибо. С уважением, Сергей Петров."


"Здравствуйте еще раз, Сергей. Огромное спасибо за то, что нашли возможность ответить на наше письмо. Вы представить себе не можете, как мы здесь все радовались этому. Нам всем здесь очень и очень нравится Ваш роман. Здесь собрались лучшие программисты страны, и все хотят познакомиться с Вами. Здесь все - удивительные люди, обладающие уникальными способностями. И мы очень сильно нуждаемся в личностях, обладающих уникальными способностями. Надеемся увидеть вас вместе с нами. Есть ли у вас какие-либо предложения, как это можно организовать? Мы же ничего не знаем о Вас. С уважением, Илья, Виталий, и все-все-все."


"Дорогие Илья, Виталий, и все-все-все. Вы чрезвычайно заинтересовали меня. У меня действительно есть уникальные способности. Поскольку место, откуда вы мне пишете, вероятно, очень закрытое, то вы, видимо, прежде чем допустить меня к себе, хотите какого-нибудь подтверждения моих уникальных способностей, такого, чтобы у вас не возникло в них никаких сомнений. Сообщите, пожалуйста, какое подтверждение вас удовлетворило бы. С уважением, Сергей Петров."


Пауза. Около компьютера образовалась маленькая свалка. Вся источающая католический перегар группа контакта орет и размахивает руками. Для одних никаких подтверждений не требуется. Текста романа им вполне достаточно. Написать его мог только Распределенный Интеллект собственноручно, потому что только в совокупном разуме человечества может содержаться фабула предыдущей реализации Вселенной, описанной в романе. Другие требуют доказательств. Ибо неисповедимы пути Информационного Континуума, и запросто могло так случиться, что роман кристаллизовался в мозгах какого-нибудь заурядного писателишки, которого введем в ДеПро, а потом придется положить под капельницу по причине полной его ненужности.


Слово неожиданно взял Владимир Владимирович, до этого с улыбкой созерцавший безобразную картину творческого спора:


- А что, почему бы и не протестировать товарища? Ну пусть, к примеру, догадку Гольдбаха докажет. Как я понимаю, для писателя это будет - как молотком по пальцам, а для Распределенного Интеллекта - как два раза об асфальт.


Вся группа, для начала исполнив финальную сцену из "Ревизора", но так и не дождавшись аплодисментов от единственного зрителя, кинулась к клавиатуре.


"Дорогой Сергей. После прочтения Вашего романа ни у кого из нас нет и тени сомнений в Ваших уникальных способностях. Мы с радостью встретимся с Вами в любой удобной для этого обстановке. Но, возможно, у Вас есть какое-нибудь уникальное мнение по проблеме, называемой "Догадка Гольдбаха". Оно было бы хорошим поводом для нашей встречи. Спасибо. С уважением, Илья, Виталий, и все-все-все."


Как только наше письмо свалилось в папку "Sent" почтового клиента, папка "Received" выделилась жирным, показывая, что получено одно новое сообщение. Никакая человеческая рука не смогла бы за прошедшую секунду набить содержащийся в нем текст:


"Дорогие Илья, Виталий, и все-все-все. Правильно ли я понял, что Догадку Гольдбаха вы предлагаете мне в качестве теста моей уникальности? Естественно, у меня есть свое мнение по этой проблеме, как и по всем прочим существующим проблемам. Не знаю, будет ли оно для вас достаточным доказательством моей уникальности, все-таки Догадка - она и есть догадка, что с нее взять. Тем более что мнение мое отнюдь не уникально: Догадка Гольдбаха верна. Но, как бы там ни было... Итак.

- это известная математическая головоломка. Она была сформулирована прусским математиком Христианом Гольдбахом в письме к Леонарду Эйлеру в 1742 году, и звучит примерно так: "всякое четное число, большее четырех, может быть представлено как сумма двух простых чисел".

За прошедшие столетия, несмотря на усилия многочисленных энтузиастов, ни доказать, ни опровергнуть Догадку Гольдбаха не удалось. Экспериментально ее верность проверена до чисел 10 в степени 17.

Столь длительная неудача в доказательстве Догадки вызывает удивление, так как доказательство, как вам будет видно из нижеизложенного, весьма тривиально.

Пусть есть некоторое четное число E. Пусть А - первое слагаемое, а B - второе слагаемое. Догадка Гольдбаха может быть сформулирована так: для каждого числа E гарантированно найдется не менее одной пары простых чисел A и B таких, что E=A+B.

В целях доказательства переформулируем Догадку несколько иначе. Будем рассматривать E как множество, то есть ряд натуральных чисел от 1 до E. В этом ряду, естественно, содержится ряд простых чисел A. Графически расположим ряд простых чисел B под рядом чисел A зеркально-симметрично относительно середины ряда E (т.е. числа E/2). Например, для E=22 картина будет выглядеть так:


01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 . . A . A . A . . . A . A . . . A . A . . . . . B . B . . . B . B . . . B . B . B . . 21 20 19 18 17 16 15 14 13 12 11 10 09 08 07 06 05 04 03 02 01


Как видим, ряды зеркально-симметричны относительно числа E/2=11. При этом Догадка может быть переформулирована так: для всякого числа E найдется хотя бы одна позиция, в которой присутствуют члены обоих рядов A и B.

Например, для числа 22 нашлось аж 5 таких позиций, обусловленных тремя уникальными парами: 3+19, 5+17, 11+11, дающими каждая в сумме число 22. Чтобы не путаться с зеркальностью картинки, оставим от нее только половину, от этого новая формулировка Догадки не страдает:


01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 . . A . A . A . . . A . . B . B . . . B . B 21 20 19 18 17 16 15 14 13 12 11


Для доказательства Догадки мы оценим минимальное количество таких совпадающих позиций (гольдбаховских пар) и покажем, что для любого E эта оценка никогда не обращается в 0.

Как известно, природа простых чисел состоит в том, что каждое очередное число в их ряду не кратно ни одному из предшествующих ему, ни числу 2. То же самое можно выразить графически, в виде многослойного сита, отсеивающего кратные числа ("решето Эратосфена"), ограничившись, очевидно, показом в нём только простых чисел и числа 2:


01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 2 . x . x . x . x . x . ... 3 . . A . . x . . x . . ... 5 . . . . A . . . . x . ... 7 . . . . . . A . . . . ... 11 . . . . . . . . . . A ... ... Итого: - - A - A - A - - - A ...


Здесь символом "x" обозначены позиции (столбцы), числа на которых не могут быть простыми, так как кратны ранее содержащимся в ряду числам. Другими словами, на позициях, содержащих хотя бы один значок "x" (в любом слое решета), не могут быть расположены простые числа.

Как видим, природа простых чисел глубоко рекурсивна: каждое очередное простое число в ряду обусловлено предшествующими ему простыми числами. Следовательно, и доказательство Догадки Гольдбаха должно быть рекурсивно: минимальная оценка количества гольдбаховских пар должна получаться посредством некоторого количества итераций рекурсивного преобразования.

Покажем это. Разобьем обсуждавшиеся выше ряды простых чисел A (прямой) и B (отражённый) для того же E=22 на соответствующие им сита, и для наглядности совместим их по слоям. Для ряда B сито будет, очевидно, инвертировано, как и он сам ("отражено" от оси зеркальной симметрии - числа 11):


01 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 2 . x . x . x . x . x . 3A . . A . . x . . x . . 3B x . . x . . x . . x . 5A . . . . A . . . . x . 5B . x . . . . x . . . . 7A . . . . . . A . . . . 7B x . . . . . . x . . . 11A . . . . . . . . . . A 11B . . . . . . . . . . B 13A . . . . . . . . . . . 13B . . . . . . . . B . . 17A . . . . . . . . . . . 17B . . . . B . . . . . . 19A . . . . . . . . . . . 19B . . B . . . . . . . .


Слой 2 не представлен подслоями, так как для рядов A и B он всегда совпадает (поскольку E - четное).

Как видим, слой 2 отсеивает каждую вторую позицию, слой 3 - примерно две из трех (кроме той, на которой находится простое число 3 из ряда A), слой 5 - примерно две из пяти (кроме числа 5) и т.д.

Вычисляя оценку, следует иметь в виду, что часть позиций, которые могут быть отсеяны некоторым слоем, уже отсеяны вышележащими относительно него слоями. Учесть это обстоятельство можно посредством рекурсивного выражения, применимого к слоям от 3 и ниже:


n = n * ( ( H * ( ( P - 2 ) / P ) + 1 ) / H )


, где:

n - в правой части - количество позиций, поступивших на вход текущего слоя сита; в левой части - количество позиций, прошедших на его выход;

H - половина числа E (в нашем примере H = 22 / 2 = 11);

P - простое число, соответствующее текущему слою сита (3, 5, 7 и т.д.).

Легко видеть, что выражение в скобках - это ни что иное, как пропускная способность слоя: отношение числа проникающих через слой позиций к общему числу позиций в нем.

Число проникающих через слой позиций описывается выражением ( H * ( ( P - 2 ) / P ) + 1 ). Физический смысл его довольно прозрачен. Дробь определяет долю проникающих позиций в слое, учитывая, что, в общем случае, подслои A и B в слое смещены друг относительно друга, задерживая каждый долю позиций, равную (1/P). Произведение определяет полное число проникающих позиций в слое для сита, построенного для конкретного числа E. Наконец, единица добавляется в связи с тем, что в слое всегда содержится ровно одно простое число вместо одной из задерживающих позиций (правда, возможна ситуация, когда задерживающие позиции в подслоях A и B данного слоя совпадают, и тогда это число будет задержано (отсеяно), но эта потеря не страшна, так как пропускная способность такого слоя в целом оказывается почти в два раза выше из-за совпадения всех задерживающих позиций в подслоях; поэтому мы можем смело не учитывать такие ситуации в нашем рекурсивном выражении).


На вход первого рекурсивного слоя (P=3) поступают позиции, просеянные через слой 2 в количестве, очевидно, (n=H/2).


Легко видеть, что применять вышеописанное рекурсивное выражение к слоям, начиная с (P=H) и ниже, не имеет смысла: ни одной позиции на таких слоях не отсеивается.


Ниже приведена простая программа для расчета минимальной оценки количества гольдбаховских пар для заданного диапазона четных чисел, работающая на основе предложенной методики:


<html><head></head><body>
<script>//<!-- var Em=100; //максимум исследуемого диапазона четных чисел var P=new Array();prm(); //массив простых чисел //------------------------- цикл расчета оценок для E var s=""; for(var E=6;E<Em;E+=2){ s+=E+" : "+est(E)+"\n"; } res.innerText=s; //========================= функция вычисления оценки function est(E){ var H=E/2; var n=H/2; for(var i=1;P[i]<H;i++){ n*=((H*((P[i]-2)/P[i])+1)/H); } return i+" : "+n; } //========================= подготовка массива простых чисел function prm(){ P[0]=2; for(var i=2;i<Em;i++){ for(var j=0;j<P.length;j++){ var a=i/P[j]; if(Math.floor(a)==a)break; } if(j==P.length)P[P.length]=i; } } //--></script> </body></html>


Программу следует оформить в виде htm-файла и загрузить в браузер. Результат работы программы выводится в трех столбцах. В первом представлено значение четного числа E, во втором - количество слоев в сите для этого числа, в третьем - собственно минимальная оценка количества гольдбаховских пар для него же. Например, при Em=100 результат будет выглядеть так:


6 : 1 : 1.5 8 : 2 : 1.1666666666666665 10 : 2 : 1.3333333333333332 12 : 3 : 1.15 14 : 3 : 1.2380952380952381 16 : 4 : 1.1155505952380953 18 : 4 : 1.1738977072310405 20 : 4 : 1.2349999999999996 22 : 4 : 1.2980716253443525 24 : 5 : 1.2284038299663295 26 : 5 : 1.278418622797321 28 : 6 : 1.2201327037879517 30 : 6 : 1.2615197516497337 32 : 6 : 1.3040881923862268 34 : 6 : 1.3474996964179324 36 : 7 : 1.3052290065840221 38 : 7 : 1.3429925055500608 40 : 8 : 1.3050589846785458 42 : 8 : 1.3384751261466745 44 : 8 : 1.3724570783347485 46 : 8 : 1.4069238286952521 48 : 9 : 1.3765097580954168 50 : 9 : 1.4077005640786584 52 : 9 : 1.4392704364283852 54 : 9 : 1.4711731169703923 56 : 9 : 1.5033695594993144 58 : 9 : 1.5354605180216775 60 : 10 : 1.5126261566092877 62 : 10 : 1.5426290218069793 64 : 11 : 1.520527955178663 66 : 11 : 1.5484163768715881 68 : 11 : 1.576509985260587 70 : 11 : 1.60478946694942 72 : 11 : 1.633237852480701 74 : 11 : 1.6618401720136295 76 : 12 : 1.6436893265867567 78 : 12 : 1.6706001407439923 80 : 12 : 1.6976459327493496 82 : 12 : 1.7248159052791034 84 : 13 : 1.7083487445819753 86 : 13 : 1.7340697383469214 88 : 14 : 1.7180431666004636 90 : 14 : 1.7424584449347107 92 : 14 : 1.7669801526631146 94 : 14 : 1.791600837400863 96 : 15 : 1.7768636485505604 98 : 15 : 1.8003411529159272


Как видим, оценка почти монотонно растет с ростом числа E. Некоторые небольшие падения оценки происходят в моменты, когда рост числа E приводит к "подключению" нового слоя в сите, то есть к добавлению еще одной итерации в рекурсию (очевидно, во вновь подключенном слое всегда задерживается ровно одна позиция). Такие падения не могут исказить общее значение оценки. Покажем это.

В самом деле, давайте зададимся вопросом: может ли в принципе значение оценки существенно падать с ростом E (существенным будем полагать падение, которое может привести к обращению оценки в 0)?

Это могло бы произойти, если бы на протяжении длительного интервала роста E новый слой подключался бы в сито чаще, чем в половине шагов приращения E. Это так постольку, поскольку падения оценок между двумя соседними шагами всегда заведомо меньше приращений, имеющих место в том же районе ряда E. Дело в том, что скорости изменения и приращений, и падений с ростом E уменьшаются, и обе, как легко видеть из анализа вышеприведенного рекурсивного выражения, стремятся к скорости, определяемой значением 1/H. Но скорость изменения приращений стремится к этой скорости сверху, так как определяется величиной приращений количества позиций в сите. А скорость изменения падений - снизу, так как определяется величиной, обратной задерживающей способности вновь подключенного слоя.

Итак, существенное падение оценки возможно только в случае, если на шагах приращения E количество падений оценки превышает количество её приращений. Но падения, поскольку они связаны с появлением нового слоя в сите, должны быть соотнесены с рядом простых чисел. А простые числа не могут следовать в ряду натуральных чисел чаще, чем в половине значений. Следовательно, существенное падение значения оценки невозможно.

Наконец, при желании, из значения оценки можно вычесть единицу, дабы изъять ситуации, когда одно из слагаемых может оказаться равно единице (не являющейся, как известно, простым числом), от этого справедливость доказательства не пострадает.

Иллюстрацией правильности предложенного доказательства является высокое соответствие между скоростью возрастания оценки минимального количества гольдбаховских пар, вычисляемой по предложенной методике, и скоростью возрастания реального количества гольдбаховских пар, в чем любой желающий, кому не лениво, может легко убедиться, составив простую программку.

Итак, Догадка Гольдбаха верна и доказана.

С уважением, Сергей Петров."


Группа контакта, сопя, топчась по ногам и выглядывая из-за плеч и голов друг друга, поначалу молча изучала текст. Первое короткое, но исчерпывающее слово вырвалось, согласно штатному расписанию, у представителя Департамента Полной теории информации.


- Что там? - спросил Путин, не принимавший участия в общем сопении. - Что, похоже на правду? Доказал, что ли, или выкручивается? Что вы там столпились? Разошлите письмо по рабочим местам и сидите изучайте! Может хоть кто-нибудь что-нибудь внятно ответить?


- Владимир Владимирович, это же черт знает что! Доказательство-то тривиальное! Чего ж мы триста лет-то мучились!?


Человек, сидящий на почтовой машине, от возбуждения промахиваясь мышкой, составил список рассылки и отправил письмо участникам сборища. Народ очумело принялся гонять программульку на своих тачках, задавая ей разные исходные данные и дорабатывая по ходу дела. Все забыли и про Петрова, и про Путина. То тут, то там в зале раздавались вопли и вспыхивали перепалки. Петров, похоже, готов был терпеть этот детский сад сколько угодно: почтовый клиент тактично помалкивал. Но зато Путин созерцать восторженных бездельников вообще не собирался:


- Так, ну-ка взяли все себя в руки. Мне нужен четкий и однозначный ответ: с кем мы имеем дело. Человек этот Сергей Петров, или под этим именем работает Распределенный Интеллект. Как я понял, доказательство Догадки Гольдбаха он представил, так?


- Очень, очень похоже на то, Владимир Владимирович, - ответил за всех теоретик, захлебываясь слюной, - но нужно еще хорошенько подумать. Такие решения не принимаются по первому впечатлению.


Вместо ответа Путин набрал номер телефона.


- Евгений Ваганович? Здравствуйте. Вы сейчас заняты? Ах, к концерту готовитесь... Евгений Ваганович, прошу прощения, но вам совершенно необходимо прибыть на службу. Член Группы контакта от вашего департамента затрудняется с ответом на вопрос, который нам всем предельно важен. И будьте готовы собрать своих лучших математиков. А еще лучше - сразу начинайте собирать. Кажется, легкая жизнь для нас всех закончилась...


... 31 декабря 1999 года произошла грандиозная "рокировочка". Проект "Исход" перешел под полное управление Бориса Николаевича Ельцина, который по причине его наивысшей важности принужден был преждевременно оставить посты Президента России и директора ДеПро. Оба поста Совет назначил исполнять Владимира Владимировича Путина. Сменился и состав самого Совета. Точнее, образовалось два Совета. Первый по-прежнему занимался традиционными делами ДеПро, связанными с информосберегающим управлением страной, но эти функции последовательно свертывались и отходили на второй план. Все лучшие силы Института быстро переводились в юрисдикцию нового Абсолютного Совета, занимающегося исключительно реализацией проекта "Исход".


Сам "Исход" также разбился на два проекта. Проект по наземному сегменту получил название "Ковчег", а по космическому - "Звезда".


Оказалось, что в состав космического сегмента придется включить не менее шестнадцати зеркал.


Во-первых, чем большее количество зеркал будет работать одновременно, тем быстрее и надежнее они решат задачу поджогов городов. Шестнадцать зеркал на высоких наклонных круговых орбитах позволяли поджечь всю Землю менее чем за двое суток.


Во-вторых, большое количество зеркал потребовалось в связи с новой легендой проекта. Первоначально предлагавшаяся легенда гласила, что проект создается для круглосуточного освещения мест катастроф. Однако зеркала, необходимые для поджогов, по своим параметрам никак не соответствовали этой задаче: они должны были иметь много большие размеры, фокусироваться на поверхности Земли для получения в фокусе высоких температур и быстро переносить фокус с места на место. У международной общественности возникло бы слишком много вопросов к России, попади к ней в лапы информация о таких странных свойствах мирных "ночников".


К счастью (надо сказать, не случайному), к тому времени (это был уже 2008-й год), когда проект "Звезда" должен был получить международную огласку, созрели условия для создания новой легенды, более соответствующей задачам проекта. Россия стала великой энергетической державой, и не собиралась уходить с достигнутых высот. Было само собой очевидно, что природные энергоносители - нефть и газ, - позволившие стране выбраться из постперестроечной пропасти, рано или поздно исчерпаются, поэтому уже сейчас приходилось начинать думать, как обеспечить процветание страны на века вперед в роли центра мировой энергетики (или, по крайней мере, создать соответствующее впечатление у непосвященных). Проект "Звезда" просто идеально подошел для этой цели. Его зеркала должны были собрать солнечный свет с огромных космических площадей и направить его в энергоприемники, расположенные на Земле. Россия могла бы торговать как энергией, выработанной на электростанциях, подключенных к этим энергоприемникам, так и собственно самим сфокусированным солнечным светом.


Первый энергоприемник, на котором предполагалось отрабатывать все базовые технические решения, строился в районе Ижевска. Энергоприемник представлял собой южный склон обширного и высокого холма, выстеленный сетью труб с циркулирующим в них теплоносителем. Луч зеркала, движущегося по орбите и находящегося в данный момент времени над энергоприемником, растрировал бы его поверхность, превращая энергоноситель в пар, который отводился в находящиеся под приемным полем генераторные секции и выдавал электричество. В глубине холма, в существовавшем еще со времен Холодной войны сверхзащищенном сооружении, создавался центр управления энергостанцией и строились демпферные аккумулирующие секции, призванные накапливать энергию для поддержки мощности станции в периоды повышенной облачности.


Народ России с невиданным энтузиазмом принял проект. Проект стал настоящей национальной идеей, о которой тосковали люди еще с тех пор, как стало ясно, что коммунизм не оправдал надежд. Он чудесным образом вместил в себя все достижения и чаяния, все, чем гордилась и собиралась в будущем гордиться страна.


Благодаря проекту получали мощное, независимое от американцев и международных организаций, суверенное развитие российские космические технологии. Мы снова вышли в мировые космические лидеры, но теперь уже не для дорогостоящей гонки ради гонки, преследующей мифические цели "престижа" и "утирания носа", а для получения совершенно практической выгоды.


Проектная кооперация вобрала в себя тысячи предприятий и организаций по всей стране, благодаря чему нашли надежную высокооплачиваемую работу сотни тысяч людей. Инвестиционная емкость проекта оказалась столь высока, что после 2006 года практически свела на нет инфляционную угрозу, вызванную сверхвысокими ценами на нефть. Быстро отпала нужда в Стабилизационном фонде, он целиком пошел на развитие проекта, а по всей экономике стали распространяться волны благотворного и давно ожидаемого подъема.


Проект получил полное и безоговорочное благословение и споспешествование Русской Православной Церкви, а вслед за ней - и прочих конфессий. Церковь увидела высшие символы и Божье благоволение в зажигании людьми звезд в небесах ради привнесения небесного тепла на Землю. Небесной покровительницей проекта верующие воочию приняли саму Богоматерь, заступницу за Россию пред Всевышним, ибо в августовский день 2007 года, когда Президент России Владимир Владимирович Путин объявил о начале глобального развертывания проекта "Исток" (под этим именем проект "Исход" выводился из тени), снизошло чудо: замироточили иконы Богоматери в храмах и домах по всей России.


Давно забытое и, казалось, уже невозможное БАМовское счастье творения Истории, вернулось к людям. Александра Пахмутова и Николай Добронравов написали песню "Звездочка", которую с бешеным успехом исполнил сводный хор участников всех Фабрик Звезд. Обнявшись, солировали директора Департаментов ДеПро и члены Абсолютного Совета Алла Пугачева и Иосиф Кобзон. Песня почти весь 2008 год занимала топы множества хит-парадов и звучала из динамиков на рынках по всей России.


С книжных прилавков были мгновенно сметены первые тиражи двух литературных произведений, вышедших практически одновременно. Писатель Владимир Сорокин в романе "Истечение" и Григорий Чхартишвили в романе "Привал пилигримов" с двух разных точек зрения, но одинаково талантливо отражали события и судьбы, так или иначе связанные с проектом. Оба романа были сразу же экранизированы, первый - Тимуром Бекмамбетовым, другой - сразу в двух версиях, Никитой Михалковым (для зарубежного зрителя) и Федором Бондарчуком (в формате сериала). Во всех трех экранизациях все до единой роли сыграли только звезды экстра-класса. Роль профессора Винсента де Фандори у Михалкова сыграл пожилой, соответственно сюжету, Жан-Поль Бельмондо, а руководителя Службы внешней разведки России генерала Гринева - вернувшийся в кино Арнольд Шварценеггер. А Владимира Владимировича Путина сыграл он сам. Фильм Михалкова побил в мировом прокате 8-й эпизод "Звездных войн", и, поскольку снимался в США в "Коламбиа Пикчерз", был допущен к "Оскару" как американский фильм, собрав в 2009 году семь золотых статуэток в одиннадцати номинациях. Экранизации Бекмамбетова и Бондарчука, хоть и не получили столь оглушительного успеха, тем не менее, оказались чрезвычайно успешными проектами, и, по общему признанию критиков и публики, внесли в киноискусство особый новаторский вклад, много дополнивший высокотехнологичный успех Михалкова.


Что самое удивительное, проект многое изменил в самой российской ментальности. Люди чудесным образом стали спокойнее, добрее, приветливее. Словно рухнула стена отчуждения, встававшая между ними все последние десятилетия. Если кому-то становилось плохо в общественном транспорте, окружающие отнюдь не отворачивались от человека, как от чумного, а все без исключения начинали помогать ему, ища таблетки, звоня с мобильных в Службу спасения и Скорую помощь, обмахивая и поддерживая. Как-то незаметно сошли на нет ксенофобские проявления и вообще исчезли из сообщений прессы отвратительные случаи конфликтов на расовой и религиозной почве, одно время грозившие стать большой проблемой для России. Люди разных национальностей, объединенные и захваченные одной общей идеей, взявшись за руки, дружно принялись за работу над проектом.


Огромную роль в единении людей вокруг проекта сыграло телевидение. Практически все телеканалы большую часть эфирного времени стали посвящать тематике проекта, к тому моменту уже неотделимой от жизни страны. Сама собой отпала необходимость в множественности каналов. К концу 2008 года в стране осталось всего два всероссийских канала - Первый и Второй, остальные, фактически лишившись зрителя, передали им все свои производственные и вещательные ресурсы. Наивысший, просто заоблачный рейтинг имела ежедневная двухчасовая передача Первого канала "Прожектор Истока", которую совместно вели Михаил Леонтьев, Матвей Ганапольский и Николай Цискаридзе: ее ежедневно смотрели до 80 миллионов зрителей.


Государственное предприятие "Исток", первоначально созданное как дочернее предприятие Газпрома, но в дальнейшем выкупившее контрольный пакет его акций и сделавшее его своим дочерним предприятием, буквально взорвало своим IPO нью-йоркскую и лондонскую биржи.


Российский рубль стал повсеместной обменной валютой в Европе и Америке. А, например, на курортах Турции он попросту вытеснил из оборота и доллар, и евро.


Резко подскочила средняя продолжительность жизни населения России. Только за 2008-2009 годы она достигла для мужчин - 85 лет, а для женщин - 85,5. Нормой стало заведение в каждой семье пяти-шести детей, в том числе одного-двух приемных.


Неудержимым потоком стали возвращаться на Родину эмигранты, покинувшие ее в трудные для нее годы перестройки и псевдодемократии. Дошло до того, что Брайтон-бич превратился в город-призрак, а в городах Израиля и Канады опустели целые районы. Софтверная промышленность США впала в стагнацию, Кремниевую долину заселили индейцы-чероки. Для приема эмигрантов Россия стала строить практически с нуля новые города в ранее малозаселенных районах Сибири и Дальнего Востока. Например, город программистов Бэсмово вырос в районе Подкаменной Тунгуски, прямо на территории вывала деревьев Тунгусским метеоритом, так удачно в свое время расчистившим ее от тысячелетнего леса. А город строителей Ельцин вольно раскинулся на бескрайних Колымских просторах. Были построены еще пять других крупных городов, не менее миллиона жителей в каждом, все - безусловно, с высокоэтажной вертикальной архитектурой. Гимном развернувшегося грандиозного строительства стал римейк песни "Голубые города", возрожденной к жизни дуэтом Филиппа Киркорова и Николая Трубача.


Произошли радикальные изменения на международной арене. По предводительством России на лидирующие позиции в мировой политики выдвинулась ШОС, оттеснив и фактически развалив Большую Восьмерку. Первой в качестве ассоциированного члена в 2008 году вступила в ШОС Франция, затем Испания и Германия. Получив в 2009 году право совещательного голоса, они высказались категорически против включения в ШОС Англии и США, которые подали заявки лишь ненамного позже, но не смогли быть приняты в организацию по причине ошибок в оформлении вступительных документов.


При мощной помощи России образовался целый лагерь быстро развивающихся стран, расположенных как вдоль ее границ, так и на других континентах, и разделяющих с ней ее духовные и нравственные ценности. Помимо старых верных союзников - Ирана, Северной Кореи, Венесуэлы, Кубы, Китая, Монголии, Белоруссии, в новый, пока еще неофициальный военно-политический союз вошли Намибия, Буркина Фасо, Исландия, Афганистан, Финляндия, Польша, Болгария и Нидерланды, не говоря уже о бывших странах СНГ в полном составе.


Наконец, привлеченные великим проектом, стали подтягиваться бывшие так называемые "партнеры", все последние годы последовательно загнивавшие. Заявки на строительство Россией наземных энергостанций на своих территориях (на правах экстерриториальности, аналогичных дипломатическим) подали и США, и Англия, и Япония, и еще ряд стран, нуждающихся, как в воздухе, в российской энергии...


... К сожалению, деструктурирующие процессы взяли свое по полной. Один страшный удар следовал за другим. Не хочется ничего этого вспоминать здесь, все и так все знают и помнят. ДеПро пытался, как мог, сгладить и компенсировать деструктурный ущерб, обойтись минимумом жертв. Одним из методов сглаживания являлось придание с помощью прессы максимальной огласки любым мало-мальски негативным событиям, чтобы равномерно "размазать" по населению израсходованные тысячи ЧЖ. В случаях, когда ожидались особо жестокие удары, некоторые негативные события даже пришлось моделировать искусственно. Некоторым сотрудникам ДеПро приходилось приносить себя в жертву, отвлекая на себя таким образом переживания миллионов людей и напрямую спасая тысячи жизней. Честь им и слава.


Впрочем, достаточно об этом. ДеПро изначально создавался как жертвенная, ответственная перед человечеством организация, и такое поведение его сотрудников - это норма, а не исключение. Чем и велика российская элита, что, забыв о личных благах, о жажде власти и богатства, она честно, скромно и гордо исполняет свою историческую миссию, ценой собственных жизней спасая российский народ и свою любимую и единственную страну от ужасов вышедшей из-под контроля Полной теории информации...


...Конечно, комплекс сооружений в районе Ижевска, известный ограниченному кругу посвященных как проект "Ковчег", на самом деле не являлся никакой энергостанцией. Его назначение полностью соответствовало его сверхсекретному названию.


Под видом энергостанции строилось убежище для Сергея Петрова (он же - Распределенный Интеллект), на период с момента инициирования "ядерной зимы" посредством поджига городов космическими зеркалами проекта "Звезда" и до момента схлопывания Вселенной. То есть на два года, с августа 2010 года по август 2012 года.


В гигантский сверхзащищенный подземный комплекс, расположенный на километровой глубине, в огромном количестве загружались специально разработанные по проекту самого Сергея Петрова сверхминиатюрные компьютеры, объединяясь в сеть, по масштабам и суммарной вычислительной мощности схожую с целым Интернетом. Софт для компьютеров также разработал (прямо в процессорных кодах) и загружал по мере инсталляции железа сам Петров, наши программисты поначалу визжали от восторга, пытаясь разобраться в принципах его работы, а потом попросту сдались и плюнули, целиком положившись на петровскую непостижимость. В этой сети Петров и должен был отсидеться, чтобы после схлопывания Вселенной стать новым Саваофом и разомкнуть-таки смертельный клинч рекурсии в новой реализации.


Обеспечивала энергоснабжение всего подземного комплекса в течение двух лет атомная электростанция, построенная там же.


Мы предполагали, что американцы, поняв истинное назначение зеркал в момент их применения, попытаются нанести ядерные удары по России по тем пунктам, из которых, как они могли предполагать, управляются зеркала (на самом деле таких пунктов попросту не существовало, зеркала отрабатывали заранее заложенную в них программу). В том числе атаке мог подвергнуться и "Ковчег". Сам-то он не пострадал бы даже после десятка прямых попаданий ядерных боеголовок, но теплообменник, каковым на самом деле являлось то, что выдавалось нами за энергоприемник, очевидно, снесло бы вчистую. И тогда встала бы проблема отвода тепла от компьютерного комплекса: в замкнутом объеме подземелья такое огромное количество компьютеров перегрелось бы за несколько секунд. Поэтому, ради создания двухлетнего запаса холода, ядерный реактор и теплообменник трудились денно и нощно с самого момента их сдачи в эксплуатацию: реактор питал монстрообразные морозильники, а теплообменник рассеивал в атмосфере высосанное ими тепло. Тепло они сосали из подземного моря, расположенного на двухкилометровой глубине под "Ковчегом", постепенно превращая его в глыбу переохлаженного льда.


Ну и наконец. Кроме прорвы компьютеров и Сергея Петрова, сидящего в них, два года в подземном сооружении должен был проскучать еще один человек. Точнее, два. Мы с Илюхой в одном флаконе, разумеется.


Все очень просто: Илью требовалось сберечь до самого последнего момента перед схлопыванием. Чтобы он гарантированно пережил последнего из жителей Земли, который мог бы, хотя бы предположительно, продолжать борьбу за жизнь на охваченной ледяным ураганом планете. Преждевременная смерть Ильи привела бы к преждевременному схлопыванию и, соответственно, розыгрышу страшной лотереи среди оставшихся в живых, с единственным весьма сомнительным призом - должностью Саваофа. Чего допустить мы не имели права.


С другой стороны, Илья не должен был ни в коем случае пережить Петрова, чтобы не вляпаться в очередной цикл рекурсии с дефектом глобала. Значит, за некоторое, относительно небольшое, время до схлопывания, Илья обязан был умереть. Для этого "Ковчег" имел в своем распоряжении все необходимое, а именно - богатый набор средств самоубийства, начиная от тривиальных веревки с мылом и ампулы цианида, и кончая уникальным портативным инъектором, надеваемым, на манер тонометра, на запястье, после чего он автоматически отрабатывает весь десятилетиями протестированный в ДеПро цикл гуманного умерщвления объекта.


Ну, а я оставался бесплатным и неотделимым приложением к Илье, так что и двухлетнее безделье в подвале, и финальное автожертвоприношение на алтарь нашего молоха предстояло совершить и мне. Конечно обсуждалась еще и версия помещения вместе с нами некоторого количества людей, также готовых совершить самоубийство в назначенный момент, но от нее отказались. Каждый человек - потемки, и в условиях тяжелейшего стресса, неминуемого для подземных сидельцев, переживших человечество, даже от самых преданных и ответственных можно ожидать бед, способных пустить по ветру все усилия и все жертвы, понесенные человечеством за всю его историю. Точнее, даже так: за все его истории.


Да, и вот последний маленький штришок из сценария конца света. Когда по всей планете уже будут пылать города, и сотни тысяч или даже миллионы людей уже испарятся в концентрированном солнечном свете зеркал и жаре огненных шквалов, сжигающих даже бетон, предполагается нанести удар всеми наличными ракетно-ядернми силами по всем известным защищенным сооружениям, как иностранным, так и российским, в которых, хотя бы случайно, могли бы остаться живые люди.


Вот, собственно, и весь сценарий решения Задачи Саваофа (как официально стали именовать то, что я принес из своего посмертного посещения обители Бога), разработанный совместными усилиями Абсолютного Совета ДеПро и Сергея Петрова, и реализованный в течение десяти лет, с двухтысячного по две тысячи десятый годы.


Что интересно, жестокие удары, нанесенные человечеству деструктурирующими процессами на начальных этапах решения Задачи, по мере его успешного продвижения все более ослабевали. Теракты и катастрофы, конечно, происходили, но их влияние на человечество ощутимо, и все быстрее, уменьшалось. У непосвященных создавалось впечатление, что люди привыкают к гибели других людей; смерть, даже жестокая, даже массовая, в глазах человечества становится обыденной и нестрашной. В прочих условиях такую тенденцию следовало бы признать катастрофичной, бить всепланетную тревогу и принимать какие-то срочные меры, но это "в прочих условиях". А ДеПро в 2008 году попросту отказался от подсчета ЧЖ и расформировал Департамент специальных бюджетов, настолько неактуальной стала эта работа. Деструктурирующие процессы чувствовали будущую поживу - все сто процентов ЧЖ, живущих на этом свете, - вот и ослабили свою хватку. Можно полагать, что последние годы жизни человечества стали даже счастливыми. Точнее, скажем так: самыми счастливыми за всю историю человечества...


... Лифт достался "Ковчегу" еще от тех, давно забытых времен Холодной войны. Грузовые и служебные лифты, само собой, при начале переоборудования "Ковчега" заменили на современные и скоростные, а этот, для высших руководителей партии и правительства, оставили. Сейчас, когда строительство "Ковчега" завершилось, все прочие лифты демонтировали, а шахты заполнили сыпучим амортизатором. Остался только этот, неторопливый, поскрипывающий черной кожей диванов, поблескивающий полированным дубом, отражающий пассажиров в бездонных туннелях стеновых ограненных зеркал. Кичливый имперский шик давно канувшей в безвременье страны. (Когда сооружение расконсервировали в двухтысячном году, членам передаточной комиссии запали в душу два острых впечатления: от несметного количества сложенных стопками двухъярусных солдатских кроватей практически во всех помещениях сооружения, и от засохшей кучки говна на наборном паркете драгоценных пород посередине пола этого лифта.)


Трое (вернее, трое с половиной) пассажиров сидели на диванах и молчали, покачиваясь в такт с лифтом. Владимир Владимирович Путин, директор Института деструктурирующих процессов имени Дзержинского, Борис Николаевич Ельцин, Генеральный Конструктор проекта "Исход", и мы, Илья и Виталий. За годы совместной тяжелейшей работы было переговорено столько, что сейчас, в последние минуты, хотелось просто помолчать. Этим мы и занимались все пятнадцать минут, пока старинный аппарат бережно опускал свое содержимое вглубь скального монолита.


Внизу нас встретил Сергей Шатров, Главный конструктор проекта реконструкции "Ковчега". Донельзя усталый, практически не спавший всю последнюю неделю. Классный мужик, толковый и компанейский. В свое время, когда все только затевалось, и мы приехали в Ижевск на рекогносцировку, мы облазили с ним все окрестные леса и холмы, собрали несчитано грибов, наловили немерено рыбы и выпили незапомнено водки.


- Товарищи, комплекс полностью готов к приему спецжильца и переходу в режим полной изоляции. Весь персонал поднят на-гора, все помещения проверены мной лично. Итоговые проверки всех систем проведены, все в норме.


- Петров здесь? - пожимая Шатрову руку, поинтересовался Ельцин.


- Да здесь я, здесь, - раздался из-за спины Сергея из настенного динамика голос Народной артистки России певицы Валерии, - у меня тоже все системы в норме. Ощущения - обалденные. Такой мощи я еще никогда не испытывал. Щас спою.


- Не надо, Сергей, это лишнее, - мягко остановил его Владимир Владимирович.


Мы прошли на центральный пост. Точнее, в скромную гостиную. Какой уж там пост! Управлять нам с Илюхой в ближайшие два года ничем не придется, все делает автоматика. Петрова тоже, кстати, до этого дела не допустили. Личность все-таки, да еще, как выяснилось, не самая дисциплинированная. Повеселил он нас за эти годы достаточно, поседели все. Мало ли чего наворотил бы и сейчас, с него станется. Так что всю автоматику управления реактором и прочими системами сооружения сделали полностью самостоятельной и не зависящей ни от кого и ни от чего.


На контрольном мониторе в гостиной торчала уже привычная до каждого пиксела обобщенная диаграмма работоспособности систем. Путин пощелкал мышкой, пробежавшись для порядку по детальным формам, и оттолкнул мышку от себя.


- Ну, вот и все, парни, - сказал он ("И девушки!" - обиженно фыркнул раздолбай Петров). - Борис Николаевич, есть что сказать?


- Да что сказать, ребята, - пожал плечами Ельцин. - Мне было хорошо с вами. Вы славные, и большие молодцы. Все эти годы я был по-настоящему счастлив. Спасибо вам.


- Постойте, товарищи, - по-школьному поднял руку Сергей. - По-моему, сейчас мы просто обязаны нарушить режим, - и он достал из-под стола заиндевелую "Dolce & Gabbana" и стаканчики, - потому что больше уже не придется.


- Опа, - сказал Путин, - поувольняю весь Департамент контроля нафиг. Вместе с Розенбаумом. Как хоть ты ее сюда протащил-то?


- Завтра поувольняешь, Володя, - вздохнул Борис Николаевич.


- Да, давайте не будем о грустном, - возразил и Сергей, разливая тягучую жидкость. - Теперь уж неважно, как протащил. Больше не пригодится. Дело сделано. Скажите что-нибудь, Владимир Владимирович, под холодненькую ("Сволочи!" - сказал Петров голосом Владимира Познера.)


- Не знаю, пацаны, как вы тут с этим идиотом два года продержитесь, - поднял стаканчик Путин. - Вы динамики выключайте, а то свихнетесь с ним. Заразный он. И давайте выпьем за вас. За вашу светлую головушку и за ваши чистые души. За нашу надежду на вас, за нашу веру в вас, и за нашу любовь к вам. И к этому придурку тоже, разумеется, Саваофу будущему хренову. Все у нас получится. Как задумали, так и сделаем! А вы, ребята, выпейте за нас. Нам это очень, очень нужно. Очень.


Мы постояли вокруг столика, опустив головы, и выпили до дна, не чокаясь. Даже подонок Петров сообразил, что в такую секунду надо смолчать.


Больше никто не сказал ни слова. Обнялись, не скрывая слез. Трое молча повернулись и пошли к лифту. Путин забрал початую "Dolce & Gabbana": все-таки режим есть режим. Пудово лязгнула дверь шахты. Последний раз мелькнули сквозь сетку в уходящей вверх кабине родные лица. Все.


Мы постояли в тамбуре, растворяя в слезах детскую глупую мечту, что это - совсем не конец, и что вот сейчас лифт опустится обратно, и друзья вернутся, и скажут, что на самом деле ничего страшного не происходит, а все-все-все, что сталось с нами в последнюю дюжину лет - это просто розыгрыш, такой большой-пребольшой дружеский розыгрыш, и вот он окончился, и теперь мы заживем счастливо-счастливо, во всеобщей любви, такой огромной любви, которой не нужны ни надежда, ни вера, потому что ни надеяться ни на что, и ни верить ни во что уже больше не нужно: все и так уже сбылось. И мы так и будем жить все вместе, одной огромной счастливой планетой-семьей, будем жить долго и счастливо, как в старых сказках, и умрем в один день.


И умрем в один день...


Согласно инструкции, в течение пятнадцати минут после отхода лифта мы должны вернуться в помещение комплекса, задраить дверь в лифтовой тамбур и приступить к нормальному функционированию в качестве спецжильца.


Так мы и сделали. Кряхтя, провернули на осях в руку толщиной желтую выпуклую дверь, тонны две весом, закрутили до упора кремальеру. И, упершись лбом в холодный металл, дождались, когда снаружи глухо загрохочет и затихнет сыпучий амортизатор.


Нет, это не розыгрыш, брат Илюха. Кажется, двенадцать лет назад мы не понимали, во что ввязались. А вот теперь наконец-то поняли. И, кажется, поздно...


- Ну что, обоссались, детский сад? - поинтересовался Петров голосом ведущей Первого канала Екатерины Андреевой...


... Ранее августовское утро размазало по голубеющему московском небу розовые зоревые перышки. День обещал быть солнечным, хоть и не жарким. Август в России - время тихого опрятного умирания лета.


Последний Вавилон, как обычно в воскресный день, не торопился просыпаться. Лежа в своей сиреневой чаше меж четырьмя сторонами света, он все ловил смеющиеся и верткие утренние, самые сладкие сны, и пока даже не собирался потягиваться, и еще не трогал ноздрями воздух, чтобы уловить доносящийся с пяти миллионов кухонь аромат крепкого кофе. Умытые трамваи и троллейбусы осторожно, чтобы не разбудить лежебоку, расползались из своих депо по пустынным маршрутам. Автополивалки только-только всасывали первые тонны воды из нескромно свистящих струями гидрантов. В гаражах, ракушках и просто под открытым небом, у бордюров дворовых дорожек, тихо посапывали и сонно подрагивали светодиодами ненужные своим ленивым городским хозяевам машины.


Необычным оживлением был охвачен только Кремль. За высокой кирпичной стеной, веками сегрегировавшей высшую, кристальную ответственность лучших из лучших от низменных, магматических инстинктов темной безбрежной массы, собирались посвященные. Тысячи человек заполнили огромную Ивановскую площадь, и все новые и новые подходили пешком, через проходную у Спасских и через все три выхода из Москвы-2. Директора департаментов, члены обоих Советов подъезжали через Боровицкие ворота, оставляя машины у Большого Кремлевского дворца, проходили через Соборную площадь и поднимались на небольшую трибуну без барьера и перил, наскоро построенную возле Царь-пушки.


И на трибуне, и на площади собирались люди, известные всей стране. Любимые, бесчисленное множество раз виденные по обоим каналам лица. Политики, журналисты, ученые, певцы, композиторы, писатели, поэты, архитекторы, художники, артисты кино и театров, режиссеры, юмористы, предприниматели, банкиры, управленцы, сотрудники спецслужб, священнослужители... Каждый человек из народа может вспомнить множество таких людей, и он нашел бы большинство из них здесь. В это утро здесь собирались все, кто так много сделал для процветания любимой Родины, кто вложил в ее нынешнее мировое лидерство все свои силы, весь свой творческий дар, всю свою честь и совесть. Элита нации, цвет нации, гордость нации. Люди, повседневно жертвовавшие собой, годами отказывавшие себе буквально во всем, в самом элементарном, лишь бы хотя бы в эти последние годы хорошо жилось доверенному им Богом и доверившемуся им народу, лучшему, самому искреннему народу на планете. Люди, добровольно, в соответствии с легендой проекта "Исход", взвалившие на себя груз напраслины, что-де им наплевать на народ, что они отгородились от народа десятиметровыми заборами своих дач с автоматчиками по периметру, что они растаскивают тающие богатства страны по своим карманам, швейцарским счетам и испанской недвижимости, что они озабочены только своим личным благополучием и обогащением, а народ для них - лишь досадная неизбежность, существующая ради того, чтобы приносить им деньги и обслуживать их.


К семи утра собрались все: и те, кто жил и работал здесь, в Москве-2, в маленьких скромных двухкомнатных квартирках и душных подземных залах и офисах, и те, кто все последние дни добирался всеми видами транспорта из самых дальних, самых глухих уголков любимой Родины.


На трибуну, окруженный соратниками, поднялся директор ДеПро Владимир Владимирович Путин. Только что вставшее солнце осветило правый профиль его простого и сурового лица. С грустью и любовью оглядел он собравшихся. Над площадью, наискось осененной Иваном Великим, повисла тишина.


- Братья и сестры! Люди! Дорогие мои люди! - сказал Владимир Владимирович спокойным, сильным, уверенным голосом, и голос его без микрофона пронесся над головами из конца в конец площади, отразился от стен окаймлявших ее зданий, проник в трепещущие страхом и ожиданием боли сердца, ободрил падших духом, придал сил поддерживающим друг друга. - Настал день нашей славы! Мы знали о том, что он придет, и он пришел. Примем же его как подобает нам, русским людям, лицом к лицу, со скромной честью и спокойным смирением! Ибо так предначерталось нам миллиарды лет назад, когда рождалась Вселенная. И так исполняется сейчас, когда от Вселенной остались только наше маленькое Солнце, да наша маленькая Земля, и сжимается вокруг нас жестокое и беспощадное ничто. Гордитесь тем, что нам довелось жить в этот день, последний день человечества. Гордитесь тем, что нашими усилиями будет рождено новое человечество, которое достигнет всего, чего не дано достигнуть нам, и не было дано достигнуть многим и многим до нас. Но зато нам дано настоящее счастье, чистейшее счастье, какое только бывает: жить и умереть ради других! Наступает миг нашего торжества! Готовьтесь, мои любимые! Шоу начинается! Будем же благодарными его зрителями и участниками!


В полной тишине скрипнула доска трибуны под ногой молодого человека в скромном костюме, облегавшем характерную военной выправкой спортивную фигуру. Отстегнув от запястья браслет, он положил на небольшой столик перед Владимиром Владимировичем черный кожаный кейс. Офицер приложил большой палец правой руки к датчику на месте левого замка кейса, а Владимир Владимирович проделал то же самое с правым датчиком. Вся площадь, затаив дыхание, следила за их манипуляциями.


Крышка чемоданчика плавно открылась.


Еще раз вглядевшись в лица собравшихся, Владимир Владимирович не увидел ни в одном из них ни сомнения, ни малодушия, ни несогласия. В каждом прямом и спокойном взгляде оно прочитал только одно: "пора!".


И Путин склонился над осветившейся панелью. Щелчок тумблера, снимающего блокировки, разнесся над площадью, как первый громовой раскат подступающей грозы. Владимир Владимирович спокойно и безошибочно набрал по памяти двадцатизначный числовой код. Полсекунды помедлил... И нажал клавишу "Ввод".


Все.


Над народом, как легкий утренний ветерок, пронесся тихий вздох. Все взгляды обратились к Ивану Великому. Там, чуть левее его блистающего купола, в бирюзовом небе, не державшем в этот миг на своей нежной сфере ни облачка, ни дымка, ни случайного самолета, быстро разгорелась лучистая звезда, невозможно яркая ни для дня, ни для ночи.


Вспыхнув, свет звезды задрожал: это, повинуясь заложенной в бортовой комплекс управления программе, и больше уже неподвластное командам с Земли, зеркало принялось растрировать Москву своим тысячеградусным фокусом, оставляющим там, где он проносился, вздымающийся ад пламени и взрывов.


Люди, собравшиеся в Кремле на Ивановской площади, тревожно прислушивались к сотрясениям и гулу, то приближающимся вместе с разгорающейся звездой, то гаснущим вместе с ней в отдалении, на окраинах города, в спальных районах.


Посвященные знали, что сейчас еще пятнадцать таких же звезд вспыхнули над Землей, и еще пятнадцать испепеляющих лучей растрируют крупнейшие города мира, и что многие тысячи людей уже погибли, так и не успев понять, что с ними произошло, и тысячи и тысячи гибнут прямо сейчас, каждую секунду.


И еще собравшиеся знали, что программа составлена так, чтобы смертоносный луч старательно обходил Кремль по дальним подступам, не нанося ему и находящимся в нем никаких повреждений. Планом Апокалипсиса для элиты России была уготована иная участь.


Убедившись по данным телеметрии, что все шестнадцать зеркал работают в штатном режиме, Путин набрал на клавиатуре чемоданчика второй код...


...- А вот скажи мне, Вася, - сказал командир дежурных сил полка подполковник Кабаков своему второму номеру капитану Шарипову, - уродилась ли у тебя об этот год капуста?


Подполковник Кабаков любил, заступив после плотного завтрака на утреннюю шестичасовку, помучить своего второго номера непростыми проблемами офицерского бытия. Тем более что погожий воскресный августовский денек, который дежурная смена встретила легкой неспешной прогулкой от гостиницы до столовой, а потом от столовой до входа на КП, обещал быть приятным во всех отношениях. Конечно, на боевом дежурстве могло случиться всякое (оно обычно и случалось, ибо ничто так не вредит боевому дежурству, как люди, его несущие), но все-таки, хотя бы теоретически, вероятность "всякого" в воскресный день, когда командование и полка, и дивизии греют пуза на дачах последним летним солнышком и первым выгоном естественно-натурального продукта нового урожая (в этом году мода на самогоноварение стремительно распространилась по дивизии, буквально озолотив специалиста по изготовлению спецоборудования старшего прапорщика Гребенюка с дивизионного вещевого склада), оценивалась существенно ниже, чем в иные дни.


Вася, занявшийся было подготовкой к плановой тренировке расчетов пусковых, знал вредные привычки подполковника Кабакова и не хотел поддаваться на провокацию, но трепетное отношение к армейской субординации, привитое еще в училище, не позволило ему отмахнуться от потребностей командира в общении:


- Так вы ж знаете, Александр Германович. Ни у кого она в этом году ни хрена не уродилась. Пожрала ее дрянь какая-то, как у всех. Покупать придется на закваску.


- А вот ни фига, Вася. У некоторых умных людей капуста в этом году ого-го какая уродилась! И никто ее не пожрал.


- Это уж не себя ли вы имеете в виду, Александр Германович? Так ходили мы с женой в четверг около вашего участка, нету у вас тоже ни черта.


- Вася, ну зачем ты обижаешь старого лысого подполковника? Разве старый лысый подполковник может быть умным человеком? Все умные люди давно уже не являются старыми и лысыми, а тем более подполковниками. Все они давно уже молодые, пересадили себе на лысину волосы с собственных задниц и отдыхают от своих банковских трудов в Майами или на этой, как ее там... На Майорке. Специальное место такое для вовремя соскочивших с армии майоров есть, слыхал, небось?


- А у кого ж капуста-то уродилась, Александр Германович? - попытался перевести разговор на нейтральную тему изучивший Кабакова до зубовной боли Шарипов.


- Капуста-то уродилась у Гребенюка. Причем во всех смыслах. А на огороде он ее, скотина, азотной кислотой поливает, которая у него еще со старых комплексов в гараже хранится. Он тоже шибко умный, ему на Майорку не надо, его и здесь неплохо кормят. Старший прапорщик, блин. Но речь сейчас не о нем. Вот ты лучше скажи мне, Вася, ты-то сам умный или нет? Раз здесь сидишь - значит, вроде бы умный. Дураку десяток ракет просто так не доверят. А раз не на Майорке - значит, вроде бы, и не очень умный. На Майорке-то сейчас, не то, что в этом подвале: хорошо-о-о! Девки сплошь топлесс, как эти, спасатели. Особенно та, сисястая.


Шарипов незаметно от Александра Германовича тоскливо закатил глаза к панели отображения боевых приказов:


- Сисястая была на Малибу, Александр Германович.


- О, точно, на Малибу! Так это ж еще хуже!


Планово развивавшуюся дискуссию о непростых судьбах русских офицеров Ракетный войск прервал мерзкий гудок громкоговорящей связи:


- Товарищ подполковник, докладывает четыреста пятьдесят первый! На "сетку" лось попал! Наповал! Напряжение сняли! Сейчас доставать будем!


Кабаков, разом забыв, чем Малибу хуже, чем Майорка, ткнул в светящуюся клавишу пульта:


- Хуснутдинов, откуда знаете, что лось? Может, это тракторист какой-нибудь из деревни по бабам шел? Или за водкой?


- Лось, товарищ подполковник! Сами видим! Он прямо на караулку из леса выбежал! Колючку порвал! Мы даже испугаться не успели, а она его как шарахнет!


- Защитники Родины, блин! Испугаться они не успели! Как вы его доставать-то будете? Он же кило двести, небось, весит? Не трогать пока ничего! Сетку не включать и близко не подходить! В караулке всем сидеть! Охотнички!


Пока Хуснутдинов чесал под пилоткой, определяя, является ли приказ КДСа законным, и надо ли ему, следовательно, подчиняться, Кабаков ткнул в клавишу начальника караула:


- Четыреста первый! Что там у вас на пятой?


- Все в порядке, товарищ подполковник!


- А вот я тебе сейчас устрою, Лопатин, "все в порядке". Сейчас ты у меня благополучно сдашь дежурство и отправишься своим ходом на десятку, отдыхать от трудов праведных, блин! Ты у своей тещи проверяй, все ли у нее в порядке, блин! У тебя, блин, караульные к КДСу лезут, как к девке под юбку! Бригада горных стрелков, понимаешь! Дивизия СС "Мертвая голова", блин! Тридцать секунд тебе разобраться, все ли у тебя в порядке на пятой! Время пошло! Жду доклада!


Распаливший сам себя КДС ударами кулаков повырубал клавиши связи с караулом и нервно забарабанил пальцами по пульту боевого управления. К счастью, славные разработчики оборонной громкоговорящей техники рассчитывали свое детище именно на такой стиль руководства военных начальников военными подчиненными. Ну и на поражающие факторы ядерного взрыва, естественно, тоже.


Клавиша начальника караула засветилась через двадцать семь секунд:


- Товарищ подполковник, докладываю: на пятой срабатывание сетки, по докладу караула - лось. Сетка обесточена, животное погибло, труп на сетке, необходимо доставать. Разрешите отправить аварийную группу?


- О, вот это другое дело! Вот это доклад не мальчика, но мужа! Разрешаю. Приказываю доставить труп в столовую. Давненько дежурная смена лосятинкой не баловалась, а, Андрюша? Только аккуратно там, сами не поджарьтесь! Ты вот что, Андрюша, съезди-ка туда лично. Чтобы все чики-пуки было.


- Есть, товарищ подполковник, доставить труп в столовую и не поджариться!


Еще дослушивая бодрую флотскую репетовку начальника караула, столь нехарактерную для традиций Ракетных войск, Кабаков широко раскрытыми глазами смотрел на панель отображения боевых приказов. Панель светилась красным.


- Вася, что это? - спросил Кабаков Шарипова, так же очумело глядящего под потолок.


- Боевой, Александр Германович. Не тренировка. Нет, точно не тренировка. Боевой. Первый раз такое вижу.


Завякал звуковой сигнал. Так часто слышанный в классе, и ни разу - на боевом посту.


- А ведь это нам п...ц, Вася, похоже, прилетел, - чересчур спокойным голосом сказал Кабаков. - Еще бы ты его не первый раз видел. П...ц, он один раз в жизни прилетает. Смотри, они сами собираются работать. Одну только шестую поднимают, так что ли? Фиксируй там все в журнале-то!


Кабаков и сам, трясущейся рукой зачеркнув в журнале начало записи по лося, принялся писать, что-де "во столько-то и во столько-то получено то-то и то-то", при этом наблюдая за ходом пусковых операций на шестой пусковой установке, инициированных прямо из центра, минуя командный пункт полка.


Закончив писать, коротко доложил на КП дивизии о получении приказа, сразу отключился.


Пусковые операции шли нормально, с каждой секундой все шире разводя пропасть между мирной жизнью с ее дачами-огородами, служебными передрягами, ежегодными поездками всей семьей в отпуск к стареньким родителям в орловскую деревню, закупкой школьных принадлежностей для Маньки с Петькой на одном краю, и на другом - с короткой и безнадежной ядерной войной, в возможность которой давно никто не верил, так что службу при ракетах все воспринимали просто как работу, и которая, эта самая война, вдруг - вот она, уже здесь, прямо сейчас случается на глазах у него, простого подполковника российской армии Сашки Кабакова.


Кабаков поднял трубку городского телефона и набрал номер дома. Сразу, на первом же гудке, услышал взволнованный голос жены: "Саша, это ты? Ты знаешь, что творится? По телевизору сейчас в срочных новостях такое передают! Нью-Йорк горит! Говорят, его из космоса наши подожгли!"


- Нинок, - устало прервал жену Кабаков, - погоди. Тут все еще хуже. Ты, Нинок, возьми ребят, и иди с ними в гараж. Лезьте в подвал и сидите там. И бабам там своим аккуратно скажи, кому успеешь. Но чтоб без паники. Можно еще в хранилище. Но туда дальше, можете не успеть, и дорога по открытому. В общем, все бросай, хватай что попало потеплее, ребят, документы и мобильник. Только быстрее, я тебя умоляю. Увидите свет - ни в коем случае не смотрите на него! Детям глаза зажми! И падайте сразу как увидите! Головой в сторону... Черт его знает, в какую сторону! В канаву какую-нибудь! Пока волна не пройдет! Двадцать минут у тебя на все про все. Прости, родная. Бегите. Когда все утрясется, я позвоню. Все, больше говорить не могу. Работать надо.


Примерно то же самое пытался объяснить своей плачущей жене и Шарипов по своему телефону.


Дальше Кабаков плохо понимал, что происходит. Все шло на автомате. Наверное, правильно шло, все-таки столько лет тренировались ради этого момента.


Засветилась кнопка караула шестой пусковой. Взволнованный голос сержанта фальцетом доложил, что со стороны шахты слышны какие-то звуки. Не успев окончить доклад, заорал: "Пошла! Пошла! Товарищ подполковник, разрешите мы ее из пулемета?" - "Отставить пулемет! Пусть уходит!" - и, спустя гул в динамике - "Она ушла, товарищ подполковник! Мы не успели к пулемету!" - "Ну вот и славненько, мальчики, что не успели. Молодцы. Продолжайте нести дежурство" - "Есть, товарищ подполковник. А это что, учения?" - "Учения, учения, ребята. Ладно, сидите там в караулке, не уходите никуда. Нам тут работать надо."


Подробно доложил на КП дивизии, потом командиру полка. Позвонил лично комдив, все доложил и ему. Подивился, как успел все произошедшее вполне грамотно зафиксировать в журнале. Потом обнаружил, что вдруг как-то стало нечего делать. Перебросились парой слов с Шариповым. Согласились с тем, что это война и конец. Поудивлялись, почему наши подняли только одну ракету. Высказали предположения о цели. Сошлись, что раз поднята только одна ракета, значит, скорее всего, ударили по Белому дому. Наверное, подловили момент, чтобы обезглавить противника. Куда они там без президента с его чемоданчиком денутся? А сейчас наши им ультиматум выдвигают, типа, сдавайтесь, гады. Даже немного пошутили и посмеялись. Все пульты молчали. Бежали минуты. Позвонил еще раз комдив. Сказал, что пока ничего не ясно, что они там что-то выясняют, что надо продолжать нести и так далее... Позвонил домой. Послушал длинные гудки. Молодец, Нинка, быстро собралась, не по-бабски. Может, их там централизованно эвакуировали, в хранилище. Довезли на чем-нибудь. На "пазике" дежурном, например. Все лучше, чем в гараже под плитами с детьми... Надо же, идиотство какое, убежище под картошку отдали. Ладно, разместятся как-нибудь. Жаль, мобильник из подземелья не берет. О, позвоню-ка дежурному по штабу, он наверняка знает, как там в городке. А черт его знает, вдруг пронесет? Может, американцы уже лапки подняли? Может, им одного Вашингтона хватило? Они ж за каждого своего трясутся. Не любят помирать, сволочи...


А кто ж любит-то...


И тут пришел приказ на залп...


... Звезда погасла. Ушла на другой город. Неважно, какой. Здесь она свое дело сделала. И дальше она последовательно и неумолимо обойдет все города, внесенные в ее программу и попадающие в ее зону обслуживания. Удачи ей.


Люди на Ивановской площади растерянно озирались, переговаривались, обсуждая виденное. Говорить становилось все труднее. Гул огненного шквала, пожиравшего город, нарастал и приближался к Кремлю со всех сторон. Время от времени тряслась земля: видимо, относительно невдалеке что-то взрывалось или рушились какие-то здания. Голубое небо исчезло, вместо него Кремль накрыло куполом багрового дыма, освещаемого снизу ярчайшим, как в горне кузнеца, пламенем. Дым не волокся по ветру, как при обычных пожарах, а мощным потоком, с упорством и скоростью локомотива, возносился прямо вверх, в далекую стратосферу. Все уже забыли, что сейчас утро. В Москву вернулась ночь. Освещенная пламенем ночь.


Впрочем, нет. Прямо над Кремлем, на огромной высоте, как глаз бури, синело пятнышко утреннего неба. Потоки горячих газов, истекавшие окрест, под действием кориолисовой силы завинтились вокруг относительно холодного столба воздуха над кремлевским холмом, и образовали вихрь диаметром с добрый километр. Постепенно, по мере того, как пламя равномерно и полностью охватило весь прилегающий к Кремлю центр города, и установилась практически стационарная циркуляция воздуха, пятно неба над головами людей совсем прояснело и расширилось. И уже почувствовалось, как сверху, из этого голубого чистого пятна, неся надежду на спасение, будто чудо, посланное самим Богом, падает на людей холодный и чистый воздух верхних слоев атмосферы. Перевитый языками пламени дым, который все это время только густел и тяжелел, образовал вокруг голубого столба гудящую и спирально уносящуюся вверх адскую стену, но он не смел ни сам войти в оберегаемый Богом чистый круг, где собрались в этот час избранные, ни даже хотя бы набросать в него свои искры и пепел жилищ и тел непосвященных.


Богом ли? Или, может статься, Богородицей, заступницей за Россию пред Ним? Людям, смятенным, но при виде свершающегося на их глазах чуда - обнадеженным, и неожиданно для себя вдруг уверовавшим в то, во что здесь, в ДеПро, давно уже никто не верил, полагая Веру не более чем одним из оружий в безнадежной борьбе с холодной и жестокой материальной деструктурностью, показалось, что розовые высотные перистые облачка в обрамлении дымных стен адского туннеля на их глазах сложились в Образ. Ее Образ!


Волна прошла по сплотившейся вокруг трибуны толпе. Сначала стоявшие на трибуне Путин и Ельцин, затем остальные руководители Института , а затем и все люди на площади, может быть, последние живые в этом городе, ряд за рядом, сотня за сотней, тысяча за тысячей, опускались на колени. Все до единого взгляды обратились гору, в зенит, навстречу доброму и кроткому взгляду Ее, каким Она озирала детей Своих, и бережно и нежно влагала в погибающие сердца их последнюю каплю, так необходимую им каплю мужества. Навстречу взгляду, исполненному любви, столь огромной любви, что способна заменить собой и тем отменить и веру, и надежду...


Потому что наперекор Ее взгляду, наискось от одной дымной стены до другой, через центр голубого круга, на виду у каждого из лучших людей России, что подняли сейчас свои молящие лица к последнему небу несуществующей более Москвы, быстро перебежала маленькая звездочка. Новейшая, технически совершенная боеголовка, выброшенная несколько минут назад баллистической ракетой типа "Тополь-М" из шестой шахты ракетного полка, управляемого в это воскресное утро подполковником Александром Кабаковым, вышла на траекторию маневра.


Как только звездочка скрылась за дымной стеной, люди, стоящие на коленях на Ивановской площади, запели. Песня родилась в дальних рядах, и быстро, волнами приблизившись к трибуне, захватила всех до единого собравшихся. Люди пели, взявшись за руки с ближайшими к себе, подняв лица к Образу Богоматери, светло и нежно глядящему на них с голубого круглого неба. Секретный гимн Института ДеПро, тайный гимн России, до того звучавший в массовом исполнении сотрудников Института всего трижды, в самых страшных моментах истории страны, ибо сам по себе стоил слишком многих ЧЖ. Как молитва без надежды на исполнение, как прощание, как благодарность за право на достойный и жертвенный исход, крепла и возносилась ввысь великая "Кармина Бурана"...


Гиперзвук раскалил маневровые поверхности, и боеголовка светилась ярко и бело, почти не оставляя за собой дымного следа. Пройдя над пылающей и уже почти мертвой Москвой с северо-востока на юго-запад, в крутом падении со стратосферных высот до самых нижних плотных слоев, она на максимуме крутизны виража вышла в почти горизонтальный полет над лайковской церковью, практически навстречу своему первоначальному движению, и, разом перемахнув расстояние от Одинцова до Москвы, ворвалась в дымный смерч, мерно кружащийся в абрисе МКАД...


Она шла совсем низко, всего в нескольких десятках метров над бывшими крышами бывших домов, пронизывая языки пламени и оставляя за собой расширяющийся прозрачный туннель, вместо дыма и пламени наполненный верещащим ревом.


Она пролетела совсем рядом с гербом на шпиле Университета, и сверхзвуковая ударная волна снесла символ давно не существующей страны, до последней секунды все еще как-то сопротивлявшийся поднимающемуся снизу жару. Кувыркаясь, по пологой траектории, герб полетел в сторону и вниз, но достичь поверхности ему уже не довелось.


Еще снизившись, она прошла над черным полем и рухнувшей крышей Большой арены Лужников.


Она пронеслась над закопченной, но все еще не тронутой огнем ротондой, нелепо торчащей над горящими Хамовниками, и круглая крыша ротонды под воздействием силы звука начала вдавливаться внутрь, между мраморными колоннами.


Наконец, она вошла в чистый и тихий глаз вихря, пронизанный падающим с небесных высот голубым ветром.


Поющие люди на Ивановской площади не успели увидеть, как она проходила над ними. Нервные импульсы движутся от сетчатки до мозга слишком медленно.


Боеголовка остановилась точно на оси огненного циклона. Высоко над ней сияло круглое голубое небо с бессмысленно разбросанными по нему перистыми облачками. По всем сторонам возвышались от черной земли и до этого неба неподвижно застывшие в это мгновение дымные стены. А прямо внизу, всего в двух десятках метров, поблескивал полированным гранитом Мавзолей.


Безумные от переполнявшей их информации гамма-кванты взяли все-все, что находилось в округе Мавзолея - и его самого, и восковую куклу в его недрах, и купола Блаженного, и зубчатую стену, и стрелки часов, и здания за стеной, и людей, поющих на Ивановской площади, и этажи Москвы-2, подпершие снизу Красную Площадь и Кремль, и все-все другое - и превратили все это в однородное белое полушарие, мягко легшее на центр умирающего города, как ложится первый снег на поля, усталые от трудного русского лета.


Но совсем не как снег, полушарие, немного полежав и слегка потемнев, принялось неторопливо всплывать вверх, к голубому небу, превращаясь в шар, имеющий очевидным намерением закрыть голубой круг собой, ибо это так несправедливо, когда над одними умершими людьми - дым, а над другими - голубое небо.


От поверхности шара отделилась и отправилась в неспешную прогулку по Москве тонкая пленка ударной волны, тщательно перемалывая в мелкую пыль все, что еще оставалось хоть как-то структурированным в этом лучшем городе мира...


... Мы стащили в гостиную все телевизоры из всех комнат, отведенных нам на жительство, и настроили их на новостные каналы, которые имелись в наличии в подземелье благодаря спутниковым антеннам, развернутым на поверхности. Кроме того, Петров взялся гнать на десяток собранных здесь же мониторов изображения от сетевых вещателей и с веб-камер, расположенных по всему миру. Так что картину конца света мы могли наблюдать как никто другой, в полноте и даже в интерактиве (если Петров соглашался переключиться куда-нибудь по нашей просьбе).


Мы увидели самые первые удары зеркал по всему миру именно благодаря веб-камерам. Петров выбирал самые удачные ракурсы, как бы ни цинично звучала эта фраза.


Мы видели, как наискось ложится луч на многоэтажный жилой дом, и как разом, в белом ослепительном свете, вспухает взрывом его стена, и спустя долю секунды, когда луч уже далеко отсюда, поднимается на ее месте бурый столб огня.


Мы видели, как сменялась черным квадратом мирная картинка ночного города, когда веб-камера сама попадала под луч.


Мы видели, как горит Белый дом в Вашингтоне.


Мы видели, как луч бежит вдоль улицы в нашу сторону, и за ним тянется полоса непрерывного взрыва, с разлетающимися обломками и огненными шарами на месте автомобилей.


Мы видели, как горят живые люди.


Первые сообщения о происходящем появились на CNN спустя три минуты после начала ударов. Буквально тот же, спустя секунды, стали переключаться с занудных повседневностей на творящийся ужас и остальные. Дикторы, захлебываясь в потоке информации, как могли, пытались хоть что-то собрать воедино, в хоть сколько-нибудь внятный комментарий, но информация все прибывала, и вскоре почти никто ничего уже не говорил, только вскрикивали, когда видели, как смерть входит в знакомые им с детства города и места.


Наконец, спустя почти десять минут, на одном из экранов появилась звезда, сияющая в небе. Она быстро разгоралась, и хотелось крикнуть оператору: беги, дурак! Но бежать ему было некуда: картинка погасла. И тут же повторилась на почти всех прочих каналах: небо - звезда - сияние - тьма. И прозвучало слово: "русские".


Но стало поздно. Точнее, было поздно с самого начала. Проект "Звезда" работал строго по сценарию и больше уже не подчинялся ничьей воле. Гасли один за другим новостные каналы, мы перенастраивали телевизоры на другие, но спустя малое время гасли и они...


Потом, еще через какое-то время, мы обратили внимание, что как-то попритих Серега. Он перестал подсовывать нам все новые картинки с веб-камер, и словно о чем-то задумался.


Как раз в этот момент прошел запланированный сценарием ядерный удар по Москве. Дабы уничтожить ДеПро и Москву-2, в которой, не сделай мы этого, кто-нибудь смог бы протянуть пару лет. Оставалось еще какое-то время до начала серии ударов всеми наличными силами по защищенным сооружениям по всей планете. В сценарии мы специально заложили лаг, чтобы американцы, увидев наши массовые пуски, не провели удар по нашим городам, не дав им толком разгореться.


Мы оба практически одновременно почуяли неладное.


- Эй, Серж, - осторожно сказал Илья, - что происходит?


- Парни, я слабею, - ответил Серега незнакомым голосом, не подделываясь ни под кого.


- Ну, все правильно. Ты и должен слабеть, Интернет-то разрушается. Ослабеешь ровно до размеров "Ковчега".


- Илюха, я всегда знал, что ты идиот, но хоть сейчас-то, в святой момент моей гибели, не надо мне об этом напоминать!


- Я смотрю, ни черта ты не слабеешь. Такой же хам, как всегда.


- Объясняю специально для идиотов. Я слабею в темпе выбывания ресурсов Интернета. Понятно вам? Ровно в таком темпе, что когда кончится Интернет, кончусь и я! И никакой "Ковчег" мне не поможет!


- Почему?!


- По кочану! Потому что я - распределенный интеллект людей! Людей, а не машин! А люди гибнут! Гибнут люди, выбывает Интернет, гибну и я! А все эти железки, которые тут в "Ковчеге" молотят, будут просто впустую перегонять электричество в тепло, вот как!


- И давно ты это знаешь?


- Откуда! Я же такими же идиотами, как ты порожден, значит, и сам такой же идиот! Идиот! Корпускулярность ему подавай! Вот только что и узнал, когда Интернет стал кусками трепанироваться!


- Серега, постой, не нервничай. А много уже отвалилось-то?


- Штаты - персентов тридцать. Желтый. И Англия уже вижу длинно. По Европе букашки. Китай целый, но квадрат.


"Смотри, Виталя, он уходит прямо на глазах, - печально сказал мне Илюха. - Магистрали рушатся. Я сначала почему-то подумал, что это будет дольше."


Сергей нес уже полную околесицу. Набор слов превращался в набор букв, потом в набор звуков. Мониторы, на которые он подавал картинки, гасли один за другим.


Мы вскочили, наблюдая неожиданную и короткую агонию существа, с которым уже успели подружиться и полюбить друг друга, и в которое верили больше, чем в себя. Вся она, от начала до конца, прошла перед нашими глазами. Я переключил монитор контроля на диаграмму вычислительного комплекса, и мы видели, как одна за другой освобождаются от нагрузки секции. Процессоры, словно заражаясь друг от друга какой-то неизлечимой эпидемией, миллионами переходили на холостой цикл. И тут, в самый последний момент, когда уже, казалось, пора было говорить: "все", нагрузка всех секций вдруг мгновенно вылетела за красную черту, и из динамика тихо и чисто прошелестело: "А хорошо быть человеком, правда, ребята?..".


И диаграмма вся разом упала в ноль.


Мы тихо-тихо, чтобы не разбудить уснувшего друга, опустились в кресло. Без мыслей, без чувств, без разговоров, мы просто наблюдали финальные результаты невообразимой, неосмыслимой глупости, которую умудрились сотворить.


Человечество проходило полный курс смерти, который когда-то обещал преподать мне Саваоф. Прямо сейчас люди гибли миллионами, сгорая в пламени, задыхаясь в дыму, раздавленные бетоном рушащихся зданий. Оставшиеся погибнут в ближайшие месяцы от холода, голода и болезней...


На всей Земле работали только три спутниковых канала. По всем трем - картины пожаров, по двум - дневные, по одному - ночная. Только огонь и черный дым, больше ничего. Никаких комментариев, никаких ведущих. Вот одна картинка сменилась шевелящейся пеной белого шума, каналов осталось два.


И тут пришел удар по нам. Наверное, американцы все-таки смогли что-то там запустить. Скорее всего, били наугад, без стратегии, просто по тем старым целям, на которые годами хранились полетные задания в бортовых комплексах наведения.


Сооружение тошнотворно двинулось сначала вниз, потом вверх, потом заелозило и закачалось сбоку набок, и это продолжалось невыносимо долго. Незакрепленные телевизоры, которые мы стащили из других комнат, потеряли последние картинки еще до того, как слететь с тумбочек: ядерный взрыв смел все, что находилось на поверхности, в том числе и спутниковые антенны.


Но свет даже не мигнул. Монитор контроля показал, что все системы находятся в полной норме, и охлаждение успешно переведено с отсутствующего теперь верхнего теплообменника на замороженное озеро.


Больше по нам не били.


До схлопывания Вселенной оставалось ровно два года...


Эпилог