# Царев врач или когда скальпель сильней клинка

Александр Юрьевич Санфиров

Царев врач или когда скальпель сильней клинка


Мне снился сон, я на рыбалке сижу в лодке, которую качают большие волны так, что меня даже подбрасывает на сиденье. И тут меня гребень волны облил холодной водой, и это было так реально, что я проснулся.

В полутемной комнатке было душно, пахло землей, я лежал на каких-то мокрых шкурах, а около меня стояла баба-яга, с деревянным ковшиком в руках

-Данька!- Орала она хриплым басом,- Хватит придурничать, давай вставай, я ведь вижу, что притворяешься.

-Простите, а вы кто, и как я здесь оказался?- пытаясь казаться вежливым, спросил я.

-Да ты опять за свои проказы, - бабка схватила веник, стоявший в углу, и начала бить меня по худым тощим ногам.

- Что за ерунда,- я вскочил с постели и начал бегал от сумасшедшей старухи, одновременно разглядывая себя.

-Действительно мои ноги были тощие и худые, собственно, как и руки. И спрашивал я бабку, каким то писклявым голоском.

- Около минуты бега с избиением по тесной комнатке заставленной всякой утварью меня привели в себя, и я завопил:

-Все, все бабушка я проснулся, сон мне плохой приснился.

-Сон говоришь?- бабка опустила веник,- ну, расскажи.

Я начал рассказывать сон про рыбалку, одновременно пытаясь разглядеть себя и окружающую обстановку. Я находился в землянке, которая представляла собой выкопанную в земле яму. потолком ее служили толстые горбатые суки, на которые были набросаны шкуры, в одной было небольшое отверстие, в который струился дневной свет. На суках висели пучки сушеных трав, от которых шел пряный аромат.

-Бабка внимательно слушала мой рассказ.

-Чудны твои дела Господи, - прокомментировала она мой рассказ,- Ты ведь Данька здесь в лесу вырос, и воды, кроме нашей речушки, не видел и лодки тоже, как же сон такой тебе приснился? А какая лодка то была?

Отвечая на бабкины любопытствующие расспросы, я потихоньку приходил в себя. Хотя наверно несколько минут назад я мог наверно сойти с ума.

Действительно, заснуть у себя дома в уютной кровати, в роскошной спальне, которую может себе позволить пластический хирург успешный и достаточно известный, и проснуться непонятно где, да еще непонятно кем. Похоже, я находился не в своем теле а, скорее всего в теле подростка, не отличавшегося особым физическим развитием.

Содержание прочитанных книжек про попаданцев мгновенно всплыли в моей голове.

-Так что? Я еще и в прошлое наверно провалился?- обреченно думал я.

-Ох, непростой сон тебе приснился Данюшка,- снова заговорила старуха,- что-то случится, вскоре должно?

-Случиться? Уже случилось! Я здесь очутился,- почти в рифму думал я.

-Бабушка, что-то мне действительно нехорошо, беспамятство какое-то приключилось, вот кажется, что забыл я все, кто есть и откуда, и ты кто забыл.

-Ох, грехи наши тяжкие!- Запричитала бабка,- что же милый с тобой случилось, лихоманка, какая одолела? Я твоя бабка Марфа, неужто забыл? Мы с тобой здесь который год вдвоем горе мыкаем.

-Бабушка, ты только не серчай, я сейчас оденусь, а ты мне расскажи побольше, может голова прояснится, и дальше я все сам вспомню.

Я попытался одеться, кое-как натянул драные штаны и затем обернул ноги портянками, лежащими у топчана и надел лапти.

Бабка, рассказывающая мне, кто есть кто и откуда, изумленно расширила глаза, когда поняла, что я даже забыл, как одевать лапти.

-Ох, Данька, полежать тебе надо. Наверно ты вчера перекупался, да на солнце нажарился, вот тебя и стукнуло.

-Нет, бабушка, лежать я не буду, а ты давай рассказывай, что там дальше.

Из бабкиных слов я узнал, что мне пятнадцать лет, что три года назад все село, где я жил вымерло от моровой язвы, бабка Марфа осталась жива только потому, что жила на отшибе в землянке, она была знахаркой, и общество не желало, видеть ее в деревне. А когда началась болезнь, она и вовсе закрылась, окуривала землянку хвойным дымом два раза в день, и с больными, приходящими к ней, общалась через закрытую дверь. Она знала, что в деревне поговаривали, что ее надо сжечь вместе с землянкой, что якобы она виновата во всех смертях, ее спасло только то, что болезнь распространялась очень быстро, и на следующий день уже некому было идти жечь землянку. Когда же она, через несколько дней, пришла в деревню живых там не было. Но когда она зашла в наш дом то увидела, что на печке кто-то шевелится. Это был я. Каким то чудом я выжил и моя бабка, усмотрев в этом божественное провидение, уволокла меня на волокуше к себе домой.

Глядя на бабулю, широкоплечую, ростом наверно около метра восьмидесяти, я не сомневался, что она меня могла дотащить, она наверно и взрослого мужика бы дотащила.

Какой год на дворе бабка не знала, но сообщила, что правит ныне царь Иван Васильевич. Я никогда не был знатоком истории, но предположил про себя, что это, может, быть, Иван Грозный.

-Данька!- вдруг закричала бабка,- дак ты ведь, олух царя небесного, наверно забыл все, чему я тебя учила.

-А чему ты меня учила бабушка?

- Но бабка уже, сев на чурку, стоявшую вместо стула, горестно захлюпала носом:

- Вот ведь напасть какая, учила бестолковщину, учила, и все прахом пошло, забыл все, наверно, когда купался, башкой о камни треснулся, а мне не сказал? А думала, что с энтого году хоть плохонький помощник у меня будет.

-Бабушка так ты объясни хоть, чему меня учила?

-Да травам, травам учила тебя дурака!

- Тогда не убивайся ты так, все про травы я помню.

А как про них не помнить? Когда я еще учился, в нашей стране случилась мода на траволечение, не обошла она стороной и наш вуз, мы искали книги, справочник, методы сбора трав и их использования. И эта любовь к травам осталась у меня на всю жизнь. Конечно, этот метод играл вспомогательную роль в моей дальнейшей практике. Но я про него никогда не забывал, и старался пополнять свой багаж знаний новыми растениями их хранением и действием.

Бабка вскочила с чурки и, схватив несколько пучков трав, начала спрашивать:

-Это что, а это, когда надо собирать, а как сушить, как заваривать, когда и сколько принимать?

С каждым ответом у моей бабушки Марфы брови поднимались все выше.

-Даниил.- торжественным тоном продолжила она.- Я поняла, почему ты все забыл, Господь дал тебе знания про траволечению, а взамен забрал, все, что ты помнил. Я ведь половины не поняла, что ты говорил, да и травы называл, как отец Василий, который меня в молодости наставлял. А ведь не знал ты этого ничего!

-Охо хо мыслимо ли так, теперь этот отрок больше бабки своей старой знает!- вскликнула бабка в полном восторге.

- Данилка давай приберемся здесь, вскоре уже люди будут приходить.

Мы вдвоем быстро навели порядок, поставили на места все, что я свалил во время своего бегства от бабки, затем сели за стол и приступили к трапезе, которая состояла из блинов из ржаной муки, приготовленных на большой плоской железяке над очагом, и взвару из сушеных яблок и слив. Когда я ел этот немудреный завтрак, то понял, почему Данила такой худой, парню в таком возрасте надо бы питаться получше. Мне, честно говоря, эта еда не лезла в рот, но молодое тело просило еще и еще.

После завтрака мы вышли наверх, и я осмотрел место, в котором мне предстояло жить. Землянка была выкопана в высоком берегу маленькой речушки, в которой была видна запруда, собранная из камней. Наверно сам Данила сделал ее, чтобы можно было поплавать в речке, так как, в ней воды было по колено. На другой стороне реки простиралось огромное моховое болото. А на нашей, шумел светлый сосновый бор, в который бежала узенькая тропка, прямо от нашей землянки.

-Неплохое место выбрала старая,- думал я- летом здесь благодать, а вот как же зимой тут жить? Ужас один.

Пока я осматривался, на тропке появились две девчонки в длинных до земли сарафанах и закутанные в платки так, что виднелись только глаза.

-Данька! - уже издали закричали они,- мы к тебе идем купаться, мамка нас за ягодами отправила, вот посмотри, сколько мы насобирали! В малине овода такие кусачие, под сарафанами все чешется.

И они, тут же рядом со мной, поскидали все свои тряпки и с визгом бросились в прохладную воду. Действительно овода покусали их прилично, все ноги и ягодицы были в волдырях.

Девчонки прыгали, визжали, плескали друг в друга водой и звали меня .

На шум появилась бабка Марфа, на свету она была еще страшней, чем в землянке Зубов у нее не было, кроме одного нижнего клыка, который вылезал поверх губы, лицо было сморщено, как печеное яблоко

Она с удивлением уставилась на меня:

-Данька, а ты что не купаешься? Тебе же еще вчера от девок этих было не оттащить.

Да уж крепко тебе память то отшибло.

- Да бабушка, мне что-то не хочется в воду лезть, холодно еще, вот попозже можно и окунуться.

Ну смотри, дело твое,- она, повернувшись к девчонкам, заорала:

-Я сколько раз вам говорила охальницы, не трясите титьками перед парнем, за этим сюда ходите? Вот ужо розгами задницы голые разукрашу.

Я смотрел на девчонок, которые после бабкиного крика вылезли из воды и торопливо одевались, и чувствовал, как на это реагирует мое молодое тело. Еще вчера такие девчонки с только намечавшимися очертаниями груди, не привлекли бы моего внимания хирурга, который каждый день видит столько женщин, что иногда ему не хочется смотреть на них совсем. Но сейчас мой организм реагировал на голые тела совершенно правильно и не спрашивал для этого разрешения у разума.

Девчонки, подобрав свои корзинки, убежали, а моя бабушка пошла, смотреть на свой огород, в котором у нее росли не овощи, а лечебные травы, присев на землю она стала пропалывать сорняки, ее пальцы были искривлены, и черны от многолетней грязи, въевшейся туда намертво. Глянув на меня, она проворчала:

-Уже сама забыла, что ты ничего не помнишь. Давай-ка живо в лес за хворостом, чтобы на несколько дней наносил, веревка у дверей висит, а топор вот там воткнут.

Я взял веревку и топор и направился в лес. Валежника вокруг землянки практически не было. Видно за эти годы Марфа сожгла всю мелочевку, и мне пришлось идти дальше. Когда я отошел уже с полкилометра, валежника прибавилось, и я стал рубить сосновые сучья, стараясь сделать их одной длины, чтобы легче было нести. Монотонная работа не отвлекала, и я погрузился в размышления о своем будущем. Каким образом я попал сюда, я не мог даже и вообразить. И наверно это был путь в один конец. Но прожить всю жизнь в землянке? Нет, это меня нисколько не привлекало. Тогда что же делать?

Я даже не знал крепостные мы, или свободные люди, у Марфы я еще не спрашивал, и к тому же понимал, что в эти времена для простого человека расстаться с жизнью и свободой было очень легко.

И сейчас мне всего пятнадцать, хотя в эту суровую эпоху люди взрослеют быстрее и, может, живи я в деревне, то был бы уже женат и делал первых детей.

Знания, которыми я владею, сейчас практически не применимы, у меня нет ни лекарств ни инструментов, уже не говоря о аппаратуре. Так, что если я хочу неплохо устроиться в жизни надо стать известным лекарем, но без всего вышеперечисленного, а это будет затруднительно. Из того, что я помнил про времена Грозного, было то, что в Москве в те годы знать в основном лечили иностранцы, местных врачей просто не было. Были знахари, разные одни типа моей бабушки, другие известные, но все они не были особо уважаемы и полностью зависели от своих нанимателей. Итак, давай-ка ты новый Даниил сын Прохора кузнеца приступай к лечению местного люда, взрослей и потихоньку начинай приобретать полезные знакомства, чтобы потихоньку вылезти из леса, вначале в небольшой городишко, ну а затем, чем черт не шутит, может и в Москву.

Пока я рубил и таскал валежник, прошло часа три, и на тропинке показалась первая клиентка. Закутанная в платок, так же, как и пришедшие до этого девчонки, она тенью проскользнула в землянку, откуда сразу послышался громкий голос моей бабушки:

-Манька, ты бы еще позже пришла, вишь, как у тебя щеку раздуло, теперича мазь придется класть на дегте березовом, вонять будешь, как колесо тележное. На вот тебе туесочек с мазилкой, каждый день мажь больное место и тряпкой холщовой перевязывай. С молитвой о здравии все делай и пройдет твой чирей. Так, а что ты мне тут принесла? Ага, пироги это хорошо. С чем пироги то, со щавелем? Ты в следующий раз знай, что лучше пироги с творогой неси.

Что говорила Манька, я не слышал, потому, что говорила она гораздо тише, чем Марфа.

-Вот так,- подумал я,- полностью безденежные отношения, что могут то и несут. Здесь не разбогатеешь.

Я закончил носить хворост и пока ошивался около речки, нарубил ивовых прутьев для плетения морды, и сложил для пробы небольшой лабиринт из камней на песчаной отмели, в надежде, что какая-нибудь дурная рыбина зайдет туда.

До ночи пришло еще три пациента, все женщины, видимо мужчины побаивались ходить к страшной бабке. Ужин у нас был не пример завтраку и обеду, которого не было вовсе, вареная требуха и целый каравай черного хлеба, половину которого мы с бабкой смолотили в пятнадцать минут, причем она с единственным зубом ела, пожалуй, быстрей меня. Легли мы, как стемнело, и бабка через пару минут уже храпела, я же ворочался на узком топчане, блохи кусались, как сволочи, хорошо хоть, что здесь не было клопов. Засыпал я с тайной надеждой, что все это был сон и проснусь я снова в своей уютной квартирке в элитном районе Москвы.

Увы, в квартирке я не проснулся, разбудил меня мочевой пузырь. Я в полутьме, выбрел наверх. Багровое солнце висело над горизонтом, утро было туманное и сырое. Ежась от холода, я зажурчал струйкой по траве, и, сделав свои дела, быстро нырнул вниз. Нет, конкретно, мне не нравилось мое место обитания. Даже не мог представить, что смогу жить в землянке зимой, мне казалось, что я умру и не вынесу пребывания короткими зимними днями в этой тесноте и вони. Как-то эту проблему надо решать. Но пока я вновь улегся на топчан и попытался заснуть, что мне вполне удалось. Второй раз меня разбудила бабушка, В дальнем углу уже топился очажок и над ним на палке висел небольшой клепаный котелок, в котором варилась какая-то бурда.

-Данька вставай, счастье свое проспишь,- бурчала бабушка, - ну, может, чего вспомнил, или приснилось снова что-нибудь.

-Нет, бабуля, ничего я вспомнил, и снов не видел. Так, что давай мне дальше рассказывай, где мы вообще живем, далеко ли деревня, и почему ты в землянке живешь.

Не переставая делать свои дела, бабка рассказывала мне все порядку.

Жили мы, оказывается, недалеко от Новгорода, до него надо было пешим ходом добираться неделю. Село же была совсем рядом за сосновым бором, где стояло полтора десятка дворов. Сами крестьяне были свободные, про крепость бабка ничего не не знала. Шесть лет назад сельцо после мора практически опустело, а раньше было почти пятьдесят дворов. Но потихоньку народу прибывает. Все-таки здесь спокойней, чем в других местах. И сейчас жило там около сотни человек. Поэтому желающих лечиться у бабки было немного, и жили мы впроголодь. Как я понял из ее рассказа, личность прежнего владельца тела особым умом не блистала, и теперь бабушка поражалась, как я все сразу схватываю из ее рассказа и пояснений.

-Данила, да ты поумнел за один день, все забыл и поумнел! Вот ведь господь чудо сотворил. А молитвы ты хоть помнишь? Вчера ведь даже перед едой не прочитал, я уж думала, не буду убогого ругать, но сегодня, чтобы выучил все, перед иконой поклоны отобьешь, и у божьей матери, заступницы нашей, прощения попросишь.

-Бабушка так я и не против, только подскажи мне молитвы, я быстро запомню. А пока давай рассказывай дальше, чего еще вокруг интересного есть, почему мы все еще в землянке живем, ведь родительский дом у нас есть.

-Так Данюшка, в доме твой дядька с материной стороны живет, дом то у вас был в селе один пятистенок, вот год с мора прошел, и поселился. А меня по-прежнему туда не пускают, говорят, ты одна с внуком живая осталась, так мор дело твоих рук. Хорошо хоть, что новый староста ногами мается, и у меня снадобья берет, так и не трогают пока.

Так с разговорами утро прошло, после чего я пошел посмотреть, как сработал мой лабиринт, оказалось, что неплохо, в его узком конце засели две небольшие щучки , которых я торжественно принес в землянку.

Бабка была в недоумении.

-Да когда же ты научился, ведь до сего дня ты ни рыбки не поймал.

-Ну, когда-то надо и рыбу ловить научиться,- сказал я и пошел плести морду. Плел я ее по памяти, прутья расплетались, долго у меня не получалось вообще ничего, но через полдня, передо мной лежала моя первая ловушка для рыбы, наверно это жуткая плетенка мало походила на произведение мастера, но меня интересовал только один вопрос будет ли в нее ловиться рыба. Я затолкал ее под берег, где было немного глубже, и надеялся, что может и в нее зайдет какая-нибудь глупая рыбешка.

Марфа с интересом наблюдала за мной, ей, похоже, была по нраву моя активность и она уже не охала и не спрашивала, откуда я это все узнал.

Я поставив ловушку, полез снова в землянку, мне хотелось выяснить, можно ли ее каким то образом улучшить, что, по крайней мере, если придется то перезимовать более или менее в приличных условиях.

Землянка была выкопана в суглинистом грунте и стенки ее практически не осыпались, со слов бабушки весной ее не заливало, значит, берег был достаточно дренирован. Я спросил бабку, есть ли у нее какой инструмент. На что она хитро заулыбалась и сказала:

- Ты что думаешь, я первая в деревне после мора была и у кузнеца, сына моего все, что было хорошего, сюда перетащила.

И она, кряхтя, сдвинула с места стол, под которым был крышка небольшого люка, сбитая из грубо тесаных досок, я ринулся поднять ее за кожаную петлю и не мог даже пошевелить.

-Ну-ка отойди внучок,- сказала бабушка и одной рукой легко подняла крышку.

В небольшом углублении лежали замотанные тряпками железяки. Сняв тряпки я увидел кованую пилу, сверло и два плотницких топора.

-А лопаты железной у тебя нет случайно?- спросил я.

-Так ты дальше то смотри,- пробурчала бабушка.

И действительно дальше лежала лопата, она почти ничем не напоминала те, к которым привык, но все же это была лопата, и ей можно было копать.

-Бабушка уже ведь скоро осень, а потом и зима. Может нам пока время есть сделать землянку побольше и крышу переделать. Вот смотри, я тебе покажу как.

И я угольком на столе нарисовал чертеж землянки с накатом из двух рядов бревен.

-Мы в такой землянке зимой мерзнуть не будем, в ней можно дырку сделать для трубы с задвижкой, чтобы дым вытягивало.

-Ну, ты Даня придумал, у меня в голове такого не было. А бревен то, сколько надо пилить?

- Так я сейчас измерю, все посчитаю, и примерно скажу.

Бабушка смотрела на меня, открыв рот.

-Данька ты цифирь знаешь!?

-Знаю бабушка, наверно Господь вразумил.

-Так может он тебя, и читать вразумил? Накося попробуй,- и она бухнула на стол толстенную книгу в деревянном переплете, потемневшем от старости, застегнутую на крючок.

Когда я снял крючок и открыл книгу на первой пергаментной странице старым церковнославянским письмом было написано " Травник" .

- Так тут вроде Травник написано бабушка, а дальше я не разберу.

-Бабка смотрела на меня, вытирая слезы:

- Сподобилась чудо великое в конце жизни увидеть, убогий цифирь сам собой изучил и грамоту одолел. Слава тебе господи, я ведь думала, умру и оставлю сироту неприкаянную, будет юродивым ходить по людям.

-Не плачь бабуля, все будет хорошо,- сказал я и стал думать, чем точить пилу.

Пациентов сегодня не было, не было и хлеба, но зато у нас было две сваренные щуки и фруктовый взвар. А я рассчитывал, что в мои ловушки рыба продолжит заходить.

Следующий день начался работой, хоть я умел считать и читать, но в дереве не понимал ничего. И вместе с бабушкой ходил и размечал, какие деревья будем пилить. Свалили мы несколько сосен и распилили их на бревна метра по четыре длиной. Я точно помнил длину моей прежней ладони двадцать сантиметров, теперешняя, казалась практически такой же, и быстро сделал себе мерную палку примерно на четыре метра. Больше мы в этот день не работали. Я сходил, проверил морду, там кроме двух десятков плотиц, оказалось еще несколько раков, которых я тоже прихватил, жалея, что нет пива, с которым этих гигантов прошлого можно было бы употребить. У бабушки в небольшом горшочке были остатки то ли барсучьего, то ли медвежьего жира, которые она держала для приготовления мазей, и на нем эти плотички были пожарены, не очень вкусно, но зато питательно.

После обеда к нам привели мужика с жутко распухшей рукой, при взгляде на которую, мне сразу стало все ясно - флегмона. Бабушка начала свою песню про деготь, но здесь надо было проводить более радикальное лечение.

-Бабушка, здесь резать надо, - прошептал я ей на ухо.

-Молчи дурень, сама знаю, - также тихо прошептала она мне в ответ, - боюсь я, давно не делала, руки дрожат.

-Так давай я разрез сделаю.

Бабка долгим взглядом посмотрела на меня и согласно кивнула головой.

-Слышь Фаддей, надо руку резать, иначе или помрешь, или совсем отрезать придется, сказала она.

-Ну, чего там, давайте режьте,- промычал, уже не очень соображавший от интоксикации, мужик.

Бабушка, откуда-то, достала острый ножик, с рукояткой из оленьего рога, которого до сих пор я у нее не видел, нож был острый, как бритва. Я протер руку Фаддея тряпицей, нож провел над пламенем очага, Фаддей второй рукой схватился за стол, крупные капли пота выступили у него на лбу, он зажмурил глаза, а я быстрым движением разрезал ему предплечье, из открывшейся раны потекла кровь, смешанная с дурно пахнущим гноем. Моя бабушка ловким движением вставила в рану тряпку, смоченную в солевом растворе. После чего сверху положила сфагнум, обмотала еще одной тряпкой и снова сверху полила теплой соленой водой из горшка. Фаддей расслабился, шумно выдохнул и осел на чурке.

Но пока мы разговаривали с его сыновьями и объясняли, что надо делать, он уже пришел в себя, и ожившими глазами, осматривался вокруг.

-Так мне, что Данька руку резал? Ну, Марфа хорошего себе помощника вырастила, я ведь даже испугаться не успел, а уже все. Ты уж извини, нечем вас сейчас отблагодарить, завтра вот пришлю Прова, он полмешка ржаной муки вам принесет, нынешнего помола.

-Так ты что же Фаддей думаешь, что все уже? Тебе надо будет еще не раз к нам придти, так, что завтра, чтобы сам тоже здесь был.

-Да ладно Марфа, не мельтеши, а то от твоего баса голова гудит, приду я, обещаю.

А чего это у вас тут бревна заготовлены, никак избу ставить будешь?

Да, нет Фаддей, вот внук подбил меня старую, землянку переделать, пошире, да посуше и крышу потолще, чтобы зимой не мерзнуть.

-Вот оно что, ну смотри, если у меня все хорошо будет, я сынов вам на пару дней в помочь отправлю, все быстрее дело сделаете.

-Спасибо Фаддей на добром слове, а сейчас можешь идти, на сегодня лечение все.

Когда мужики ушли, бабушка сама села на свой топчан и долго смотрела на меня.

-Я уж не знаю от Господа или от лукавого у тебя умения проснулись, но давай помолимся Богородице, чтобы защитила нас перед Господом,- и, встав рядом, без труда пригнула хилого меня к земле перед иконой божьей матери.

Меня всерьез озаботила моя физическая немочь, видимо хроническое недоедание, проживание в темной сырой землянке изрядно подорвали здоровье моего нынешнего тела. Надо было что-то делать. Поэтому на следующее утро под недоумевающим взглядом бабушки я вылетел на улицу и побежал по тропке в сторону села. Не добежав до первых домов метров триста, я повернул назад, прибежав к землянке, я сделал обычный комплекс упражнений и пошел на речку умываться.

-Ох, Данька и выдумщик ты, что опять у тебя стряслось, бегаешь, как осами покусанный.

-Да ничего не стряслось, покрепче мне надо стать бабушка, а то вон ты, хоть и старая, а сильнее меня.

-Данька не смеши ты меня. Да здесь сильнее, чем я до сих пор никого нет. Я по молодости коня на спине носила,- с гордостью сказала бабушка,- сейчас конечно не унесу, но уж козу там или барана запросто. Я твоего дедку почему выбрала, он один меня на кулачках побил. Вот посмотри,- и она показала перебитую ушную раковину,- видишь, как мне заехал в ухо, аж поломал все. Не знаю, почему ты худоба такая? Твой отец кузнецом был, тоже хмельной лошадь на плечах носил. Ну, раз думаешь, что от рукомашества и дрыгоножества силы прибавиться, то давай маши, может, чего и получиться.

Моя первая морда, пролежав в воде несколько дней, развалилась, но вторая получилась намного лучше и, по крайней мере, рыбой мы с бабушкой были обеспечены. Поэтому можно было целиком посвятить себя стройке. Бревна были напилены и на катках притащены к месту постройки. Я, чтобы сильно не мучиться, решил, землянку будем делать односкатную. Пришедшие утром два здоровенных лба, сыновья Фаддея, в момент разметали хилую крышу, сделанную когда-то Марфой, весь скарб был вынесен и мы, вчетвером взявшись за лопаты, расширили котлован почти в два раза. Переночевали мы с Марфой ночь у костра, а на следующий день уже приступили к укреплению стенок кольями, переложив их тонкими жердями. После чего был сделан из толстых бревен каркас, на который вплотную уложили тонкий накатник, который сверху был закидан лапником. Фаддеевские парни оказались неплохими плотниками и показали мне, как сделать доски, расщепляя бревна железными клиньями и потом получившиеся пластины ровнять топором. Таким образом, у нас появились доски для дверей. К вечеру мы с бабушкой переехали опять в землянку, которая стала почти в два раза больше, потолок, пах смолой и хвоей. А тамбур с двумя дверями берег нас от ночного холода.

На следующий день мы уже снова вдвоем продолжили работу, в выкопанной в земле яме, размешивали глиняный раствор, и заливали крышу, покрытую еловыми ветками. Работа была очень утомительная, и я после обеда уже еле таскал ноги, но все же к вечеру вся крыша была покрыта слоем раствора и таким же раствором была сделана отмостка вокруг землянки, так, что дождь был уже нам не страшен.

Теперь оставалось только закрыть всю эту красоту дерном, и мы будем готовы к зимовке. В продушину в потолке была вставлена деревянная труба с задвижкой, также сколоченная из тесаных досок для вентиляции и топки очага, который выложили из речных камней. Когда я спросил бабушку, как мы раньше бы заготавливали дрова, она сказала, что зимой каждый день ходили с санками за хворостом. Меня такая перспектива абсолютно не устраивала, а так, как до зимы было еще далеко, то мы начали пилить и колоть дрова, складывая их под навес сделанный из жердей и лапника.

После удачной операции Фаддей быстро поправлялся, и в селе заговорили о "легкой" руке кузнецова сына. В отличие от моей бабушки, меня почему-то никто не боялся, когда я заходил в деревню встречали меня приветливо, и никто не держал фиги, и не сплевывал мне вслед, как это обычно было с бабушкой.

Вот только деревенские парни смотрели на меня с превосходством, и я понимал почему, худой и тощий слабосильный мальчишка среди них не котировался. Меня самого это сильно раздражало, и я старался приложить все усилия, чтобы стать сильней. Мои рыболовные снасти работали без остановки и поставляли нам рыбу в достаточном количестве, что мы даже начали ее сушить на зиму. Пациенты тоже у нас не переводились, по молчаливому согласию я взял на себя всех хирургических больных, а бабушка в основном занималась наговорами и прочей белибердой. Выдав очередной просительнице " приворотного зелья" она смеялась своим басом и говорила:

-Вот видишь Данька, какое зелье хорошее, от чего скажу, от того и поможет.

Не верила она в такие зелья абсолютно. Но вот заговоры получались у нее классно. Наши психологи наверно и близко не могли представить, как может заговаривать, например зубную боль обычная деревенская старуха, но даже я, когда слушал ее монотонный голос, читающий очередную мантру, поддавался этому колдовскому воздействию. Все эти передаваемые по наследству ритмы и слова, вырабатывались веками поколениями знахарей были потеряны в наше время научной медицины.

Благодаря болящим, у нас была мука, и кое какие припасы вроде пригорошни соли, у бабки было несколько кадушек, и скоро они были заполнены моченой брусникой, клюквой и грибами. Я договорился с одним из деревенских мужиков, который был кем то вроде скорняка и тот за приносимую мной рыбу потихоньку сшил нам с бабушкой тулупчики из порченой овчины, которую более состоятельные крестьяне не брали, да и нам он шил все это, только потому, что в деревне всё предпочитали делать дома, не обращаясь за этим ни к кому.

В селе, которое имела очень занимательное название Голь, была и церквушка, но своего попа не было, приезжал он редко, и в этот день в деревне обычно была служба, и колокол звонил с раннего утра. Бабушка надевала свой самый приличный наряд, я также надевал свои обноски и мы шли на службу. Слушали попа, вовремя кланялись и стоя на коленях, бухались лбом в пол. Во время исповеди поп все спрашивал меня, не занимаюсь ли я рукоблудием, не смотрю ли на девочек с вожделением, а также чем занимается бабушка, не прибегает ли она к помощи Сатаны в лечении. На это я только твердил, что мы утро начинаем с молитвы, что у нас в красном углу три иконы и даже по святым праздникам зажигаем лампадку. Разочарованно выслушав это, попик рассеянно крестил меня и, произнеся:

-отпускаю все твои грехи отрок,- выпроваживал меня из исповедальни.

Так за хлопотами пришла осень, а за ней и зима. Нашу землянку замело сугробами, мы большую часть времени проводили внутри, наверх выходили только взять дрова или выбросить помои из деревянной кадушки, приспособленной вместо ведра. Когда уже установился хороший снежный покров, я встал на лыжи, которые мне подарил один из пациентов и пошел ставить петли на зайцев. Я в жизни не занимался этим и делал все на интуиции, заячьих троп были десятки и, несмотря на мое неумение, зайцы попадались, надо было только придти раньше, чем лисы или волки, иначе от зайца оставалось только слегка красноватое пятно на снегу. Кроме того, я проводил эксперименты, в деревне я выпросил кишки свежеубитого барана высушил их и пытался нарезать тоненькие полоски, пригодные для хирургического шитья. В маленьком глиняном горшочке у меня хранилось немного хлебного вина то бишь, самогона, в который я опускал получившиеся нити, там же лежала и обычная толстая льняная нить, а также две страшных иголки, за которые мне пришлось отдать не один десяток зайцев.

Ежедневные физические упражнения, ходьба на лыжах и достаточно приличное питание, наконец, сделали свое дело, я начал поправляться и даже вырос, что с удивлением отметила бабушка:

-Смотри-ка Данила, да ты уже почти с меня ростом, и мясом вон обрастать начал.

Да я и сам чувствовал, что еще недавно слишком тяжелый для меня топор, теперь летает, как перышко. И после круга на лыжах у меня нет ни одышки, ни дрожи в коленках.

Зимой, к нам практически никто не приходил, лишь изредка кому-то в деревне требовалась помощь, и мы с бабушкой сами шли туда. За лечение никто ничего нам не платил, но кормили от пуза. Пока еще у всех было и мясо и зерно. Вот что будет к весне, еще никто не знал.

Но наша жизнь резко изменилась в один момент. Мы сидели в теплой землянке, горел тусклый огонек жирового светильника, я слушал бабушкины заговоры, старясь запомнить их ритм и напевность. Неожиданно сверху послышались голоса, двери распахнулись и к нам спустились двое мужчин, одетые в наряд, похожий на стрельцов.

Эй вы! Ты что ли будешь знахарка Марфа?

-Ну, я, - ответила басом нисколько не заробевшая бабушка и, встав, на голову нависла над низкорослым мужиком.

Тот, отшатнувшись, и уже тоном пониже произнес:

-Так это, ты давай, собирайся, и внука свово бери. Там медведь болярина нашего порвал, Кирилла Мефодьича, и никого здесь кроме вас нету помочь оказать.

Мы с бабушкой молча собирались, одевшись и взяв все необходимое, мы вышли наверх. Спустившись, по промятой к нам с реки, тропинки вниз, мы сели в стоявшие там сани, запряженные тройкой лошадей, и они резко рванули вперед. Трое конных с гиканьем и свистом полетели за нами. Через десять минут мы были уже в деревне. Поезд боярина располагался у околицы, там было несколько санных кибиток, множество дворни. Сам же боярин находился в доме старосты. Когда мы зашли в дом и перекрестились на иконы, было слышно, как в другой половине громко стонет и ругается сам раненый. Там горело несколько восковых свечей, но все равно было темновато, и я попросил зажечь еще несколько, староста, недовольно покосившись на меня, принес еще пару штук и зажег. Стало немного светлей. На коротком топчане полулежал крупный толстый мужчина. Лица у него видно не было, его закрывала, блестевшая внутренней поверхностью на свете свечей, кожа скальпа. Я подошел и осмотрел раненого, сзади на его шее ярко выделялись глубокие следы пятерни медвежьих когтей, и затем рваные края где когти медведя захватив кожу начали сдирать скальп с головы, выворачивая и нахлобучивая его на лицо. Я пощупал пульс, тот был частый, но хорошего наполнения, видимо давление не падало, внутренних кровотечений нет. В это время бабушка развязала тюк, который мы привезли с собой. Слуги молча наблюдали за мной, ожидая, что будет дальше.

Я еще раз внимательно осмотрел внутреннюю поверхность скальпа и голый череп, все было чисто ни мусоринки ни хвоинки, взялся за нижний край кожи и одним движением надел скальп обратно на череп. Боярин слегка вскрикнул. Вместо страшной розовой поверхности, перед нами было лицо мужчины средних лет привыкшего к власти.

Он с удивлением смотрел на меня.

-Это что же такое, вы кого привели мне, где знахарка? Федот, мать твою! Закопаю.

-Кирилл Мефодьевич, так вот и знахарка, и внук ейный, он тоже в этом деле понимает. Народ бает легкая рука у него.

Боярин с кривой болезненной усмешкой посмотрел на меня:

- Ну что отрок, как меня врачевать будешь?

Но тут подоспела моя бабка, которая своим басом сказала:

-Боярин, накося испей вот этого,- и, отпив для начала сама, дала тому стакан, наполненный, воняющей валерианкой, жидкостью. Тот подозрительно обнюхал стакан и сказал:

- Ну-ка отпей еще раз. Ох, ты бабка и страшна ликом!

Бабушка послушно отпила еще раз и боярин, перекрестившись, залпом выпил вонючую микстуру.

Несколько минут спустя он уже засыпал. Я расставил на столе свои причиндалы и несколькими швами пришил скальп в месте разрыва кожи, я надеялся, что в эти времена, не избалованные антибиотиками, у раненого вряд ли начнется воспаление. Но вот ранки от медвежьих когтей я обработал со всем старанием остатками самогона.

Сделав свои дела, я посмотрел на старшего, которого боярин назвал Федотом.

-Так вроде все мы сделали, можно бы нас и домой отвезти.

Федот в ответ лишь зло оскалился:

-Ишь, какой быстрый выискался, ты лечил, ты за все и ответ держать будешь, если, что не так. Эй, парни! Давайте собираемся в дорогу, а этих под замок обоих, но вреда не причинять. Бережно пока с ними будем.

Ехали мы долго. Любил боярин охоту, далеко забрался в поисках медведей, вот и получил от них по голове. Мы тряслись с бабушкой в холодной кибитке, на стоянках нам даже не давали горячего, а только кинули несколько высохших пряженцев, наверно еще испеченных перед охотой, и предложили заесть снежком.

Катясь в кибитке, я понял, что значит быть на Руси простым человеком, наша с бабушкой жизнь целиком зависела от того, будет ли жить боярин. Если нет, то придется нам умереть страшной смертью. И я дал себе обещание, что если останусь жив, сделаю все, но выберусь наверх, чтобы, по крайней мере, не зависеть от какого то мелкого боярина, которого в Москве знают может, только дьяки, ведущие родословные дворян с Рюриковских времен.

Но на следующей остановке к нам, на удивление, пришел Федот в сопровождении повара, нас накормили отварной медвежатиной и предложили горячего сбитня и водки. Вел себя Федот предупредительно, из чего я понял, что пока с боярином все в порядке. После этого мы ехали еще сутки,

Но вот мы въехали в какое-то село, был слышен собачий лай и множество голосов, послышался скрип ворот и сани двинулись во двор и остановились.

Вскоре послышались охи и ахи, потом дикие женские крики.

-Во, как в старину по раненому мужу жены кричали, - с усмешкой, подумал я.

Но вскоре крики смолкли, нашу кибитку открыли, и я с бабушкой вышел на белый свет.

Мы стояли на обширном дворе, перед большим домом с высоким резным крыльцом, вокруг стояла суета, распрягали и отводили в конюшню коней, ставили на место сани и кибитки. Подошедший Федот подтолкнул нас в спину:

-Идите наверх, вас сам Кирилл Мефодьич требует.

Какой-то мальчишка , наверно моих лет, повел нас на крыльцо, а затем в небольшую комнату где на кровати сидел боярин а две девушки снимали с него сапоги и верхнюю одежду, рядом с ним стояла полная женщина еще с остатками былой красоты, и тревожным выражением лица. Увидев мою бабушку, она вздрогнула, побледнела и отвернувшись начала креститься . Девки тоже видимо испугались, но продолжали свое дело.

Я про себя подумал:

- Все-таки я очень привык за это время к своей новой бабушке, потому, как уже не вижу в ее лице ничего ужасного.

Вид у боярина был, пожалуй, не лучше, чем у Марфы, синюшное лицо, нижняя часть лба и веки отекли так, что он едва мог открыть глаза. Уши были почти черные и торчали в стороны. Но, был он достаточно бодрый и сразу потребовал, чтобы мы сказали, как у него дела будут идти дальше.

Я попросил разрешения его осмотреть и положил руку на лоб, потом пульс, температуры, похоже не было, прощупал голову, что было для него достаточно болезненно, и не увидел пока выраженных следов воспаления. Некроза, которого можно было бы ожидать, тоже нигде не было видно

-Кирилл Мефодьевич, пока, все идет как надо, но заживать долго будет, вам еще очень повезло. И швы надо через несколько дней снять, а то загнить могут.

-Хе, хе, а как тебе повезло парень,- хрипло засмеялся боярин,- сейчас бы висел на березовом суку вверх ногами и молил о смерти, если что не так пошло. Да ладно не боись, я ведь вижу, что старался. В общем вот тебе мое слово, пока я не поправлюсь, здесь будете, потом отпущу и награжу, чтобы никто не сказал, что боярин Михайлов не по-христиански поступает. А если хотите, то возьму вас обоих на службу, будете у меня в лекарях ходить.

Бабка толкнула меня в спину, и я вместе с ней встал на колени и смиренно благодарил боярина за заботу. Довольный Михайлов отпустил нас, сказав, чтобы ключник нашел нам, где жить.

Началась жизнь в боярском доме, ничего такая жизнь, приятная. Делать мы с бабулей ничего не делали, раз в день посещали боярина, я удалил ему швы, а бабушка мазала заживающие раны своими мазями, чтобы быстрее все проходило, отек и синева на лице у него понемногу сходили, и поэтому к нам он относился благосклонно. Бабка Авдотья местная знахарка и повитуха до ужаса боялась мою бабушку и старалась с ней не встречаться. Но вскоре дворня, прослышала о том, что бабка может сделать приворотное зелье, и к нам началось паломничество девок, которые хотели замуж. Да и парни изредка тоже приходили. Питались мы вместе со всеми в людской, кормили у боярина неплохо, для своих людей еды он не жалел, чего не скажешь о его крестьянах, с которых было содрано все, что было можно содрать.

Для меня это было полезное время я по крайней мере общался с людьми, слушал их рассказы, вникал во взаимоотношения, по вечерам учил бабкины заговоры, мне хотелось , также, как она, снимать боль словами. С местным кузнецом у меня также были неплохие отношения, особенно, когда он узнал, что мой отец тоже был кузнец. Он попытался сделать мне по моим рисункам несколько медицинских инструментов, но у него почти ничего не получилось.

-Это парень тебе надо златокузнеца искать, те с малолетства глаз тренируют, что и блоху подкуют, а мы по простому, топоры, да грабли, вот петли дверные могу сковать, а уж подкову с закрытыми глазами сделаю, - сказал он мне после неудачной попытки выковать пинцет и зажимы.

Но вот наступил день, когда я осмотрел боярина и сказал ему, что он полностью здоров. На его вопрос, останемся ли мы у него на службе, я ответил, что согласен служить ему до весны, а если боярин будет добр и щедр то и дальше.

Кирилл Мефодьевич соизволил засмеяться и отпустил меня, сказав, что подумает какое жалование мне положить, а что касается работы, то она известная - лечить всех больных, которые появятся.

Что бы не говорили, а порядок, определенный, на Руси был, никто не мог просто так похолопить человека. И пока я не подписался в кабальной записи, я был свободным человеком, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Время шло незаметно, я по-прежнему занимался физической подготовкой, оружные холопы, также постоянно тренирующиеся во дворе быстро заметили мое усердие и как-то раз десятник, оценив мой вид предложил заниматься вместе со всеми . Боярин, все замечающий на своем дворе, ничего против не имел, а только сказал:

-Вы там моего лекаришку ненароком не пришибите, он мне может, еще пригодится, да и вам тоже.

И вот я вместе того, чтобы бегать по утрам начал махать боевым топором. Первое время через несколько минут топор уже вываливался из моих ослабевших рук. Но с хорошим питанием, тренировками сила начала прибывать во мне не меряно, и бабушка по утрам с удовольствием оглядывала меня, шепча при этом:

-Ну, вылитый отец, чистый Прошка.

К весне я уже в тренировках ничем не отличался от нескольких молодых воев которые весной будут сопровождать боярских детей на смотр в Торжке. И я все чаще ловил на себе задумчивый взгляд боярина.

И вот в июне, когда были в разгаре сборы, предложил он мне также поехать с ними в качестве воя, ну если надо и лекаря. Естественно двойной оплаты он мне за это выдавать не собирался. Я с удовольствием согласился. Тем более что на коне я сидел, как влитой, стоило только немного потренироваться и вспомнить навыки. Мои доходы пластического хирурга вполне позволяли посещать мне конюшню, и ипподром, где я много лет занимался конной выездкой. Поэтому здесь я при первой же возможности уселся на коня и с удовольствием катался. Мои способности никого, кроме бабушки не удивили, но она то прекрасно знала, что на коня я не садился ни разу в жизни, хотя уже за полгода привыкла к моим странностям и ничего не сказала по этому поводу.

Расставались мы тяжело и у меня и у нее были слезы на глазах.

-Данька, внучок мой, не увижу я тебя больше, сердце мне всегда правду говорит, дай обниму тебя на прощание. Обо мне не беспокойся, теперь я тут уж останусь, буду телепаться помаленьку, А ты живи, я ведь вижу, высоко ты взлетишь, но смотри, как бы падать, больно не пришлось.

-Бабуля, да не беспокойся ты так, войны нет сейчас, смотр пройдет, назад все приедем.

-Ох, Данька, сердце мое вещун его не обманешь, не увидимся мы больше с тобой. Ну да ладно у тебя жизнь молодая, чего тебе о старухе переживать, езжай с богом.

Из-за такого прощания первые часы путешествия, я ехал, не особо обращая внимание на окружающее, но постепенно плохие мысли ушли, я с удовольствием отдался бездумной езде по влажной после дождя дороге, слушая щебетанье лесных птиц, и периодически раздававшийся хохот молодежи, обсуждавший на ходу достоинства девок, встречающихся по пути.

Я ехал и ловил себя на мысли, что мне это все нравится. Нравится сидеть на коне и легкими движениями шенкелей направлять его в нужную сторону, нравится ехать по весеннему лесу и вдыхать свежий воздух, пахнущий озоном, а не бензиновым выхлопом.

-Наверно это мое молодое тело, передает своему пожилому сознанию эти эмоции, думал я.

Через полдня мы остановились, ослабили подпруги у коней и оставив их пощипать свежей травки принялись кашеварить. Боярские дети Дмитрий и Борис кроме доспехов и одежды ничем особо не выделялись среди нас и наравне участвовали в приготовлениях к перекусу. Скоро в котле над костром закипела вода и готовилась пшено с салом, В другом котле кипела вода, для питья, и каждый заваривал в ней все, что хотел от смородинового листа до малины, или сушеной черники. После обеда хотелось прилечь, но боярин, у которого была намечена встреча с соседом, чтобы вместе ехать в Торжок, торопил нас и, посидев после еды с полчаса, мы снова отправились в путь.

Часам к четырем мы увидели группу вооруженных всадников, похоже, ожидающих нас, и на всякий случай мы подготовились к бою. Наша подготовка не понадобилась - это был действительно наш сосед боярин Шадринский со своими детьми и свитой. Хозяин и Шадринский обнялись, похлопали друг друга по спине и поехали рядом, о чем-то оживленно переговариваясь. Скоро и наша колонна потеряла стройность и все ехали, обмениваясь впечатлениями и делясь новостями.

Дорога была заранее продумана, так, что к вечеру мы как раз подъехали к большому селу с постоялым двором. Конечно, спальных мест там хватило только для бояр, нам же пришлось ночевать на улице. Но после хорошего ужина, с выпивкой и на улице была благодать, расстелив войлочные подстилки, мы с удовольствие развалились на них. Только те, кому по жребию выпало дежурить, с тоской глядели в нашу сторону.

Утром мы не торопясь, встали, и, позавтракав, отправились в дорогу. Эх! Вот что мне нравилось в прошлом, что никто никуда не торопится! Мне, привыкшему к сумасшедшему ритму жизни, все казались медленными, до ужаса, а я соответственно казался торопыгой, а таких, как известно, не очень уважают. И поэтому я все время старался себя сдерживать и соответствовать своим товарищам во всем. И, в конце концов, это мне понравилось.

К обеду мы достигли стен Торжка. Насколько я знал, в мое время это был небольшой городок Тверской области. Но сейчас это был вполне приличный город, окруженный деревянной стеной и воротами, в которых скопилась немалая очередь. Мы попытались освободить проезд для наших хозяев, но это было бесполезно, кони просто вязли в массе людей, и отказывалась идти дальше, ну не рубить же саблями своих земляков!

Поэтому мы встали в общую очередь, и где-то через час прошли ворота. Когда мы, еще были на подходе, охрана у ворот уже считала нас, а старший куда-то кричал:

- бояре следуют, Михайлов и Шадринский с детьми и людишками.

Проехав в город, мы направились в боярский дом, где уже ждали хозяина и к нашему приезду было все приготовлено, баня уже протоплена и почти сразу Кирилл Мефодьевич в сопровождении двух дебелых теток проследовал туда, а наши воинские начальники обменялись понимающе-завистливыми взглядами. Мы все тоже понимающе переглянулись и начали осматривать двор в поисках девиц.

Но, увы, девиц не было, или они все попрятались и сейчас высматривали кавалеров по душе. Потом всех нас начали распределять на постой. Мне повезло, в доме была каморка лекаря и поэтому у меня здесь была отдельная жилплощадь. Так, что дело было за малым, за девицей.

На следующий день началась суета, смотрели оружие, чистились доспехи, в общем, подготовка к смотру шла полным ходом.

Я также принимал активное участие в процессе, но голова моя была забита другими мыслями, если я хочу стать незаменимым лекарем, я должен оперировать, а как оперировать без наркоза? В свое время я немного увлекался химией и знал, что первый эфир получили алхимики еще бог, знает в каком веке, и сейчас этот продукт наверно можно достать. Но наверно было бы для меня проще сделать эфир самому, купоросное масло, как называлась сейчас серная кислота, я найду, а спирт? Ну, спирт придется делать самому, тем более, что перегонные кубы уже работают, и мне ничего не стоит заказать самогон двойной, а то и тройной очистки и, пропустив его через березовый уголь получить вполне приличный очищенный спирт. А далее смесь спирта и серной кислоты возгоняется при невысокой температуре и готов эфир. Конечно, концентраций и пропорций я не помнил, но главное ведь сама суть, а все эти вопросы решатся в процессе экспериментов.

Я сидел, задумавшись, ведь эфир был получен, где-то в тринадцатом веке и прошло почти семьсот лет, прежде чем он стал использоваться при наркозе. Как же долго сейчас двигается человеческая мысль, и что я натворю, если начну оперировать под наркозом, не знаю, как история мира, а вот история России, если у меня что-то получится, наверно изменится очень сильно, и самое интересное абсолютно неизвестно в какую сторону. Мои размышления были прерваны толчком в бок, мой товарищ Феофан, которого все называли просто Фофан, засмеялся:

-Где Данила летаешь, небось, уже девку в мыслях щупаешь.

-Да иди ты Фофан, куда-нибудь подальше, какие девки? Все о смотре мыслю, как там пройдет.

-Да что смотр, все как в прошлом годе. У нас все как положено, и кони и снаряжение Воевода придираться не будет. Вот вечером надо будет в кабак сходить, а потом по блудницам.

-Ага, сходи, на конец дурную болячку подхватишь, а я, ее лечить не умею.

-Рассказывай, не умеешь ты! Вон у Кирилла Мефодьича шкура обратно к голове приросла, я такого никогда не видел. А тут уд вылечить не можешь.

-Если говорю, не могу, значит, нет.

-Ну ладно, ладно, в кабак, то хоть пойдешь.

-Пойду, мне как раз надо прицениться к хлебному вину. Надо мне ведро для дела.

Прервал наш разговор сам боярин:

-Вы чего тут вместо дела лясы точите?

-Кирилл Мефодьевич, так мы уже все, что нам поручено уже исполнили. Вот гляньте, все блестит,- бойко затараторил Феофан

-И то, верно, изрядно блестит, а за бойкость получи,- и боярин отвесил Фофану хороший подзатыльник, от которого тот кубарем полетел на землю, но тут же вскочил и поклонился в пояс:

-Спасибо за науку, Кирилл Мефодьевич, век вас благодарить и помнить буду.

Боярин рассмеялся:

-С тобой Фофанишка никаких скоморохов не надо, всех переплюнешь,- и, повернувшись, ушел в дом.

На следующий день был смотр детей боярских, наши Дмитрий и Борис сверкая доспехами, горделиво сидели на конях, рядом с ними грузно восседал отец, а мы стояли сзади, как сопровождающие. На центральной площади перед входом в кремль стояли уже десятки таких же боярских детей, составлявших основу любого войска этого времени. Строя как такового почти не было. Группа дьяков во главе с воеводой медленно двигалась, проходя мимо стоявших бояр. Места на площади давно были распределены и ссор из за того, что кто-то встал, незаслуженно вперед, пока не было. Но вот двое пожилых бояр не выдержали, вцепились друг другу в бороды, крича о нарушении местнического права и доказывая друг другу, у кого род старше. К моему удивлению никто не смеялся, и лица у всех были серьезны. Видимо каждый из бояр примеривал на себя, как, если, что отстаивать свои права. К нашей группе дьяки подошли достаточно быстро, что говорило о приличном весе нашего хозяина в местной иерархии. Но, тем не менее, легкую тень облегчения на его лице, я заметил.

Нашу команду проверяющие смотрели благосклонно, старания не прошли напрасно, все, что нужно дьяками была описано и записано, и мы через два часа поехали обратно в дом, или лучше сказать в усадьбу.

Настроение было у всех праздничное, только вот Борис и Дмитрий были невеселы, они то рассчитывали, что сразу отправятся на какую-нибудь войнушку, где быстро заработают себе чины и звания, но этого не случилось. Сам Кирилл Мефодьич тоже был доволен, сыновей определили хоть и не в высшую статью по причине малолетства и неопытности, но и не в последнюю.

Дружине была дана вольная на вечер и все собирались в ближайший кабак. Я тоже намеревался посмотреть, как пили мои предки в эти времена, но не срослось.

Под вечер раздался громкий стук в ворота, когда их открыли, в них прямо на коне въехал воин, удивленные таким нарушением традиций все уставились на него. Но он, пробурчав, что срочный гонец к боярину пошел в дом, не дожидаясь, пока сам боярин выйдет на улицу. Через какое то время прибежал Федот и сообщил:

Данила давай собирайся, поедешь с Кириллом Мефодьичем, что-то там, у воеводы срочное.

Когда я спустился с сумками, мой конь уже был оседлан, а боярин уже нетерпеливо накручивал круги на своем жеребце.

-Где тебя черти носят, - громко крикнул он, - и тут же перекрестился и пробормотав:

- прости меня боже грешного, - двинулся в открытые ворота.

Я прыгнул в седло и наметом полетел за ним, через несколько минут мы въезжали в ворота кремля, возле которых провели сегодня много времени. Спешившись, и кинув поводья встречающему конюху, мы прошли в высокий терем, а затем по узким лестницам нас провели в маленькую комнату. В комнате было душно и жутко воняло, на кровати лежал очень полный старик, закрытый по грудь покрывалом. Рядом с ним стоял, какой то мужчина в европейском костюме и воевода.

Последний с изумлением посмотрел на меня:

-Это что, Мефодьич , твой лекаришка что ли? Ты бы еще ребенка сюда приволок.

Кирилл Мефодьич насупился:

-Ты Поликарп Кузьмич язык то придержи, если не этот лекаришка может, меня и в живых сейчас не было.

-Да ладно не обижайся, расстроен я сильно. Вот дядька мой захворал, месяц еле дышит, а вчерась вообще слег.

-Так, я смотрю, у тебя лекарь немец есть, чего ты меня позвал?

Да понимаешь, молва прошла, что есть у тебя чудо лекарь, только посмотрит и уже легче становится.

-Поликарп Кузьмич, да бабьи это пересуды все. Ну, сам посуди. Ты муж опытный, какие такие взгляды. Парня, бабка-знахарка в лесу натаскала, как собаку. Вот он и лечит, но не взглядом, а руками и молитвой. Так, а немец то, что же, не помог?

Да он серебро аккуратно берет, какие-то пилюли дает, вот кровь вчера пускал, а дядьке все хуже, я уже думаю, может попа звать. Но сам знаешь, утопающий и за соломинку схватится, а дядька не последний для меня человек.

-Ну Данила давай смотри болящего,- обратился ко мне Кирилл Мефодьевич.

Но тут вперед выступил европеец:

-Это есть что такое, малчишк лечить больной? Это есть нонсенс, толко в варварская Московия я видеть это. Я есть врач, закончить Болонский юниверситет, а тут знахар из лес. У вашего больной есть истечений желчи в легкие, и мозговая жидкость ушла в селезенка, и необходимо пускат кровь, и клизма ставить.

Но воевода грубо сказал:

- Помолчи схизматик, когда православные говорят, ты уже месяц вокруг ходишь, серебра немеряно выудил, а дядьке все хуже, толку нет от тебя.

Немец обиженно поджал губы и отступил в сторону.

Я подошел к кровати и откинул одеяло, на меня пахнуло запахом немытого тела и мочой.

Передо мной лежал крупный костистый мужчина, который тяжело и часто дышал, ноги его были отечны до колен, да и лицо также было отечно со стороны правой щеки, которой он лежал на подушке. Я взял его за руку, чтобы прощупать пульс и немец презрительно фыркнул. Не обращая внимания на фыркание, я продолжил осмотр, пульс был очень частый, наверно, больше ста в одну минуту, слабого наполнения, но ритмичный. Я прослушал ухом легкие и сердце, под возмущенное фыркание немца. Когда же я перкутировал границы сердца, он все-таки, наверно, понял, что я делаю, и заинтересованно приблизился ко мне, я же пропальпировал живот, мда, печень, как я и ожидал, была почти в малом тазу.

-Кирилл Мефодьевич, мне можно с воеводой поговорить?- спросил я на всякий случай боярина. Тот кинул взгляд на воеводу, а тот махнул рукой:

-Пущай спрашивает.

-Поликарп Кузьмич, а сколько лет вашему дядьке.

Так шестьдесят шесть уж было.

-А когда он заболел.

Заболел то он давно, уж несколько лет, потом одышка началась, ходить не смог задыхался, а потом уж ноги пухнуть стали, вот мы и подумали, что все теперь, отходит.

Дядька лежал с отсутствующим видом, как будто мы разговариваем не о нем.

-Поликарп Кузьмич, я вам так скажу, болезнь у вашего родственника тяжелая, сердце у него плохо работает. И эту болезнь вылечить нельзя.

Поликарп Кузьмич горестно вздохнул, а немец саркастически улыбнулся.

-Но если он будет регулярно пить травы, и кушать, как положено при такой болезни, то ему станет лучше и может быть даже сможет ходить, и отеки пройдут.

Воевода задумчиво посмотрел на моего хозяина.

-Так говоришь, бабка в лесу натаскала?

И резко повернулся ко мне:

-Быстро признавайся, чьих будешь?

-Да Данила я сын Прохора кузнеца, легко это проверить, и записи в церкви про меня есть,- обиженным голосом протянул я.

Но все равно воевода смотрел очень подозрительно.

-Ты чуешь Мефодьич, как парень говорит, так, что ли, лесовики, бают?

Да брось Поликарп Кузьмич, ты как из Тайного приказа, все интриги ищешь. Я сам лично из лесу его привез, никто мне его не подсылал. Так, что решай, или лечит или нет, воля твоя.

Воевода раздумывал недолго:

-А пускай лечит, я ведь вижу, что недолго страдальцу жить осталось. А тут, чем черт не шутит, может и поможет чем, - сказав это, он стукнул себя по губам:

-Ну вот, опять нечистую силу вспомнил, ох прости господь прегрешения мои тяжкие. Давай лекаришка, рассказывай дальше, какие-такие травы надо больному пить

-Вам Поликарп Кузьмич я все расскажу и покажу, но только не при этом немце, вон он стоит, уши уже навострил, хочет мои секреты выведать.

-Хе,хе, довольно засмеялся воевода. Это ты правду сказал, у немца уши сразу покраснели. Пошел вон Курт! завтра за расчетом приходи.

И вот я остался в тереме воеводы, и лечу, так дорогого ему, дядьку. Все мои отвары и настойки, которые я каждый день приносил, мне приходилось пробовать самолично, затем пробовал холоп из дворни, и только после этого чашка с настойкой была у пациента. Несмотря на прием настоя наперстянки, и отвара хвощей, как мочегонного, запрета на соленую пищу, улучшение шло медленно. Удивительно, что оно вообще было. Уж очень было выражено атеросклеротическое поражение миокарда у больного. Но прошла неделя и больной смог встать и пройтись. Кроме того, я рекомендовал сводить его в баню после этого от него, по крайней мере, не воняло. Через месяц состояние больного улучшилось прилично, он выходил на улицу, мог вести достаточно длинные беседы с племянником. А я задумывался, что же делать дальше.

За это время я смог купить, так необходимые мне ингредиенты для производства эфира причем за ними не нужно было даже ходить, все принесли прямо в дом. Воевода наверно побаивался отпускать меня. Ему видимо, все мерещились злые замыслы против него. Также удалось купить и посуду, необходимую для перегонки. И начались опыты, перебил стекла я немало, испробовал разные режимы нагрева и концентрации серной кислоты, и спирта. И вот результатом этих мучений явилась двухлитровая бутыль эфира. И теперь мне надо только помощника, чтобы обучить его давать наркоз и я смогу, делать хотя бы простые операции, не мучая людей и не доводя их до болевого шока. Местный ювелир с удовольствием сделал мне иголки и инструменты, очень интересовался их применением, но остался без пояснений. Конечно, моя деятельность не прошла незамеченной, и мне пришлось кое-что объяснять воеводе, который, услышав о пускании дымов и кипячении, пришел самолично проверять, что творится в его доме. Как и всех, его больше всего интересовало, нет ли здесь какого черного колдовства. Но, увидев небольшой перегонный куб, березовый уголь и купоросное масло, он махнул рукой:

-Дозволяю, может чего и выйдет у тебя.

Когда же до него дошло, что больной или раненый может спать, а в это время без боли можно ампутировать, например руку, он от возбуждения забегал по комнате.

-Данилка, светлая ты голова, это же надо до такого додуматься! Ой, не верю я парень, что крестьянский сын ты, что-то здесь не так. Может, ты забыл чего?- спросил он с надеждой в голосе, -Может ты байстрюк какой, знатного рода?

И тут я решил пойти ва-банк:

-Поликарп Кузьмич, никому не говорил, но вам скажу, вы все равно прямо насквозь меня видите. Бабушка мне сказывала, что отец мой Прохор как-то подковывал лошадь проезжему боярину, и у него возке лежал мальчик годков десять ему на вид, в беспамятстве он был. И тот боярин, как отец бабушке рассказывал, очень богато выглядел, сабля вся в золоте и каменьях драгоценных. Он вроде, как боялся чего, или гнались за ним. Ту Прохор между делом рассказал, что у него сын такого же возраста, вчера в лесу пропал, нашел он место где растерзал его медведь и косточки не оставил похоронить, и еще даже не знает об этом никто. Так он Прохору мальчика этого отдал и серебра пригоршню насыпал, воспитай, говорит, как сына своего, а когда у меня все устроится, я мальчонку своего заберу. Я, когда из беспамятства вышел, то не помнил ничего, так и считал крестьян моими родителями. Три года назад язва моровая по деревне прошла, и приемные родители умерли, вот я у бабки Марфы и жил. Она меня учила травами лечить, заговоры делать. А последний год стал я сам читать и писать, а вроде не учился, от бабушки Марфы по лекарскому делу все с налету схватывал. Тут она мне и рассказала про то, что я вроде из боярских детей буду. Но я молчал все время, вроде доказать нечем, да может отец то мой настоящий прижил меня на стороне, тоже нехорошо.

Поликарп Кузьмич слушал все, как давно ему известное.

-Я же Мефодьичу сто раз говорил, что слишком ты боек для смерда, и знаешь много. Кто же у тебя отцом может быть, чтобы таких учителей иметь?- восторженно заговорил он. Неожиданно он остановился на середине фразы и о чем-то задумался.

Ты знаешь Данила, а ведь подозреваю, кто может быть твоим отцом. Да точно, вы ведь как две капли воды похожи. Ну-ка давай заворачивай рукав.

Он заворожено уставился на родимое пятно на правом локте.

-Вот оно пятно родовое. Ну, Даниил, поедем скоро мы с тобой в одно место, пусть посмотрит на тебя один человек. Если признает тебя, быть тебе в золоте и чести.

Пока Поликарп Кузьмич собирался меня, куда то везти, наступила осень. Уже больше года, я находился в этом мире. За это время прошло много событий, я вроде неплохо устроился в жизни, к тому же маячила перспектива стать боярином и пользоваться относительной свободой в абсолютистской стране. Проверок я, не боялся. Кроме бабушки мои слова проверить было не у кого. А уж моя бабушка, умнейшая женщина, стразу поймет, чего ее расспрашивают, и на сто процентов подтвердит мои слова. А все остальные свидетели моего появления на свет, уже несколько лет лежали в сырой земле.

Мы еще немного поговорили о моих лекарских успехах и меня отпустили. Самое интересное, что уже на следующий день, после того, как я рассказал воеводе о своем "благородном" происхождении, утром все со мной здоровались:

-Доброго утречка Данила Прохорович.

Вот, каким образом челядь все узнает? Я то был уверен, что воевода и слова никому не

скажет. А дворня уже соориентировалась.


Пока суть да дело, я учил выделенного мне в помощники молодого паренька Антоху, проводить эфирный наркоз. Учились мы на дворовых собаках.

Вначале, когда мы затаскивали визжащих собак к себе, меня быстро обозвали живодером, но, увидев, что все собаки живы и здоровы, перестали обращать на это внимание. Скоро Антоха стал мастером наркоза для собак, и мы для пробы пришили ухо одному кобелю, порванное им в драке за гуляющую сучку. Потом это ухо обсмотрели все, от воеводы, до главного псаря, который внимательно разглядел это ухо и с удивлением сказал:

- Слушай Данила, у собаки это ухо лепше чем не драное, как такое может быть?

-Я улыбался про себя:

-Я же все-таки двадцать лет пластический хирург, неужели я ухо собаке правильно не пришью. Кстати я начал тосковать по своей профессии, по женщинам, которые всегда окружали меня, и которым я помогал стать красивее и привлекательней. Я снова начал рисовать. Ведь если пластический хирург не может рисовать, не может быть художником, быть ему в самом низу этой профессии. Но при рисовании я заметил странное обстоятельство. Моими пейзажами восхищались, но когда я рисовал людей, то реалистическая манера письма никого не привлекала. А вот искаженная перспектива, как на иконах, или миниатюрах, сразу привлекала толпу поклонников.

-Прямо, как иконописец писал, - восхищались они.

Но, когда я нарисовал поясной портрет воеводы, то восторгу окружающих не было предела. А сам воевода, гордо поглядывая вокруг, велел повесить его в главном зале. Конечно, я слегка приукрасил Поликарпа Кузьмича, но в меру. И теперь он гордо взирал с портрета на приходящих к нему просителей.

В октябре в Торжок вновь приехал Кирилл Мефолдьевич. На следующий день он посетил воеводу. Вскоре меня позвали к ним. Они оба сидели, раскрасневшись, на столе стояла большая бутыль, судя по запаху, анисовой водки.

Зайдя в комнату, я низко поклонился и ждал, что скажут мне бояре.

-Плохую весть я тебе принес Данила,- наконец сказал Кирилл Мефодьевич, - бабка твоя Марфа уважать себя заставила. Заболела она трясухой, как раз на рождество пресвятой владычицы нашей Богородицы, а на пречистую Феодору Александрийскую и померла.

Тебя все в бреду поминала, говорила, что большим человеком станешь.

Я грешным делом сомневался, думал старая перед смертью ерунду несет. А оно вишь, как выходит. Что же ты парень мне не открылся?- и он обиженно посмотрел на меня.

-Кирилл Мефодьевич, да как же я мог такое говорить, видаков на это дело нет, кроме моей бабушки, запороли бы меня на конюшне за такие слова и все. Спасибо Поликарпу Кузьмичу, это он острым умом своим сам дошел, что я что-то многовато для деревенщины знаю. И я понял что, если откроюсь, то он меня за дерзость такую не накажет. А вы Кирилл Мефодьевич меня тоже ведь своей заботой не оставляли, за что я вам век благодарен буду.

-Что же Данила, ты человек свободный, а ежели, тебя признает отец твой, то мы за тобою стоять то будем. Только вот просьба у меня к тебе, сделай с меня парсуну, как ты Поликарпа нашего Кузьмича изобразил. Не уеду, пока не сделаешь. Ты парень цены такой работе не знаешь, да в Грановитой палате такой, нет.

Поликарп Кузьмич засмеялся:

-Ха, из тебя торгаш никакой Мефодьич, кто же перед работой сам цену поднимает.

Но я сказал:

-Не волнуйтесь, Кирилл Мефодиевич я за вашу заботу обо мне, что в люди вывели, парсуну с вас напишу и в дар отдам.

Кирилл Мефодиевич в ответ, глядя на воеводу, произнес:

-Ты знаешь, Поликарп Кузьмич, у меня, сейчас, как пелена спала, и сам думаю, как я мог так обмишуриться, ведь как ясен день видно, что у парня кровь непростая.

Я стоял и злился. Эти бояре держали паузу подольше, чем иные артисты. Они понимали, что мне не терпится узнать, кого же они назначили мне в родственники, но фамилий не называли. И за стол они меня не сажали. Видимо, такое произойдет, если только мой неведомый пока родственник признает меня своим сыном или еще кем-то.

Мы еще немного поговорили о моих лекарских успехах и меня отпустили.

На следующий день мы стояли обедню в Спасо-Преображенском соборе, и я обратил внимание, что наш поп отец Павел немного гнусавит и на левой щеке у него приличный флюс. После службы я спросил у него, чего он так мучается, надо зуб удалить. На что он мне сказал:

-Данила, боюсь я этих коновалов проклятых, один раз в жизни на торге решился, так чуть не умер, как свинья визжал, которою к забою ведут. Невместно мне сейчас визжать, сан не позволяет. Буду так ходить, молитву прочитаю, и с божьей помощью все пройдет.

-Батюшка, есть у меня водка особая, сам сделал, если ею подышать, то как бы опьянеешь, и не чувствуешь ничего, а я вам удалю зуб и все в порядке будет.

Сразу поп не согласился на удаление, но уже к вечеру он сам пришел ко мне и сказал:

-Делай хоть что, не могу больше.

Я тут же позвал Антоху, посадили бедного попа на тяжелый стул, я высмотрел больной зуб и Антоха, опытной рукой, начал капать эфир на маску. Через десять минут наш поп "поплыл", интенсивность капания уменьшили, я приготовил, изготовленные по моим чертежам клещи, и мысленно сказав:

-С богом,- отделил лопаткой десну и, крепко взяв остатки зуба в клещи, начал его раскачивать. Лицо отца Павла оставалось спокойным, и он пытался улыбнуться. Я, раскачивая зуб, медленно вытащил его, затем крепко сжал края десны прокипяченой тряпочкой, увы, ваты у меня еще не было. Корни, слава богу, все были целые, в челюсти отломков не осталось. Мы с Антохой отвели отца Павла на топчан. Он по-прежнему улыбался и ничего не соображал. Но прошла четверть часа и глаза его приняли осмысленное выражение. Он сел повыше, оглянулся по сторонам и спросил:

-Так, когда же ты меня мучить начнешь, изверг рода человеческого?

-Так, батюшка, все уже сделано, зуб вот он. Заберите себе, да закиньте за печку от сглаза.

Отец Павел смотрел на меня, и на его лице расплывалась улыбка:

-Так я же почти ничего не помню. Ты вроде мне железяку какую-то совал. Я думал, что еще долго.

Он сунул палец в рот. Я закричал:

- Батюшка, нельзя пальцами в рану лезть! И дневную трапезу пропустите, а повечерять уже можно.

-Ну спасибо тебе отрок, не даром поговаривают, что благословение господне на тебе лежит, легкая рука у тебя в самом деле.

Отец Павел еще долго рассыпался в благодарностях и потом ушел, благословив меня.

Антоха же сказал:

-Данила Прохорович, вы, когда начали десну драть, я чуть сам сознания не лишился. Такой треск стоял, а попу хоть бы что. А уж когда клещами зуб потащили, я вовсе зашатался.

-То ли еще дальше будет, привыкай Антоха, вот поработаем с тобой еще годик и тебя может Антоном, кликать будут.

Когда я приступил к портрету Кирилла Мефодиевича, посмотреть на это собрались все, кому позволяло положение. Женская половина дома стояла в первых рядах, светясь набеленным лицом и улыбаясь начерненными зубами, мечтала о своих портретах.

Черные зубы у женщин первое время вгоняли меня в тоску, очень уж было непривычно, но за год я привык к этому и уже с удивлением смотрел, если у какой-нибудь девицы видел белозубую улыбку.

Я думал, что боярин откажется позировать при таком скоплении народа, но он, похоже, был даже доволен этим обстоятельством. Он восседал на стуле с высокой резной спинкой в горделивой позе и поглаживал свою роскошную бороду, которую ему постарались расчесать к такому событию.

Я, рисуя, вспомнил, кто ему расчесывает бороду, и чуть не рассмеялся. Да уж в старину каноны красоты были совсем другие. На наших красавиц никто бы взгляда не кинул. Но наш боярин в этом зашел очень далеко, в бане и в усадьбе его обслуживали две толстухи, которые бы взяли все первые места на конкурсе самых толстых. А остальные мужики только облизывались, глядя на такое великолепие.

Рисовал я портрет неделю. Кирилл Мефодиевич устал.

-Никогда не думал, что это такое долгое дело, удивлялся он.

-Кирилл Мефодиевич, ведь на века делаем, чтобы ваши потомки смогли посмотреть на предка своего.

Но рисование портрета прервал неожиданный визит. Во время рисования во дворе поднялся переполох, слышались крики, и шум, и нам пришлось прекратить наше занятие. Когда мы вышли во двор, туда уже въехал возок.

-Архимандрит, выдохнул воевода и побежал под благословение.

Действительно, нас посетил без предупреждения настоятель Борисоглебского монастыря настоятель Мисаил. Когда я увидел его лицо, то сразу понял причину визита.

-Интересно, почему у служителей церкви флюс всегда с левой стороны?- была следующая моя мысль.

Суета стояла дикая, все бросились под благословение, потому, что Мисаил редко появлялся на людях, только в церковные праздники.

Но воевода быстро сориентировался, и вскоре стража навела порядок, и Мисаил в сопровождении нескольких монахов зашел в дом.

Вскоре меня позвали к воеводе. В приемном зале за столом сидели воевода и архимандрит. Когда я зашел, и как все прочие попросил благословения, архимандрит, с любопытством смотревший на меня, протянул:

-Так вот ты, какой отрок? По рассказу отца Савла я думал ты постарше. И тут он скривился от боли и схватился рукой за щеку.

-Вот проклятый зуб не дает жизни уже неделю,- пожаловался он воеводе.

-Ох, не говорите, отец Мисаил, я сам в прошлом годе маялся, так ведь две недели не спал, отвечал воевода и продолжил, обращаясь ко мне:

-Данила,тебе оказана честь невиданная, чтобы сам архимандрит к лекарю приехал, не было такого никогда.

Архимандрит, болезненно морщась, сообщил:

-Так я бы и не приехал, только вот отец Савл рассказал, что у твоего лекаришки специальное место для того, чтобы зубья драть.

Отец Савл, как услышал, что я зубами маюсь, сразу мне рассказал о том, как он даже не слышал, как у него зуб выдрали. Правда ли, что надо водку нюхать?

-Да отец Мисаил,- снова поклонившись, ответил я,- надо нюхать и будет, что-то вроде опьянения и не почувствуете ничего.

-Давай отрок веди меня туда, будешь мне сейчас тоже зуб драть.

И архимандрит решительно встал и направился к двери, воевода побежал за ним, показав мне кулак. Я поспешил вперед и, открыв двери, показал дорогу.

Когда архимандрит, оставив свиту за дверью, зашел в комнатку, приспособленную под операционную, он с удивлением осматривался вокруг. Комнатка была небольшой стены, и потолок были выбелены, а полы протерты до желтизны. Здесь стоял чуть ощутимый запах эфира, который в бутыли стоял на также вычищенном столе , на котором под льняной тряпицей лежали прокипяченные инструменты.

Он увидел в углу комнаты большую икону божьей матери и спросил:

-Я такого письма не знаю, откуда у тебя эта икона отрок?

-отец Мисаил, сам я нарисовал эту икону, красками, освященными из мастерской иконописной, и доска кипарисовая там же взята, с благословения отца Павла, и по канонам греческим, каждый день молитву Божьей Матери возношу во здравие тех, кого буду лечить.

Он перекрестился вместе со мной на икону и сказал:

-Ну, лекарь говори, что делать надо?

Я усадил его на стул и позвал Антоху, тот, зайдя в комнату и увидев пациента, грохнулся на колени. Настоятель довольно улыбнулся и, перекрестив распростершегося Антоху, нетерпеливо сказал:

-Давайте уж быстрее, что-то, не по себе мне.

Антоха дрожащей рукой начал капать эфир на маску, наложенную на нос пациента. Архимандрит был постарше отца Павла и я сказал Антохе уменьшить немного темп капания эфира. Вскоре рауш-наркоз подействовал ( рауш наркоз- неглубокий, быстро проходящий наркоз для мелких, непродолжительных по времени оперативных вмешательств). Зуб у архимандрита был сложней, чем у отца Павла и пока я его удалял, то прилично вспотел, и успел даже испугаться, но все прошло благополучно. Когда я мокрый, как мышка, стоял рядом с приходящим в себя архимандритом, в голове было одно:

-Повезло дураку, что нос на боку, и какого х.., ты взялся сразу за церковников, вот сейчас бы натворил дел и висел бы на дыбе, а допросчик бы спрашивал, сам или по приказу надумал извести настоятеля.

Но я все равно понимал, что именно с них надо начинать. По крайней мере, сейчас, они знают и удостоверились в этом сами, что все, что я делаю, делается с молитвой и с благословения Господня. Тем временем настоятель оклемался и, посмотрев на меня, непослушным языком, спросил:

-Так все уже Данилка?

-Да отец Мисаил, уже все, вот ваш зуб, видите, уже прогнил совсем.

Архимандрит покрутил головой и сказал:

-А я ведь даже и не помню, как ты это все проделал. И знаешь, у меня боли остались, но вот уже не дергает так, что кричать хочется.

Он, слегка пошатываясь, встал и пошел к выходу, у дверей он обернулся и сказал:

-Давно доносили мне про тебя, очень ты подозрительный казался человек, но сейчас мнится мне, что действительно, как люди бают, лежит на тебе благословение господа нашего Иисуса.

В коридоре слегка пошатывающегося настоятеля подхватили под руки монахи и чуть не на весу вывели его двор, где он сев в возок устало, перекрестил всех собравшихся, стоявших на коленях и отбыл.

Тут меня срочно позвали к воеводе. Тот сидел бледный по лицу его тек пот:

Ну лекаришка паршивый, ты что творишь! Видно действительно ты под божьим благословением ходишь. А если бы с Мисаилом что случилось? Да мы бы тут все в порубе сидели и дыбы ждали!

Он расстегнул ворот рубахи.

-Ох, что-то тяжко мне, сердце щемит.

-Поликарп Кузьмич, да не переживайте вы так, ведь все хорошо прошло. Зато теперь вы с архимандритом можете и знакомство завести.

- Щенок! Не понимаешь ты что ли, что по ниточке ходил! - рассвирепел воевода,- и я вместе с тобой. Ох, грехи мои тяжкие. Неси мне зелья своего с валерьяной, успокоиться мне надо.

Я сбегал за успокоительным сбором и дал выпить воеводе, тот взял чашку дрожащими руками и одним глотком выпил ее содержимое, даже не сообразив, что выпил зелье без проверки на мне. Но валерианка его не успокоила, он кликнул прислугу, и ему принесли небольшой штоф водки, и он залпом выпил целый стакан.

Через десять минут он уже успокоился, и с пьяной улыбкой на лице сказал:

-Ты Данила явно в рубашке родился, и хоть детство твое в землянке прошло, но быть тебе в шелках и бархате, если все так и дальше удачно будет складываться.

Следующим утром, когда я уже встал и выбежал на улицу для утренней разминки, помахать моим любимым здешним оружием клевцом, ко мне подбежал стрелец, охранявший вход в Кремль, и чему-то, улыбаясь, сообщил:

-Данила Прохорович там народ вас просит.

Когда я вышел из ворот кремля , картина была почти эпическая около ворот стоя на коленях обращались ко мне со стонами и криками около десятка человек.

-Данила Прохорович отец родной, не погуби, сделай милость, выдери зубы!- был общий крик толпы. У всех собравшихся был один и тот же диагноз, огромные флюсы виднелись у каждого, а одного мужика стоявшего на коленях посредине толпы на правой щеке был здоровенный свищ, в дне которого была видна кость нижней челюсти. Я беспомощно посмотрел по сторонам. Что же делать? А просители тем временем подползли ближе и вот уже две бабы обнимают колени, плача горючими слезами. Один из мужиков по виду зажиточный хозяин, кричал: - Все, что хочешь, заплачу, не могу больше терпеть! Христом богом заклинаю, выдери эту заразу.

Оба стрельца, охранявшие вход в кремль, бессовестно ржали, глядя на это представление, а мне было совсем не до смеха. Не мог я оставить людей без помощи, а вот, как это все организовать не представлял. Тут меня сзади хлопнули по плечу, оглянувшись, я увидел воеводу, он тоже улыбался, глядя на все это.

-Ну, вот Данила, понял, что без куска хлеба не останешься. А это ты только вчера зуб то архимандриту вырвал. К завтрему у тебя народу не в пример больше будет.

Вон видишь, там домик махонький, там дурилка местный живет, он тебе его за грош на три дня отдаст, сделай там свою перационку, и дери зубье. Да пусть платят, по-божески, а то прослышали наверно, что монасям так просто драл, вот собрались на дармовщинку.

Все получилось так, как сказал воевода. Мы с Антохой и с помощью еще пары человек, за час довели состояние внутри этого домика до умеренной грязности и начали прием.


Первой на прием забежала самая бойкая баба и усевшись на стул начала ойкать и сомневаться, когда Антоха надел ей маску на лицо она заорала:

- Вы честь мою женскую заберете, как только засну, таки заберете!

Пришлось выйти на улицу и кликнуть вторую бабу, которая клятвенно обещала присмотреть, чтобы мы не покусились на честь ее подруги. Потом я долго возился с мужиком со свищем. Он, боясь, удалять зубы на торге, довел себя до того, что у него гной нашел себе выход через кость нижней челюсти и кожу наружу и теперь болей, как таковых у него не было, но свищ из-за постоянного притока гноя не зарастал. Я удалил ему зуб, выскреб пораженные остеомиелит кусочки кости И сказав, что ему надо еще раз придти ко мне, отпустил больного. Остальные несколько человек особого интереса не представляли, и мы достаточно быстро закончили нашу работу. Хорошо, что Торжок не Москва и во второй половине дня больные закончились. Да и надо сказать, что зубы в это время были у людей, пожалуй, лучше, чем в наше время. Мы с Антохой, сами изрядно нанюхавшиеся эфиром, качаясь, вышли на крыльцо. В моем кошеле появилась приятная тяжесть. Да, люди получившие возможность удалить зубы без боли, денег на это не жалели. А то, что они лечились у лекаря, дравшего зубы у отца Мисаила и отца Павла, повышало их собственный авторитет до небывалой высоты.

Мы, собрав все свои принадлежности, медленно шли в Кремль, а у меня появилась мысль, что пора мне выходить из-под опеки воеводы и устраиваться в жизни самостоятельно. Про родственников моих гипотетических он, похоже, полностью забыл, Так, что если я так поработаю дня два-три , так и домик себе куплю. С такими мыслями я зашел в кремль.

Уже темнело, и портрет Михайлова закончить мне не удалось. На следующий день, к моему счастью потока просителей не было, видимо те, у кого есть деньги, все сделали, а у кого их нет, сидят дома и лечатся сами, и я смог, наконец, закончить портрет Кирилла Мефодиевича. Он, в совершенном довольстве, отбыл к себе, пообещав выполнить мою просьбу с, оказией, привезти из нашей землянки книгу "Травник" с рецептами незапямятной старины. Про то, что ее там может не быть, я не боялся. Вряд ли суеверные жители деревни полезут, в даже пустую землянку знахарки.

Воевода, был занят делами укрепления обороны города. Со стороны Литвы шли плохие вести. Я же тем временем готовил для многочисленных жителей воеводского дома и войска небольшое развлечение. Сразу, как я начал жить в кремле у воеводы, мне выделили коня. Конек был еще достаточно молодой, около пяти лет, и я решил заняться с ним выездкой. Пришлось слегка переделать, седло, стремена и даже сделать двое удил. Их, трензельное и мундштучное изготовил наш кузнец, причем очень интересовался ,зачем мне такие интересные удила. И я уже июля по октябрь занимался выездкой этого жеребца. На одно из воскресений в самом конце октября я с разрешения воеводы устроил выступление. На него собрались почти все живущие в кремле, народ зрелищами шибко избалован не был и все принимал на ура. Когда я, прямо держась в седле, выехал на середину огороженной площадки, все зашумели. Конь был вычищен и расчесан гребнем, смоченным слегка репейным маслом, и блестел на тусклом осеннем солнышке. Его бабки были обвернуты белыми тряпками, в гриве заплетено несколько лент.

Ловко поворачивая коня, я поклонился всем присутствующим и начал выступление. Ну, что я могу сказать? Если бы мой тренер видел это, ему было бы за меня стыдно. Но, учитывая, что подо мной был неопытный молодой конек, да и я сам изрядно все подзабыл, я считал, что получилось неплохо. Зато народ был в неописуемом восторге. Такого не видел никто и никогда. Воевода, смотрел, на все это открыв рот, а когда я спешился и подошел к нему, он произнес только:

-Сомнений нет, ты его сын.

Но тем не менее опять не сказал чей я сын, и почему он мне ничего не объясняет? Хотя, когда, наконец, я серьезно подумал над этим, то все понял, ведь я сам намекнул воеводе, что мой, якобы отец, находился в бегах, и может совсем не безопасно для него держать родственника такого типа у себя дома?

Кстати я между делом выяснил все-таки, в каком году я живу, и какой из Иванов Васильевичей сейчас на троне. В разговорах местных жителей периодически проскакивало:

-Вот тот год Иван Васильевич Новгород брал, и нас тоже не пожалел.

осторожными расспросами я выяснил. что пять лет назад царь Иоанн Васильевич взял Новгород ну а по пути разгромил еще и Торжок, который еще до сих пор не оправился от тогдашней замятни. Поликарп Кузьмич с той поры и воеводствует здесь. А ныне идет уже октябрь 7082 года от Сотворения Мира

Но всякой удаче, когда-нибудь наступает конец. Так и я возвращался с Антохой с заснеженного поля, за городом, где я подальше от любопытных глаз тренировался в выездке и своим любимым оружием клевцом. Почему-то этот боевой молот, которым можно было пробить любую броню, очень полюбился мне. Эх если бы меня видела бабушка Марфа. Она бы точно не узнала своего внука за прошедшие почти полтора года я вытянулся и наверно перерос ее. А мои руки и ноги вряд ли кто-нибудь назвал худосочными. И когда я ехал по городу, ловил немало любопытных девичьих взглядов.

Но мои размышления были грубо прерваны. Навстречу мне спускались с пригорка трое конных. Богато одетые, притом полностью в боевые доспехах, но, не смотря на это, я узнал их -это был Мартын сын боярина Ставра со своими прихлебателями.

Насколько я знал, воевода и Ставр недолюбливали друг друга. Где-то мой хозяин перешел дорогу боярину.

-Посмотрите один холоп другого ведет,- крикнул он и все захохотали. Я пока молчал и ждал, что будет дальше.

-Ну что лекаришка, наложил в штанишки, где-то говнецом завоняло, - снова выдал он.

Я не выдержал:

-Еще бы не воняло, ты со своими друзьями в баню который год не ходишь, недаром от вас девки на улицах шарахаются и на другую сторону перебегают.

Мартын в секунду взъярился:

-Ты безродное отродье! Как ты смеешь мне боярскому сыну так ответствовать, быстро с коня и лижи сапоги, пока мне не надоест.

-А, что твои прихлебатели, уже все языки отсушили, когда сапоги вылизывали? А ты в это время свою кобылу в зад целовал.

Мартын взревел диким голосом, и рванул на меня, выхватывая саблю. Левой рукой с широким браслетом я отбил его удар и пропустив его дальше с нанес удар с правой руки клевцом . Закаленное железо как бумагу пробило шлем, голову и острый конец его вылез из лица как длинный нос, рукоятка молота вырвалась у меня из рук а Мартын вывалился из седла проехав еще двадцать метров. Наступило полное молчание, два пересравших подпевалы молча смотрели, как я спешился и с усилием вырвал клевец из головы Мартына, потом они резко повернулись и ускакали.

-Данила Прохорович, что же теперь будет?- в ужасе запричитал Антоха. Их же двое видаков да еще бояре, нам веры никакой не будет.

Не боись Антоха, ты то здесь причем. Ты слышал, как они нас поносили, а поносили они не просто кого, а тебя воеводского холопа и лекаря воеводского и архимандрита. Значит они на власть царскую руку подняли, а еще и на церковь, ведь кто архимандрита лечит и отца Павла - я лечу, а они видно захотели их извести через то, что меня в тюрьму заберут. Так вот и ответствуй всем, кто тебя спрашивать будет, да скажи еще, что кричали, де великий царь ошибся, не того воеводой назначил. Так, что надо имать этих злоумышленников и в цепи сажать.

Антоха уставился на меня в изумлении:

-Недаром у нас слово ходит, что непростой вы человек Данила Прохорович, днями лечите, все в молитвах и посте, бою оружному учитесь, как будто завтра в сражение идти, хмельного почти в рот не берете по девкам гулящим, никто вас не замечал. И сейчас все так разложили, что я сразу понял, что злоумышляют они против царя нашего Иоанна Васильевича, так и говорить буду. А направил их на это отец его боярин Ставр.

Когда мы приехали в кремль, воевода был тут, как тут. Он подскочил ко мне, видимо с целью, хоть что-то узнать о произошедшем от меня, но простодушный Антоха, кинулся Поликарпу Кузмичу в ноги, и начал свою историю. С каждым Антохиным словом выражение его лица становилось все злораднее.

-Так, что Антошка, действительно они кричали, что наш царь Иоанн Васильевич ошибается, и надо было другого воеводу назначать?

- Истинный крест Поликарп Кузьмич, кричали антихристы. И Данилу Прохоровича хотели извести, чтобы Отец Павел и архимандрит от зубной болезни изошли.

Выражение лица нашего воеводы было такое, как будто он кот, а перед ним огромная банка сметаны.

Он взял меня за плечо отвел в сторону и спросил:

-Твоих рук дело?

Я глядя ему прямо в глаза сказал:

-Поликарп Кузьмич, я просто растолковал Антохе, что произошло и все.

-Тот хмыкнул:

-Ловко растолковал, теперь он и на допросе и на дыбе одно будет говорить. Ну, Данила хоть и влез ты в историю, но с таким прибытком для меня выпутался, что не буду я тебя ругать, вот только между нами, Ставра у меня вряд ли сил хватит совсем скинуть. И сына он тебе не простит. Будешь теперь все время ждать или ножа в спину или яда в вине. Так, что придется тебе в скором времени уехать.

И вот я в который раз складываю свои скудные пожитки в мешок. И тут в мою

скромную комнатку зашел воевода.

-Ну, гуляй лекарь, согласился, наконец, отец твой на тебя посмотреть. Ох, и долго он упирался, я же ему описал, и откуда тебя привезли и про пятно родовое упомянул , нету говорит у меня такого сына и не было. Но видно сомнение его взяло и начал он розыск свой проводить у него ведь шесть лет назад пропал, его полюбовницы мальчик, вроде гулять пошел, и нету. Ох, и искали его тогда, с горя он, сколько душ погубил, что не уберегли мальчонку. А сейчас вроде выяснил он, парня то не убили, побоялись кровь пресечь, а где-то в лесах в люди отдали, тут ему мои новости к месту пришлись. Так что дам я тебе подорожную к твоему отцу предполагаемому, поедешь вроде, как гонец мой, ну а там уж смотри. Но вот совсем не сомневаюсь, признает от тебя, как есть признает.

-Да Поликарп Кузьмич, скажите хоть сейчас, кто же будет отец мой родимый?

Воевода уставился на меня в удивлении:

- А я что же тебе не говорил? Да это Князь Дмитрий Иванович Хворостинин, мой друг давний, сколько мы с ним в походы переходили. В прошлом годе что-то гневался на него великий государь, но сейчас гроза минула и можно тебе к нему ехать спокойно. Вот он мне поведал как-то, что был у него от девы любимой сынок, да сгубили вороги, а может, и дед подстроил, и про пятно родовое мне рассказывал, да еще у себя показал. Я тебе бумаги выправил ты теперь человек посадский и Антошку я тебе отдам. Пусть Ставр теперь вас поищет, а ваши то сказки у меня давно записаны и видоками подтверждены.

И вот настал день отъезда, к моему удивлению, пришло много людей, некоторые женщины даже вытирали слезы. Я сходил в собор и попрощался с отцом Павлом, и отдал в дар храму икону божьей матери, у отца Павла она давно была примечена. Растроганный Павел надел мне на шею второй крестик.

-Один крестик у тебя крестильный, а этот, если будут трудности, покажешь ближайшему попу, и тебе обязательно помогут.

Антохина мать вся в слезах прощалась с сыном, и на коленях просила меня быть осторожнее и сохранить ее кровинушку.

Воевода был необычно хмур, кивнув на рыдающую мать, он сказал:

-Данила, вот когда будешь водить полки, помни, что у каждого твоего воя мать есть и также убиваться будет, так, что давай, передавай поклон своему отцу будущему от меня и не забывай.

И вот снова мы в пути. Вроде и недалеко всего в Москву. Но это всего то будет через 440 лет. А сейчас зима зимой. Мы с Антохой прибились к купеческому обозу. Хорошо купцы свои из Торжка, меня сразу в свою кампанию приняли и Данилой Прохоровичем величали. Сразу ведь просекли прохиндеи, не зря я в Москву собрался. По сынка то Ставра похоже все уже слышали, хотя никто про него не жалел, уж очень он паскудный был парень. Разговор, как обычно, сразу зашел о болезнях, и все начали приставать ко мне с просьбами, вылечить какую-нибудь болячку. А один молодой купчик Протас, так тот поймал меня в лесу, куда я забежал по ходу обоза отлить и пристал, как банный лист к заднице:

-Данила Прохорович, слушай, продай секрет водки, которой ты больных потчуешь, что они спать заваливаются. С этого дела можно большие деньги поиметь.

-Так Протас, ты сам говорить, что большие деньги, а зачем мне самому тебе в руки такое богатство отдавать?

-Так Данила Прохорович, ты ведь человек родовитый, тебе не к лицу с таким делом возится. А я заводик поставлю, всем лекарям буду продавать, и тебе от дохода копеечка будет.

-Так откуда ты Протас такое дело взял, что родовитый я.

-Данила Прохорович, так ведь не слепые же вокруг. Ухватки у тебя больно приметные, как не стараешься под простой люд встать, ничего не получается. Да и с чего это наш воевода Поликарп Кузьмич так к тебе отнесся, он мужик прижимистый, лишнюю копейку не упустит, а тут снарядил, как боярина. И вон клевец у тебя висит, а кто такие чеканы носит, полки водят.

И действительно экипирован нас Поликарп Кузьмич неплохо. При конях, окольчуженные, мы с Антохой совсем неплохо смотрелись среди вооруженной охраны купеческого обоза.

-Ну Протас это дело серьезное, так с кондачка решать.

На этом наш разговор закончился, но бутыль с эфиром я на всякий случай упрятал поглубже в поклажу. Обоз шел не спеша, возчики, обряженные в тулупы, вели вялые разговоры, а замерзшая охрана горячила коней, проверяя путь впереди и возвращаясь назад. По пути нам несколько раз встречались печальные останки деревень. Купцы проезжая мимо крестились и угрюмо молчали. Только Антоха, увидев мое недоумевающее лицо, на ухо пояснил:

-Опричники постарались вот уж года три прошло, опричнина ужо кончилась, а народу тут нет.

Да уж опричники постарались хорошо, в дальнейшем картины покинутых деревень иногда встречались на нашем пути.

Но вот понесло дымком, где-то залаяли собаки, а потом вдруг пахнуло таким запахом готовящейся еды, что в животе заерзал желудок. Все сразу оживились, и даже усталые лошади прибавили шаг. Вскоре мы выехали к большому селу. Звон колокола с высокой колокольни созывал уже на вечернюю молитву, когда мы подъехали к постоялому двору. Ворота его были распахнуты настежь, снег внутри утоптан и превращен в смесь снега и конского навоза. И сейчас его выскребали два заморенных мальчишки.

Заехав внутрь, мы спешились, я отдал лошадей конюху и кинул ему мелкую монетку, пообещав еще утром за старание. Купцы и их люди были заняты своими обозами, и прочими делами. Нас же с Антохой ничего не держало, и мы пошли поскорее вовнутрь, отогреться и поесть.

Когда мы зашли нас, обдало теплом, и мы одновременно распахнули свою одежду, расстегивая ремни, навстречу нам уже несся молодой парень, который усадил нас за стол и через минуту тащил нам бараний бок и горшок с квасом. Первые минуты я насыщался едой, не обращая внимания на окружающее, но когда первый голод прошел, то я ел уже попристойней, и разглядывал соседей. Их было немного, но мое внимания привлек сидевший напротив меня тип с орлиным носом и взглядом киллера из голливудского фильма, а два мужика сидевшие с ним были типичными бандитами. Они о чем-то тихо разговаривали. Но мое внимание было отвлечено женскими рыданиями за стеной. Я спросил подавальщика, что произошло, и может чем-то помочь

-Да чем вы боярин поможете,- отвечал, махнув рукой парень,- Лизка себе харю в сеннике в темноте серпом разрезала, даже нос пополам. Хорошо глаза не выколола. Теперь в невестах будет вековать, хотя за такое наследство,- и он обвел рукой окружающее,- может женихов и будет.

Я расплатился и сказал ему:

-Передай хозяину, что я могу помочь его горю, только мне надо посмотреть девчонку.

Тот выпучил на меня глаза и исчез. Через десять минут из-за занавески вышел кряжистый здоровый мужик, и подошел ко мне, оглядев меня с головы до ног, он с подозрением спросил:

-Что же у тебя боярин за заботы такие девкам лица исправлять?

-Да лекарь я Данила Прохорович, слышал небось, это я архимандриту Мисаилу зуб драл.

Выражение лица у хозяина вмиг переменилось, он упал на колени и заголосил:

Данила Прохорович! отец родной, да мне вас бог послал! Сделайте милость, посмотрите Лизку, пропадет ведь девка, единственная у меня осталась, всех Господь прибрал!

Когда я зашел на хозяйскую половину, там собрались все домочадцы, на кровати полулежала девочка лет шестнадцати, рана на ее лице была закрыта тряпкой. Когда я снял тряпку, то невольно присвистнул. Огромная резаная рана шла наискосок через все лицо, начиналась она под левым глазом, разрезала нос, так, что его нижняя часть висела на верней губе и заканчивалась на правой щеке, разрезав ее так, что было видно зубы верхней челюсти. Когда я обернулся, то на коленях стояли уже все и заклинали меня помочь. Я вздохнул и приказал позвать Антоху и принести мою поклажу.

Через час все было готово к операции. В женской половине остались только мы с Антохой и хозяйка, Торжественно прочитав символ Веры, я сказал:

-Антоха давай.

На испуганное, изуродованное лицо девочки была наложена маска и начал отсчет.

Я вытащил из спирта две иголочки, сделанные златокузнецом, нити шелка и приступил к работе. Не знаю, на что уж там натолкнулась Лиза, но это явно был не серп, края раны были, как рассечены бритвой. Сшивать левую щеку, где был неглубокий порез, было просто. Когда же я перешел на нос стало сложней, потому, что ассистента у меня не было, Антоха, забрызганный кровью, вылетающей из разреза носа был занят наркозом, Хозяйка, похоже ,вообще была без сознания. И я, держа одной рукой кончик носа, аккуратно пришивал его к месту среза. На правой щеке сначала пришлось зашивать кетгутом слизистую щеки, и лишь затем саму кожу. Все это дело заняло около двух часов. Надышались мы эфира, в тесной комнатенке по самое не хочу, так что нас лежа качало. В конце я протер семидесятиградусным спиртом шов, и лицо девочки приобрело почти нормальный вид.

Когда я вышел из-за занавески, туда хотели ринуться все родственники, но я пустил только отца. Тот смотрел на почти невидимые стежки, открыв рот:

-Немало слышал я о вас историй, рассказывали гости торговые, но не верил, А теперь знаю, что и десятой доли, того чему господь в несравненной милости его наградил вас, не говорили они.

Естественно, ужин был продолжен, благодарный хозяин кормил от пуза. Купцы, сидевшие рядом и прослышавшие про лечение рвались на хозяйскую половину посмотреть результат. Но их, конечно, никто туда не пускал. А Протас вновь приставал ко мне с предложением продать секрет дурман-водки, так уже молва окрестила эфир. Троицы, которая привлекла мое внимание, за столом уже не было, и я выкинул ее из головы. Нас с Антохой оставили ночевать в хозяйском доме в свободной пристройке. Я договорился с хозяином, что останусь еще на три дня, чтобы посмотреть, как будет идти заживление. Поэтому утром, когда старший обоза уже ходил вокруг возов, я подошел и объяснил ему, что остаюсь, на что тот безразлично кивнул головой, после чего я ушел в дом досыпать. Никто нас не будил, и мы встали во второй половине дня, и пошли в поисках пожрать. На кухне нас встретили приветливо и наложили полные миски каши, которую мы начали уплетать, когда на улице послышались крики и женский плач. Мы все выскочили во двор. Там стояли сани, запряженные двумя лошадьми, на которых лежали двое мужчин, а третий стоял рядом с окровавленной головой и что-то рассказывал окружающим. В нем я узнал одного из купцов, еще сегодня утром разговаривавшего со мной. Оказывается, купеческий обоз верстах в десяти ждала засада. Охрана была почти полностью застрелена залпом из нескольких пищалей, а затем из луков. Ему удалось уйти, потому, что он отстал от обоза, несколько раз бегал в кусты, как он сказал:

- По надобности великой.

Поэтому, когда началась замятня, купец развернул сани и, подхватив двух бежавших к нему раненых, смог уйти от погони.

Увидев меня, он изменился в лице, подошел и тихо сказал:

-Вас они Данила Прохорович искали, слышал, как главный их орал:

-Лекаря не упустите!

Я автоматически осматривал раненых, делал перевязки, ничего сложного там не было, а в голове лихорадочно перебирал, кому я так перешел дорогу, что из-за меня положили целый обоз.

-Неужели это Ставр такой ненормальный? ведь на него воевода в первую очередь теперь думать будет. Да нет, похоже, это кто-то другой. Но кто?

Видимо кто-то все-таки узнал о переговорах воеводы с Хворостининым и почему-то хочет убрать меня из-за этого. Но зачем? Ведь я собой ничего не представляю, ноль на палочке. Так ничего и не придумав я пошел смотреть Лизу. Девочка по-прежнему лежала к кровати, лицо ее было слегка припухшим, а нос казался картофелиной, на которую с тревогой смотрела ее мать. Я успокоил женщину и сказал, что отек скоро начнет проходить. Признаков инфекции не было, и я вновь, обработав операционный шов спиртом, вышел с женской половины.

Со слов толпившихся на улице зевак, в Торжок уже выехал гонец со срочным донесением, и на завтра ожидалось прибытие стрельцов, а сейчас местное ополчение готовилось к завтрашнему выступлению вместе с ними, потому, что короткий зимний день уже клонился к закату. Вечер в постоялом дворе был грустный, новых постояльцев не было только двое легко раненых возчика, набрались сил, чтобы посидеть за столом вместе со спасшим их купцом, мы с Антохой также тихонько поужинали и ушли спать. Антоха, как всегда обнюхал все щели, закрыл двери на крюк и припер ее чурбаком, на мою ухмылку он ответил:

-Береженого, бог бережет.

На следующий день мы проснулись рано, сна не было ни в одном глазу, да еще блохи совсем распоясались от тепла и кусали все злобнее. После легкого завтрака я посмотрел девочку, отек на лице спадал, все было хорошо и швы через пару дней можно было спокойно снять. Радостная мать не знала, что мне предложить и куда усадить.

Когда совсем рассвело, со стороны Торжка послышался конский топот и в деревню, на рысях влетело человек сорок конных воинов, к моему удивлению возглавлял их сам воевода. Он спешился и подошел ко мне:

-Вот, не успели расстаться, как снова свиделись,- неудачно пошутил я.

Воевода улыбнулся одними губами:

-Да уж лучше по таким поводам не встречаться, Ну где там ваш купец, который видоком был, будите его с нами пойдет. Но в доме заголосили и с воплем:

-Ой,убили, ой, убили,- из дома выскочила простоволосая женщина.

-Ну, кого там опять убили,- пробурчал воевода и звеня доспехами тяжело пошел в дом, Когда я через его плечо заглянул в комнату, то увидел что на кроватях лежат мертвые возчики с перерезанным горлом а у купца в груди торчит рукоятка ножа.

Воевода обернулся и тяжелым взглядом, от которого мне стало не по себе, обвел окружающих:

Хозяин постоялого двора рухнул на колени вместе с женой и закричал:

-Не вели казнить, не виноватые мы, ничего про это не ведали.

Воевода обернулся к сопровождающим:

-Всех кто здесь есть под замок. Охрану оставить, и если кто уйдет, шкуру спущу, а сейчас к побоищу едем. Я побежал седлать коня и на ходу рассказал Поликарпу Кузьмичу о словах купца. Воевода внезапно остановился:

-Вот оно как дело то двинулось, видать мои цедулки, кто-то перехватывал. Недосуг сейчас про это говорить, надо ехать, потом с тобой об этих делах побеседуем. Хорошо, что сам сегодня решил поехать косточки поразмять, вот тебе и поразмял.

Я вскочил в седло, и мы по, накатанной возами дороге, понеслись вперед.

Через полтора часа мы подъехали к месту засады. Если бы мы не были предупреждены, то ни за что бы не догадались, что здесь вчера было ограблен купеческий обоз. Поваленные деревья, за которыми, по-видимому, стояли стрелявшие были растащены по сторонам. Снег был разметен так, что закрывал все следы и кровь. Лишь следы саней в сторону ближайшей речки объясняли все. Когда мы вышли на лед, там обнаружили небольшую , уже замерзшую прорубь, и багор, которым по-видимому заталкивали трупы, а может еще и живых, под лед. А следы обоза спокойно уходили вдаль по тракту.

Мы еще немного покрутились вокруг, пытаясь найти хоть что-нибудь, указывающее на нападавших, но тщетно. Разбили бердышами прорубь и попытались веревкой с крюком от багра подцепить трупы, но течение в реке было сильным и, по-видимому утопленников уже унесло ниже. Воевода отправил десять человек по следам обоза с наказом проверить по возможности его путь, а все остальные повернули назад. Ехали молча, все устали, замерзли, я также немного продрог и с нетерпением ждал возвращения на постоялый двор. В голове бродили всякие мысли, я вспомнил подозрительную троицу, сидевшую за столом, непонятную рану дочки хозяина и по пути рассказал это все воеводе. Тот на ходу покрутил длинный ус и сказал только:

-Приедем, будем разбираться.

Когда мы приехали, то все было тихо, все жильцы сидели под замком, но печи были протоплены охраной, которая уже подъедала запасы трактирщика. Слегка перекусив, воевода с завоеводчиком уселись в зале, выгнали оттуда всех присутствующих и по очереди стали опрашивать всех посаженных под замок.

Я же тем временем подошел к Лизке, которая все еще лежала в постели, но уже вполне пришла в себя и стреляла по сторонам боязливыми глазами, правая щека у нее, еще была неподвижной, но говорить она хоть и с трудом, но могла.

Я уселся напротив нее и сказал:

-Лизавета, я все знаю, что случилось, давай рассказывай всю правду?

Та, глядя на меня, зарделась, как маков цвет и, опустив глаза начала рассказывать.

-Вы же видели Данила Прохорович, напротив вас, сидели три мужика. Вот главный, они его Фрол называли, он на меня вообще не смотрел, а вот Яшка, который моложе, все на сеновал звал. А когда он монету серебряную показал, я и пошла с ним. А когда мы зашли в сенник он мне уд свой вонючий в рот запихал, я испугалась и укусила его, больно, он даже закричал. Так он нож свой выхватил и по лицу мне полоснул, и сказал, если хоть кому вякну, они всех убьют, вот я тятеньке и сказала, что о серп порезалась.

А как третьего звали, они при тебе говорили?

-Нет, не знаю я, не слышала, Данила Прохорович, а вы тятеньке моему не рассказывайте, а то он меня вожжами запорет, не расскажете ведь?

-Не расскажу, не расскажу, спи себе,- сказал я и ушел.

Разборки между тем шли полным ходом, был слышен рев Поликарпа Кузьмича, затем кого-то били, потом плач, женские крики, потихоньку все затихло, все были выпушены, а за столом остался сидеть воевода с о своим помощником Петром. На столе высилась корчага с медовухой, и они усиленно ею наливались. Перед ними стоял хозяин с огромным синяком под глазом и внимательно слушал, что ему говорили.

Я подошел к начальству и, дождавшись ухода хозяина, попросил разрешения рассказать, все, что узнал от Лизы. Они уже знали о присутствие в трактире трех неизвестных, но вот имен назвать никто не мог, и мои сведения оказались кстати.

-Слушай Данила, а как ты дошел до того, что девка врет?- спросил меня воевода.

-Так Поликарп Кузьмич, серп же с зубчиками, рана у нее должна бы рваная быть, как пилой пилили, а тут, как очень острым, чем разрезано. Я еще, когда зашивал, на это внимание обратил, только, кто же знал, что дальше то так обернется. И похоже, что тать то леворукий был, с левой руки такая рана получается.

-Да уж давно на вверенной мне земле, такого не было, эх государь меня за это дело не пожалует!- и воевода в расстройстве швырнул латную рукавицу на пол.

-Кровь из носу, этих татей надо разыскать и на березах развесить!

Понимаешь, Данила дело тут такое, получается, пойдем-ка к тебе, потолкуем.

Мы прошли ко мне в пристройку, выставили Антоху на охрану, и воевода начал обстоятельно знакомить меня с ситуацией, сложившейся с моим появлением.

Рассказывал Поликарп Кузьмич долго, обстоятельно рода перечислял до Рюрика но в вкратце выходило у него следующее:

-Шестнадцать лет назад свел случай молодого еще тогда Дмитрия Ивановича Хворостинина и боярыню Щепотневу Анастасию, была она красива до невозможности и тогда была уже замужем за старцем древним, но богатым. Детей у нее тогда не было, и вот, как уж там это произошло, но полюбились они друг другу. И родила боярыня через девять месяцев мальчика, старец тот уже некрепкий умом был и считал, что так и хорошо, хотя окружающие то все понимали. Все было бы ничего. Но вот шесть лет назад старец этот помер, наконец, а родни там было, выше крыши, и тут то и пропал мальчишка. И хотя все знают, что сын это Хворостина, а выходит, что наследник он Щепотнева. А жил этот Щепотнев уединено, в дела царские не лез, все его приказы с послушанием и успехом выполнял и был ему все эти годы прибыток великий. А Анастасия после пропажи мальчишки умом немного тронулась, все молилась и молилась, и вот в прошлом годе постриг приняла. И вот тут появляется снова наследник - ты то есть, да еще и есть люди готовые тебя признать, а вотчины то уже все поделены, так вот и видимо кто-то уже решил тебя извести, а уж обоз просто под руку попался. А кто это, много думать не надо, дальше там по тракту вотчина боярина Трунова Игоря Ксенофонтовича, вот ему то ты первая помеха будешь. Дмитрий Иванович перед царем ходит, на виду, если попросит за тебя, то будешь с прибытком, а у него убыток большой образуется. Уж, как я берегся, но видно попало письмо не в те руки.

Так, что единственное тебе остается до Хворостинина без помех побыстрее добраться, и если признает он тебя, с ним вместе в ноги царю Иоанну Васильевичу пасть, тогда жить будешь. А этих татей Трунов нанял, без сомнения. По Фролу то кол давно плачет. Они купца с возчиками убили, потому что наверно там и сам Трунов побывал, так, чтобы видоков не случилось? А Фрол боярин ведь был и татем стал, что вино с человеком сделать может. Так, что придется тебе, исхитрится и добраться до батьки своего. Помочь я тебе ничем не могу, служба у меня. А теперь еще и с обозом этим закрутилось дело.

И воевода, хватанув полкружки разведенного спирта, ушел в зал.

Я сидел и обдумывал, сказанное воеводой. Вот и сочинил биографию себе на голову, кто же думал, что все так в точку попадет? И похож я на Хворостинина и пятно родимое, и время то совпало, как специально. Приобрел я теперь кучу могущественных врагов, сам того не желая. Так, что хочу я или нет, единственная моя надежда добраться до Дмитрия Ивановича, ну а там уж, как карта ляжет.

Мы с Антохой шли по узким и кривым московским улочкам, между высокими заборами и деревянными домами, народу на улице было полно, идти надо было осторожно, чтобы не влететь в конский навоз, под которым почти не было видно примятого снега. После недели пустынного зимника, по которому мы ехали с возом мороженой рыбы, вокруг стоял Содом и Гоморра. Наша маскировка сделала свое дело, никто не искал лекаря боярского сына в голодранцах рыбаках, везущих мороженую рыбу на продажу. Наша одежда и доспехи были спрятаны на днище саней, куда ни один самый приставучий караульный не совал свой нос. Единственное, лошадей пришлось оставить воеводе. И сейчас мы пробирались пешком, ежеминутно рискуя получить кнутом от всадников проезжающих по улице и бесцеремонно расталкивающих толпу конями. Хотя говорят, что язык до Киева доведет, но нас он пока до усадьбы князя довести не мог. Наконец до меня дошло, что надо делать, и я поймал за шкирку какого-то мальчишку оборванца и сказал:

-Покажешь усадьбу князя Хворостинина, получишь деньгу.

Тот недоверчиво посмотрел на меня, и я показал ему крепко зажатую в кулаке чешуйку.

Шли мы не очень долго, и около высоких крепких ворот наш подозрительный провожатый буркнул:

-Тута они проживают,- и требовательно протянул руку.

-Погоди, погоди,- сказал я,- я спрошу в начале,- и застучал в ворота, откуда немедленно раздался крик:

-Ну кто-там еще, у нас все дома!

-Князь Дмитрий Иванович Хворостинин здесь проживают,- крикнул я в ответ.

-Ну, здеся и чего надо?

Я сунул монету в руку мальчишки и тот испарился в один миг.

-Посыльный с письмом к нему от воеводы Торжка.- закричал я.

За воротами послышался разговор, затем в воротах открылась узенькая дверь, в которую мы с Антохой вошли по одному. Когда мы зашли на двор, там стояло трое стрельцов смотревших на нас с большим подозрением.

-Ну где твое письмо, давай сюда.

-Велено в руки передать и на словах еще молвить,- спокойно ответил я.

Стрельцы рассмеялись:

-Смотрите, какой парень суръезный, степенно отвечает, тогда вон туда идите и ждите, когда у князя до вас дело дойдет. Там накормят, да и обогреетесь. И смотрите без шалостей.

Мы успели посидеть в тепле, отогрелись и выпили по кубку горячего сбитня, когда меня позвали к князю. Я снял простую свиту и остался в расшитом кафтане, глаза стрельца удивленно расширились. Мы пошли наверх в терем. Князь высокий худощавый мужчина сидел на высоком стуле во главе длинного обеденного стола, больше в зале никого не было. Когда мы зашли, он пристально посмотрел на меня и прошептал:

-Быть того не может! Сергий- это ты?

Я робко сказал:

-Меня зовут Даниил.

Но князь вскочил со стула и подбежал ко мне:

-Никакой ты не Даниил, читал я письма воеводы, забыл ты все, эти сволочи тебя опоили, до беспамятства, и у черта на куличках выкинули. Ну, показывай локоть, и сам стал неловко, торопясь заворачивать мне рукав, я смотрел на два совершенно одинаковых родимых пятна и думал, а ведь все, что я знал про Данилу, я знал с бабкиных слов. Тем более, что она все время твердила, что стану я большим человеком. Может, я ничего не выдумывал, а так все случилось на самом деле. Мои размышления прервал Дмитрий Иванович, который прижал меня так, что кости затрещали.

Все Сергий, правду Кузьмич отписал, сын ты мой родной есть. Но сам знаешь, какие тут дела заворачивались. Гол ты сейчас, как сокол, все твое наследство по чужим рукам пошло. Но ничего Государь мудр и справедлив, хоть и грозен, меня вновь на войну отправляет и скоро мне пред ним явиться нужно, пойдешь со мной, падем в ноги и просить справедливости будем.

Официально сыном Дмитрий Иванович меня не объявлял, была у него семья, и я там был не нужен. Но я понял, что сделает он все, что бы я получил то, что мне полагается по наследству от Щепотнева. И теперь я уже не Данила Прохорович а боярский сын Щепотнев Сергий Аникитович, так он меня и представил дворне и родичам.

Выделена мне была комната для жилья, и холопу моему Антохе место было в людской.

В тот день долго мы разговаривали с князем, опытен был старый воин, но и он удивлялся моим рассказам:

-Вот ведь как Господь решил, воспитала тебя знахарка старая и лекарем ты стал, да еще каким, если тебе верить да в Москве таких, и нету. Из немцев только если кто так Элизий Бомелий, который царя пользует.

В течение нескольких дней князь был занят визитами, ездил он по своим знакомым, готовил мое появление у царя. Мне же в это время шили одежду, в которой, было не стыдно, появится на приеме.

И вот в один из дней, когда уже погода поворачивала на весну, меня вызвали к Дмитрию Ивановичу, и тот сказал:

- Ну, вот Сергий завтра меня вызывают к государю, ратную службу знаю, мне поручат, вот и тебя возьму с собой расскажу об утеснениях, которые тебе твои родственники совершили. И вот мы в карете, одетые в шубы медленно едем по узеньким улицам к Кремлю. Когда мы выехали на Красную площадь, я даже не понял, что это она и только огромное здание собора Василия Блаженного дало мне возможность сообразить, что здесь и как, вдоль стен Кремля было построены, какие то деревянные хибарки, деревянной также была и лестница, которая вела в Кремль. Мы с Хворостининым вышли из кареты и подметая полами шуб снег направились в приемный зал, у входа стояло четверо стрельцов с бердышами которые расступились и откуда-то громкий голос крикнул:

-Воевода Хворостинин Дмитрий Иванович явился по повелению царя всея Руси Иоанна Васильевича.

Мы с Дмитрием Ивановичем прошли по узорчатому полу мимо стоявших думных бояр и трону, где сидел человек, получивший впоследствии прозвище Грозный. Мы встали перед троном на колени и уперлись лбом в пол.

Неожиданно прозвучал мягкий негромкий голос царя:

-Дмитрий Иванович, а кого это ты привел с собой? Что-то очень этот отрок на тебя смахивает.

Не поднимая головы, воевода заговорил:

Милости и справедливости прошу великий государь. Сын это верного слуги твоего окольничего Щепотнева Аникиты Ивановича, служившего тебе беспорочно. Шесть лет назад выкрали враги отрока из дома и в леса Новгородские увезли. Промыслом божьим единственный он выжил в язву моровую и бабкой знахаркой воспитывался. Проявил он знания лекарские и был замечен воеводой твоим из Торжка, который и признал отрока. И послал его мне, бо я, один из немногих, кто опознать его может. И прошу, государь рассудить по справедливости и вернуть сыну боярскому земли вотчинные, и взять его на службу царскую в том чине, как ты пожелаешь великий государь.

-С колен подымитесь,- снова раздался негромкий голос, но в нем была такая сила, что я вскочил, как подстреленный.

Хмурый лик царя разгладился, глядя на мои скакание.

Он перевел взгляд на Хворостинина и ехидно улыбнувшись, спросил:

-Так в чем же твой интерес Дмитрий Иванович, что ты так за мальчишку вступаешь?

-Так ни в чем у меня нет интереса государь, только несправедливость исправить.

-Ну, кто же кроме тебя отрока Щепотневым признать может?

--А вот грамота, подписанная всеми, кто видел, этого парня в отрочестве, дюжина здесь подписей есть, и воевода с поклоном вручил грамоту дьяку стоявшему у трона.

Иоанн Васильевич приподнял голову и осмотрел зал, выражение его лица изменилось вмиг, и у меня по спине потек холодный пот.

-Бояре, слышали, как мой воевода за справедливость божию ратует. А чем я хуже воеводы своего. Вот тут у меня донесение воеводы из Торжка есть, боярин Трунов в татьбе уличен и в колодках сидит, на дыбе уже рассказал, сколько и чего награбил и кому продавал и сообщников всех описал. И спрашивает воевода что, я с этими татями делать прикажу.

Царь сделал паузу и со зловещей ухмылкой продолжил:

-На кол их всех.

А затем, повернувшись ко мне, продолжил:

-а тебе Щепотнев передаю в вечное владение вотчину Трунова, и усадьбу твоего отца в Москве. А со службой, я еще решу, надо мне поразмыслить, интересные вещи про тебя говорят. Когда решу, узнаешь.

Затем он посмотрел на Дмитрия Ивановича:

Тебе же поручаю взять полки и идти в скором времени под Коломну, опять крымцы на нас собираются, вот степь просохнет и тут, как тут будут.

Все идите.

И мы, низко кланяясь и пятясь назад, дошли до выхода, где уже повернулись и вышли во двор. Я вытер пот, струившийся по лицу и с удивлением заметил, что тоже самое, делает и воевода. Увидев мой взгляд, он улыбнулся:

-Строг наш государь, но... справедлив. Но все равно страшно.

Обратно мы ехали погруженные каждый в свои мысли. Наконец я не выдержал:

-Отец, почему ты молчишь?

-Ты знаешь Сергий, я ведь только сейчас немного в себя пришел. Ведь еще в прошлом годе письмо от воеводы получил, не поверил ему. Думал, давно уже моя кровиночка сгинула. А там может поблазнилось старому Поликарпу? Но вот, когда он повторно написал, да и ты свое, ему добавил, тут я уже забеспокоился, нашел я ниточку одну и привела она меня к человеку, который тебя передал, чтобы увезти, ну а когда пятки ему поджарили, то рассказал он, что не убили тебя, а в люди отдали, как там Трунов то сказал, пускай отродье в смердах помыкается. Но все равно, пока тебя не увидел, все в сомнениях был. А потом, видел сам, ездил по другам, да приятелям, всем надо было тебя показать, да грамоту подписать, дело то не простое, за лжу царю сам понимаешь, что будет. А теперь вот дело вроде сделано, вот душой и отдыхаю, хотя какой отдых, послезавтра уже к войскам поеду. В усадьбе то твоей почти вся челядь старая, тебя помнят, так, что сейчас отправимся туда. И в поместный приказ завтра съездим, надо, что бы бумаги на тебя сделали. Вотчина твоя в тверской земле, что после Трунова осталась, он хоть и порастряс ее после Щепотнева, но жить с нее придется. Слышал сам, Государь сказал, думать будет о твоей службе, а жалования тебе пока нет. А вотчина у тебя поболе трехсот четей хорошей земли будет, не знаю, как в этом году, а в следующем тебе надо будет уже двух оружных поднимать. Я тебе, конечно, помогу для начала, но если в тебе моя кровь, то все сможешь сделать сам.

Я сидел, слушал своего "отца", а в голове был кишмиш. Нарастала паника, до сих пор я жил как бы под прикрытием, то у бабки, то у боярина, затем у воеводы и, знать не знал всех этих четей, налогов, выплат и тому подобное. А сейчас меня, как котенка, выбросят в этот жестокий мир, пусть даже и в гордом звании боярского сына.

-Отец, а может у тебя есть человек, который бы смог быть у меня ключником, я ведь сам понимаешь, не справлюсь сразу с хозяйством, а мой Антоха, мне помощник только в лечении?

Хворостинин задумался:

-Есть у меня парень смышленый, думаю, он согласиться с рядом к тебе перейти, у меня, то он в холопах, а тут такое дело, сразу в ключники.

Скоро мы подъехали к большим воротам, и наш кучер застучал в них рукояткой кнута.

-Кого там принесло,- раздался хриплый мужской голос,- не ждем мы никого.

-Открывайте вашу мать! - заорал кучер,- хозяин ваш Сергий Аникитович приехали!

За воротами раздались крики, и створки быстро распахнулись, и мы въехали во двор. Двор то был побольше, чем у Дмитрия Ивановича и терем повыше. Но вот челяди выбежавшей на улицу было около десятка, все в не очень хорошей одежде и да не толстые. Неожиданно из дверей дома выскочила простоволосая, невысокая женщина и с воплем:

-Сережа, ты живой!- бросилась обнимать меня. Я стоял и позволял ей это делать, в голове не было не мысли. Женщина отодвинулась:

-Сергий Аникитович, неужто совсем забыли меня, кормилицу свою Феклу?

Я кинул беспомощный взгляд на Хворостинина.

Тот вышел вперед и веско сказал:

-Опоили вашего хозяина шесть лет назад, и память после этого он потерял. Так, что давайте, кто тут у вас пока старший? Ведите, рассказывайте и показывайте все. Женщина охнула, и заплакала, пытаясь погладить меня по голове.

И нас повели по клетям, подвалам, комнатам, экскурсия была долгой. Но Дмитрий Иванович ничего не пропустил и сунул свой нос во все дырки, чем заслужил уважительного взгляда от нашего провожатого. Тем временем нас позвали пообедать. Увы, обед был так себе, каша да квас.

Хворостинин не выдержал и спросил в чем причина такого бедствия, на что ему ответили, что до сегодняшнего дня, владельца у усадьбы вроде и не было, а соискатели все еще решали свои проблемы в Поместном приказе. Хворостинин улыбнулся:

-С этого дня у них такой заботы больше нет, спасибо великому государю Иоанну Васильевичу, что за сироту вступился.

Обнадежив челядь, что с завтрашнего дня у них начнется новая жизнь, мы покинули мой будущий дом и направились домой к Дмитрию Ивановичу, где нас ожидал не в пример более вкусный ужин.

Весь вечер мы проговорили с ним о моем будущем, Хворостинин пытался мне рассказать об управлении домом, вотчиной, но быстро понял, что нельзя объять необъятное за вечер и оставил свои попытки. Вызвали к себе холопа Федьку, у которого , когда он узнал о моем предложении заблестели глаза и он с удовольствием согласился составить ряд со мной и целовать крест.

На следующий день мы вновь в шубах отправились в Поместный приказ. Дьяки, конечно уже были в курсе всех событий и вручили мне все документы с поклонами. Дмитрий Иванович проверил все сам и внимательно выслушал приказного дьяка, какие обязанности налагает на меня владение всем имуществом. Я же только стоял рядом и безуспешно пытался понять, о чем вообще идет речь.

Когда мы приехали ко мне, то во дворе стояло три телеги, и толпилось несколько, мужиков. Мы вышли из кареты и они немедленно повалились нам в ноги .

Вчерашний нам провожатый Матвей с поклоном подошел и сказал:

Тут такое дело, боярин Сергий Аникитович. Седни мужики с вотчины вашей приехали, они там, в непонятках все. Боярина Трунова в колодках держат, семейство в порубе сидит вместе холопами оружными. Ключника повесили уже. Никто не знает, что дальше будет. Вот опщество и отправило ходоков сюда, и часть оброка привезли, надеялись, может, кто им прояснит, что дальше будет, а то некоторые уже собираются на Юрьев день и сойти с землицы. А мы то им объяснили, что сынок Аникиты Ивановича в наследство вошел, и возрадовались они ну и зеленого вина на радостях выпили, а вот к вам боятся сами обратиться.

Дмитрий Иванович засмеялся:

-Видишь, как, кстати, приехали, тебе теперь и посылать туда никого не надо. Эй, мужики, кто из вас говорить может?

Один из мужиков медленно поднялся с земли сжимая в руках драную шапку и светясь огромной лысиной:

-Прости боярин, что не знаю, как звать величать тебя, я староста села Заречье Ефимка Лужин, общество мне доверило в Москву сходить, узнать, как жить дальше,- сказал он, немного пошатываясь и распространяя запах перегара.

-Христа ради простите, что выпили мы, но пили то на радостях, что наследник у Аникиты Ивановича объявился.

Я взглянул на Дмитрия Ивановича и тот поощрительно кивнул мне:

-Мужики, за то, что напились за мое здоровье а не просто погулять вышли , прощаю вас. Еще, пока я не разберусь, что тут Трунов натворил, все останется, как при батюшке моем родном было, оброк прежний платить, по недоимкам всех по семьям распишите, почему и как недоимки образовались, ежели по несчастью какому, то прощу , если по лени или нерадению, тогда посмотрим. . Так, что возвращайтесь в село и всем обстоятельно все расскажите. И пусть никто не думает съезжать. Усадьбу, если там всех повязали, беречь, чтобы все в целости, было, приеду, проверю и спрошу если что. И сегодня мне староста представь, как и чем оброк моему батюшке платили. Если писать не умеешь, вот Матвей стоит с ним, и все сделаете, а потом можете еще за мое здоровье выпить, если есть на что.

И потом, Матвей вы разместите их где-нибудь переночевать, да поесть, приготовьте. Негоже если приехали, а их голодом будем морить.

После этого мы отправились домой к Хворостинину, там я собрал свои вещи, попрощался с ним. Мы крепко обнялись, и тот сказал:

-Все не верю, что тебя нашел, я ведь клятву дал матери твоей, искать тебя, она спокойно с этим постриг приняла. Надо в монастырь ей весточку послать, что сынок ее любимый жив и здоров и государем отмечен. Не знаю, свидимся ли с тобой еще, сам понимаешь, война. Но наше дело боярское, землю свою защищать, на том и стоим. А ты будь здоров и делай тоже свое дело.

После этого я вместе с Антохой и Федькой уже ножками отправился к себе в усадьбу.

Когда мы туда прибыли уже смеркалось, но во дворе пыль стояла столбом, выбивались перины подушки, впечатление было такое, что все было покрыто тряпками.

Я познакомил челядь с новым ключником, приняли все это спокойно, а Федька через минуту уже куда-то исчез и был только слышен его требовательный голос:

-А где опись того, а где другого, где клеть с припасами.

Но когда я зашел в дом, там уже было совсем не так, как вчера, если вчера это было мрачное едва протопленное место, то сегодня, все было отмыто, отскоблено, от печей шло заметное тепло. А из кухни доносились приятные запахи.

Вскоре меня позвали к ужину, я сидел в одиночестве за столом, еда не лезла в глотку, но что было делать, не по чину моей челяди сидеть со мной за столом. Но, тем не менее, когда я поужинал меня охватила, как моего ключника, жажда деятельности, поэтому взяв светильник, мы втроем я, Федька и Антоха ходили по дому, в поисках места, где мне было бы удобно сделать свой кабинет, операционную а также мастерскую по изготовлению эфира. Кроме того, я все обдумывал вопрос получения новокаина, насколько я помнил, это тоже был довольно несложный процесс, а исходные вещества также были уже известны алхимикам, но вот вопрос его очистки и потом, кто сможет мне сделать шприц?

Не найдя для мастерской в доме подходящего места, мы вышли на двор и определили для этого часть конюшни, держать такой выезд, как делал мой отец Щепотнев, я не собирался, но потом, я передумал, и решил что для мастерской нужно будет сделать отдельно стоящий сарайчик ,мало ли какие вещества придет мне в голову синтезировать там.. Отдав нужные распоряжения Федьке и Антохе, я, с гудящими ногами отправился в постель, где мне намеревались помочь в раздевании две женщины, которых я выгнал, сказав, что смогу это сделать и без них.

Уже светало, но никто меня не будил. Я встал, досадую, что проспал, но когда я вышел, то оказалось, что почти вся дворня тоже почивает, за исключением Федьки, который уже с деловым видом бегал по двору и мужиков, почесывавших со сна головы и собирающихся в обратную дорогу. Я подозвал своего ключника:

-Федор ты запиши все, что староста рассказал, сколько у них там дворов, кто живет, детей сколько, сколько у них пашни на каждого, ну ты сам лучше меня знаешь, что еще надо, а потом сравним, что в Поместном приказе о вотчине описано, чтобы в дураках не оказаться.

-Федька согласно кивал, а потом сообщил:

Сергий Аникитович, я тута все обсмотрел, все обсчитал, на все нам до маийя хлеба хватит, мясного в леднике лежит немного, только если для вас, бурт репы еще заложен, яблок моченых пять бочек, рыжиков соленых пять ушатов.

Я прервал разговорившегося Федьку:

-Федор мне это знать не интересно, главное ты мне сообщай, если все заканчиваться будет, чтобы мы впросак не попали, книги веди, вот когда я войду в дела все, тогда вместе сядем и книги проверим, и что по клетям лежит тоже. Рухлядь тоже перетрясите, чтобы потом голыми не ходить. Серебра мне Дмитрий Иванович щедрой рукой отсыпал, сам ведь видел, нам для начала хватит, а там с божьей помощью все образуется.

Тут меня позвали к завтраку, и я с аппетитом уничтожал, все, что было поставлено на столе. После завтрака я уточнил, где около нас ближайшая церковь, чтобы выстоять там обедню и поглядеть на местное духовенство.

И в сопровождении челяди соответственно одевшись, отправился через час в церковь, мои быстро показали, где раньше стояли Щепотневы, и я уверенно ступил на это место, не обращая внимания на косые взгляды нескольких бояр, которые похоже, уже считали это место своим. Отстояв службу, я напросился к попу на исповедь, сказав. что очень долго не имел возможности покаяться в грехах. Попу и самому не терпелось узнать о своем новом прихожанине, как можно больше, и я рассказал ему свою историю. Поп тщательно осмотрел крестик, который дал мне отец Павел и сказал:

-Видно ты Сергий истинно помог церкви, что таким крестиком тебя отец Павел одарил. Иди и старайся не грешить.

Вернувшись, домой я продиктовал Федору большой список покупок, которые необходимо было сделать, и тот исчез с моих глаз. Затем я вызвал Антоху, которому, поручил помогать и объяснять женщинам, готовящим большую комнату на первом этаже по операционную.

В комнатке рядом со своей спальней я решил делать кабинет, и, позвав Матвея долго объяснял чего я хочу. Тот еще дольше чесал в затылке. Но потом сказал, что знает одного столяра с руками, растущими из правильного места, он его позовет, а уже боярин все ему растолкует сам.

И вот вокруг меня кипела работа, все были заняты, и только я уныло слонялся по дому и с тоской глядел на наступивший бардак. Но вот вернулся Матвей и привел тощего дедка с такой же тощей драной бородкой. Он с достоинством мне поклонился, а Матвей сказал:

-Вот Сергий Аникитович, лучший мастер здесь у нас, руки золотые, А зовут его Васька Санник, сани он хорошие делает. Когда я начал рисовать эскизы мебели, дед Васька начал хмурить брови и из него градом посыпались вопросы, а это за чем, а это для чего, никто так не делает. Н затем он, как и все до него начал чесать затылок и признал, что из этого может что-то и получиться. Потребовал в задаток десять копеек и ушел готовить инструменты и материал, пообещав с завтрашнего дня приступить к работе. Мне надоело смотреть, как работают другие, и я ушел к себе в будущий кабинет, разложил там свой небольшой запас инструментов и стал очищать их от ржавчины, появившейся за время путешествия, и с тоской вспоминать свой инструментарий косметического хирурга.

Инструментарий я очистил вовремя, потому что раздался стук в ворота, и когда их открыли там стоял дьякон - огромный мужик в рясе, с таким же огромным флюсом на лице.

Зайдя внутрь, он прогудел гулким басом:

Благословен будь дом и все в нем обитающие. Затем он подошел ко мне и произнес:

Прости боярин, что явился незваный, но не могу больше я терпеть эту боль дикую. А ни один коновал за меня не берется, в прошлом годе один рискнул зуб драть, я единый раз его ударил легонько, так чуть не зашиб. Теперь они меня, как увидят, все разбегаются, как клопы.

А сегодня отец Евлампий меня порадовал:

-Иди, говорит Гаврила, к молодому Щепотневу, знаю я, что может он зубье без боли драть, кинься ему в ноги, может и поможет тебе.

Сзади появившийся Федька усиленно шептал мне в ухо:

- Забесплатно не делай Сергий Аникитович, это скряга такой за полушку удавится.