# Не вернусь к тебе домой

Лоуоренс Блок

Не вернусь к тебе домой


Лоуренс Блок


ОН стоял прямой и высокий на съезде с автомагистрали между штатами, выставив большой палец, ожидая. На его лице была легкая улыбка, и улыбка никогда не исчезала, когда мимо проезжали машины. Он был не против подождать. Рано или поздно кто-нибудь всегда останавливается, и ты больше ценишь лифт, когда ждешь его.


И, черт возьми, он чувствовал себя прекрасно! Близился полдень, и он почти незаметно покачивался на носках ног, раскачиваясь под внутреннюю музыку и наслаждаясь солнцем Техаса на лице и руках. Солнце Техаса или солнце Луизианы — он не помнил, как пересек границу штата, но это могло прийти и уйти, пока его мысли были где-то далеко. Водитель грузовика, который подобрал его недалеко от Меридиана, был хорошим парнем, который постоянно включал по радио непринужденную музыку и заглушал все это непринужденным разговором, который было легко игнорировать. Он мог бы не обращать внимания на границу Луизианы и Техаса, одновременно обращая внимание на водителя грузовика.


Не то чтобы это имело большое значение. Если он был в Луизиане, то направлялся в Техас, а если он был в Техасе, то направлялся из него. Они не знали его ни в том, ни в другом штате, и он не пробыл бы здесь достаточно долго, чтобы пожать много рук.


Его рука переместилась к волосам, касаясь их, а пальцы исследовали щеки и подбородок. У него были песочно-каштановые волосы, высоко зачесанные спереди и зачесанные назад. Бакенбарды заканчивались на четверть дюйма выше мочек ушей, а его щеки, подбородок, шея и верхняя губа были чисто выбриты. У него была легкая бородка, но он все равно брился дважды в день. Его лицо оставалось таким же гладким, как самая мягкая часть тела любой девушки, к которой он когда-либо прикасался.


Это вошло в привычку - прикасаться к себе, и он снова напомнил себе, что это ритуал, который нельзя выполнять на публике. В полном уединении ему нравилось успокаивающе прикасаться ко всем частям своего тела. В этом не было сексуального элемента. Даже когда он прикасался к своим гениталиям, он делал это без эротического эффекта или эротического намерения. Это был скорее вопрос продолжения самопознания. Все, что было у человека, - это он сам, и поддерживать диалог с телом было так же разумно, как и с разумом. Но с телом, как и с разумом, этот диалог был личным делом.


Проезжали машины, и солнце согревало его, и музыка пела в его крови и костях. Скорость в его венах казалась чистой, сильной и уверенной. Тот дальнобойщик был добр к нему, купил завтрак, вытряхнул ему на ладонь пару дюжин бенни. Он потерял завтрак меньше чем через пятнадцать минут. Он наполовину ожидал этого. Это была жирная еда с остановки грузовика, и его желудок знал, что лучше не цепляться за нее. После того, как его вырвало, он вернулся в дом за стаканом воды, чтобы прополоскать рот, и в тот момент казалось, что действие таблеток, принятых накануне вечером, закончилось, поэтому он налил второй стакан воды и запил две таблетки "Бенни". Но, очевидно, в его организме все еще оставалось немного декседрина, принятого прошлой ночью, и это подействовало на бенни приятным трогательным образом, и его тело чувствовало себя так хорошо, а разум был таким сильным, и он был Джимми Джоном Холлом, свободным, белым, двадцатидвухлетним, и лучшего и желать было нельзя.


Машины в потоке, смотрящие сквозь слепые лобовые стекла, едущие из ниоткуда в никуда. За исключением того, что все они знали, куда едут. Все это было встроено в водителей, отпечаталось под кожей их лбов, как серийные номера на двигателях их автомобилей, отпечаталось там, чтобы сказать им, кем они должны быть, куда они должны ехать и что они должны делать.


Какими маленькими они все были. У него не было ничего, кроме одежды на спине, нескольких вещей в сумке авиакомпании у ног и пары долларов в кармане, и он не знал, куда направляется, и даже не был уверен точно, где находится, и все же он был чем-то, а они ничем, совсем никем.


Машина замедлила ход и остановилась. Он взял свою сумку, подошел к ней и стоял, пока водитель наклонялся, чтобы опустить стекло. Лысеющий краснолицый мужчина в белой рубашке, сильно запачканной потом под мышками.


“Я спросил, как далеко ты собираешься зайти, парень?”


Машина была Ford, четырех или пяти лет от роду, крылья помяты, одно из них начало ржаветь. Пол перед ней был усеян окурками и пустыми банками из-под кофе. Двигатель, работавший сейчас на холостом ходу, гудел, как у человека с мокротой в горле.


“Запрыгивай, парень. Еду прямо в Абилин”.


“Спасибо”, - сказал он. Он сделал шаг назад. “Видишь ли, я просто ждал друга”.


“Это какая-то шутка?”


“Нет. Большое спасибо, но я не хочу, чтобы меня сейчас подвозили”.


Мужчина — продавец, как он догадался, со всеми этими коробками на заднем сиденье — все еще пытался решить, как реагировать. Он не мог просто уехать. Он должен был убедиться, что никто не выставляет его дураком.


“Черт возьми”, - сказал он. “Машина недостаточно хороша для тебя, не так ли? Кусок деревенщины ведет себя так, будто привык к Линкольнам и кадиллакам. Никогда раньше не слышал, чтобы автостопщик надевал этот стиль. Он сделал паузу, бросая вызов глазами, ожидая ответа, и его еще больше разозлило отсутствие такового. Его глаза сузились, стали хитрыми. “Да что ты, в конце концов, ты не хочешь, чтобы тебя подвезли! Ты просто хочешь, чтобы тебя подцепил какой-нибудь педик. Ты сам чертов педик, не так ли, парень?”


Он почувствовал, как его рука сама собой потянулась к заднему карману. Он остановил движение и выдавил улыбку. “Ты понял”, - сказал он.


“А?”


“Я педик”, - сказал он. “Ты абсолютно права”. И, все еще улыбаясь, он повернулся и пошел в противоположном направлении.


Он не оглянулся. Он продолжал идти, ожидая, когда машина отъедет или водитель выйдет из нее и последует за ним. Кусок трубки в его заднем кармане легко болтался на бедре, когда он шел, и в его сознании вспыхнул образ трубки, прыгающей в его руку, его плечо пригибается, когда он поворачивается, трубка раскачивается вверх-вниз по аккуратной идеальной мощной дуге—


Давай. Сделай что-нибудь.


Шины бешено завертелись. Он обернулся и посмотрел, как летит гравий, когда "Форд" выехал обратно на дорогу. Он широко улыбнулся и не сводил глаз с заднего стекла "Форда", зная, что водитель видит его глаза в зеркальце.


Нет. Нет, твоя машина недостаточно хороша для меня. Она старая и грязная, старина, такая же, как и ты, и никто из вас не подходит для компании Джимми Джона Холла.


Черт возьми, ему было так хорошо!


Он знал, что "Торонадо" остановится, еще до того, как тот начал замедлять ход. Это был синий "Веджвуд" с белым виниловым верхом, и это была как раз та машина, которая соответствовала его настроению. Иногда он удивлялся своей способности предвидеть такие вещи, как остановка этой конкретной машины. Улавливал ли он вибрации, которые давали ему что-то вроде ясновидения? Или сила его собственной воли имела к этому какое-то отношение, передаваясь водителю и фактически побуждая его остановить машину? Иногда воля человека обладает такой силой. Он был уверен в этом. Если бы мужчина был достаточно силен, и если бы он знал, как взять себя в руки и хорошо использовать себя.


Окно опустилось одним нажатием кнопки. На водителе был черный мохеровый костюм и жемчужно-серая рубашка с белым воротничком и манжетами. Узел его галстука был маленьким и аккуратным. У него было открытое, обветренное лицо. В уголках глаз пролегло несколько морщинок, а на переносице обозначились голубые вены. Ему было лет сорок, может, сорок пять.


Он сказал: “Сворачиваю только с этой стороны Большого Ди, если это тебе как-то поможет”.


Это точно.


Дверь открылась другой кнопкой. Джимми Джон открыл ее и зашел внутрь, поставил свою летную сумку между ног на толстый синий ковер, закрыл дверь. Раздался звонок.


“Ремни безопасности”, - сказал водитель. “Они издают такой звук, если их не пристегнуть”.


Он пристегнул ремень, и машина съехала с пандуса и влилась в поток машин на Федеральной автостраде. Его лицо и руки согревало солнце, а струя кондиционера на его коже была похожа на мазок лосьона после бритья. "Торонадо" выехал на левую полосу и остановился там, плавно и бесшумно двигаясь со скоростью восемьдесят миль в час.


Он сказал: “Это отличная машина”.


“Ну, я скажу, что мне это идет. Я зашел к тому продавцу и сказал ему, что хочу это со всем, что на нем есть. Надевай все это, сказал я, разберись во всем, и тогда мы приступим к делу. У нее передний привод, ты знаешь. Проходит повороты, как по прямой. Восьмидорожечная магнитола, динамики сзади. Что скажешь, если у нас будет музыка? ”


“Отлично”.


Водитель нажал несколько кнопок, и включилось что-то с большим количеством струн. Водитель спросил его, нравится ли ему звук. Он сказал, что это потрясающе.


На какое-то время он отключился от всего. Он просто сидел, окутанный прохладным воздухом, приятной музыкой и случайной болтовней водителя, сидел и сравнивал эту чистую новую красивую машину со старым Ford. Он ездил и в худших условиях, чем этот "Форд", и ничуть не возражал. Грузовику, который подобрал его в Миссисипи, потребовались новые амортизаторы, вся передняя часть была плохо подрессорена, а сзади постоянно пахло удобрениями. Но это его нисколько не беспокоило, потому что в то время его это устраивало.


Весь фокус заключался в том, чтобы подогнать сцену под твое настроение. Прямо сейчас он был готов к небольшой роскоши.


Через некоторое время он сказал: “Я удивлен, что ты готова подвозить попутчиков на такой машине”.


“Как это?”


“О, я не знаю. Вещи, о которых ты постоянно читаешь. Большинство поездок, на которых я езжу, - это разбитые машины. Ничего подобного ”.


Мужчина ухмыльнулся. “Полагаю, я рискую?”


“Ну, может быть, не совсем так”.


“Взгляни на это. Немного снижает шансы, тебе не кажется?” Он распахнул куртку, показывая толстый приклад пистолета, торчащий из наплечной кобури. “Черт возьми, ты мог бы сказать, что я все еще рискую. У меня есть "Магнум" калибра 357 в оправе 38 калибра, и это немного увеличивает шансы на моей стороне, но все, что ты делаешь в этой жизни, - это шанс, не так ли?”


“Наверное, да”, - сказал Джимми Джон. Он думал о пистолете.


“Что это за жизнь, если в ней нельзя рисковать? Если бы я никогда не рискнул, я бы по сей день качал бензин для папаши моей жены, приносил домой восемьдесят долларов в неделю и ждал, когда он умрет и оставит мне половину заправки. Ты должен рискнуть, если хочешь чего-то добиться. ”


“Наверное, ты прав”.


“Но какое это имеет отношение к тому, чтобы подвезти кого-то? Что ж, я тебе скажу. Как и все остальное, это сводится к тому, чтобы использовать правильный шанс. Жизнь полна шансов, как хороших, так и плохих. Точно так же на дороге полно автостопщиков. Каждый раз, когда ты хочешь рискнуть с мужчиной, будь то дать ему работу, подвезти или мне все равно что, ты должна знать, как оценить его. Ты должен суметь одним быстрым взглядом взглянуть на него и понять то, на что психологу потребовалась бы пара лет. Понимаешь, что я имею в виду?”


“Я так думаю”.


“Проезжай сколько угодно, и ты увидишь, как они десятками листают аттракционы. Парни и девушки, и ты не можешь сказать, кто есть кто. Типы-хиппи столько недель не принимают ванну, что ты неделями будешь вытирать запах из своей машины. Теперь любой остановится ради одного из них, и я должен сказать, что он заслуживает того, что получит. Это чертовски неприятно говорить, но я должен это сказать, потому что человек, у которого не хватает здравого смысла хорошенько рассмотреть кого-то, прежде чем пустить его в свою машину, сам напрашивается на неприятности ”.


“Я думаю, ты довольно хорошо разбираешься в людях”.


Широкая улыбка. Черт возьми, было легко говорить людям то, что они хотели услышать!


“И я думаю, ты был бы прав, если бы сказал это. Теперь я смотрю на тебя и что я вижу? Я сразу вижу парня, который заботится о своей внешности. Побрился, волосы причесаны, брюки отглажены, чистая рубашка, ботинки начищены до блеска. Вот так можно произвести впечатление, и это должно произвести впечатление, потому что это сразу говорит мужчине, что это тот, кому не все равно, как он выглядит, кому не наплевать на лицо, которое он показывает миру. А потом, присмотревшись к тебе поближе, что я вижу? Я вижу молодого парня, который не боится улыбаться, смотреть человеку прямо в глаза и отвечать, когда к нему обращаются. Не чудак и не ненормальный, не обкуренный наркотиками, а порядочный американский парень ”.


“Что ж, спасибо, сэр”.


“Парень из колледжа, возвращающийся после семестровых каникул”.


“Как ты—”


“О, только то, что я сказал, вопрос в том, как оценить мужчину. Все, что выходит за рамки этого, - это просто предположение, но давайте просто посмотрим, к чему это нас приведет. Я бы склонен был сказать, что это христианская школа, и был бы далек от того, чтобы предположить, что TCU в Форт-Уэрте?”


“Это просто потрясающе”.


Его всегда восхищало, что этим людям так легко было дать то, чего они хотели. Теперь разговор зашел о перспективах футбольной команды TCU, и для него не составило никакого труда довести до конца свою часть разговора. Он мало знал о футболе и еще меньше о Техасском христианском университете, даже не знал, что он находится в Форт-Уэрте. Но в этот момент водитель вряд ли стал бы сомневаться в его удостоверениях, поскольку с самого начала приложил все усилия, чтобы снабдить его ими. “Итак, кто этот маленький скэтбэк-второкурсник, который у вас, ребята, на подходе?” “О, точно, я знаю, кого ты имеешь в виду —” “Дентон, кажется, его зовут”. “Да, именно так, Дентон”.


Мужчина был достаточно встревожен, чтобы сунуть пистолет под мышку, но он не смог бы распознать кучу дерьма, если бы вы уронили его ему на голову.


После футбола разговор перешел к подробному обсуждению того, как водитель перешел от заправки своего тестя к вождению новенького "Торонадо" с хрустящей корочкой, и в этот момент Джимми Джон полностью отошел от темы и позволил ей превратиться в монолог без зрителей, переходящий в одобрительное бормотание всякий раз, когда возникала минута молчания, требующая этого. Он уловил фразы о переработке отходов в процессе бурения нефтяных скважин, но вряд ли стоило концентрироваться на том, что говорилось. Было так приятно находиться в окружении музыки, прохладного воздуха и белого шума разговора этого человека, что ему пришлось заставить себя перейти к делу.


Он внезапно выпрямился на своем стуле и сосредоточенно нахмурил брови.


“Что-то?”


“Звучит так, как будто у тебя квартира”.


“Ничего не слышу”.


“Может быть, я больше чувствую это, чем слышу, потому что я на этой стороне. Такое ощущение, что у меня правый тыл”.


“Будь я проклят, если замечу это. Конечно, при такой мягкой пружине, как у этой машины, вы просто не так хорошо чувствуете дорожное покрытие ”.


“Как ты думаешь, нам лучше остановиться? Я могу изменить это для тебя через минуту”.


“Зона обслуживания будет через четыре-пять миль. Они это сделают”.


Будь проклята зона обслуживания, подумал он. Он сказал: “Я мог бы сам поменять ее для тебя, сэкономив пару баксов”.


“О, как только отдам им деньги, как дяде Сэму. Эти ребята лучше их используют. Кроме того, они могут затянуть болты потуже. Знаешь, я думаю, что эта шина просто может показаться немного мягкой, теперь, когда ты обратил на это мое внимание. ”


Он подождал мгновение, затем отстегнул ремень безопасности и слегка повернулся к водителю. Осуждающе зажужжал зуммер, и на приборной панели замигала лампочка.


“Кое-что у меня в кармане”, - объяснил он.


“Продолжай. Мне нужно, чтобы кто-нибудь на днях отключил эти чертовы штуки. Все время забываю об этом. Не о ремнях безопасности. Я не возражаю против ремня безопасности или чего-то еще, что могло бы спасти мне жизнь, но я чертовски ненавижу, когда со мной разговаривает автомобиль ”.


Отрезок трубки уютно лежал у него в заднем кармане. Он достал его и держал так, чтобы его тело закрывало его от посторонних глаз. Он сделал несколько вдохов, мысленно представляя весь процесс, представляя все это. Машина ехала со скоростью восемьдесят миль в час, и ближайшая другая машина в поле зрения была намного впереди них, но у водителя подмышкой был пистолет, так что, если он вообще собирался это сделать, ему лучше сделать все правильно с первого раза.


Он двинул обеими руками одновременно, левой ухватившись за руль, правой размахивая куском трубы вверх, вокруг и вниз. Он ударил водителя прямо по уху. На мгновение руки мужчины крепче сжали руль. Затем они ослабли.


Он снял ногу водителя с педали газа, заменил ее своей и удержал машину на устойчивой скорости. Мужчина обмяк рядом с ним. Он отложил кусок трубы и наклонил зеркало заднего вида, чтобы разглядеть, что, черт возьми, происходит позади и рядом с ним. Когда подошло время его открытия, он перестроился на правую полосу и сбавил скорость. Он съехал на пандус, ведущий в зону обслуживания, и затормозил в отдаленной части стоянки ресторана. Двигатель тихо заворчал и заглох, когда он протянул руку и повернул выключатель. В радиусе пятидесяти ярдов от него не было ни одной машины.


Оружие было револьверным, с патронами в пяти из шести патронников. Открыв бардачок, чтобы положить пистолет внутрь, он обнаружил коробку с патронами, заполненную на две трети. Он не потрудился снять с мужчины наплечную кобуру.


И вообще, что насчет этого мужчины? Посадите его на заднее сиденье, и он будет выглядеть спящим, но он может прийти в себя незаметно для себя, и вот он уже там, на заднем сиденье Джимми Джона, и у него преимущество. Багажник был бы для него безопасным местом, но перспектива вытаскивать человека без сознания из машины и запихивать его в багажник не привлекала. Все, что ему было нужно, - это один зоркий сукин сын, и все было кончено.


Он обошел машину, открыл дверцу со стороны водителя, подтолкнул мужчину к другой стороне машины. Он сел, захлопнул дверцу и внимательно посмотрел на мужчину. Проблема была в том, что он совершенно не походил на спящего пассажира. Он был похож на труп.


Тем не менее, он был достаточно жив. Дышал медленно, но чертовски уверенно. Джимми Джон обмотал вокруг него ремень безопасности и застегнул его. В конце концов, мужчина сказал, что не возражает против ремня безопасности или чего-то еще, что могло бы спасти его жизнь. Не хотел бы попасть в кочку и вылететь через лобовое стекло.


Он повернул ключ в замке зажигания и проверил указатель уровня топлива. Никаких проблем — осталось полбака, так что старикашке не нужно было хорошо смотреться вблизи, только издалека. Он на мгновение задумался, затем ему пришла в голову идея застегнуть плечевой ремень поперек груди. И это сработало. Когда он завел машину и выехал обратно на шоссе, его пассажир выглядел здоровым и бодрым. Вздремну, может быть, но настолько здоров, насколько ты можешь разумно желать, чтобы мужчина был здоровым.


Он ехал дальше, слушая, как скорость поет в его венах. Время от времени он возился с различными гаджетами, меняя положение сидений с шестиступенчатой электроприводом, отключая магнитолу и врубая FM-радио, переключая антенну питания вверх и вниз. О, это была отличная машина, прекрасная машина. Он чувствовал особую гармонию с ней. Как и у него самого, в двигателе была запасена тонна мощности. Даже передний привод казался неопределенной метафорой его собственного подхода к жизни. Вместо того, чтобы задняя часть толкала переднюю вперед, передняя часть упиралась и бежала.


Мужчина рядом с ним пошевелился, когда они подъезжали к первым выездам из Далласа. Легкий шлепок по голове снова погрузил его в сон.


Когда он был достаточно далеко от последнего пригорода Форт-Уэрта, он свернул с первого съезда и направился на север по шоссе 281 через Минерал-Уэллс. “Ты просто не очень интересная компания”, - сказал он вслух лежащему без сознания мужчине рядом с ним. “Боюсь, нам пора расстаться и пойти разными путями”.


Он свернул на окружную дорогу и показал на одометре еще десять миль, сворачивая на дорогу поменьше всякий раз, когда на перекрестке у него появлялся выбор. Сельская местность была плоской и пустой, несколько ореховых рощ, но в основном бесконечные пастбища. На двухполосной гравийной дороге посреди безлюдья он съехал на обочину и заглушил двигатель. Он расстегнул плечевой ремень и тщательно обыскал карманы мужчины.


Уокер П. Феррис. Это имя стояло на водительских правах и на всех кредитных карточках. Уокер П. Феррис из Бэлч-Спрингс, Техас, где бы это ни было, черт возьми. Что ж, старине Уокеру не пришлось бы слишком много ходить пешком, по крайней мере, если бы его оставили в его родном штате. Он был бы на ногах в течение часа, и даже по такой дороге, как эта, рано или поздно кто-нибудь поехал бы по ней. Если бы водитель оказался знатоком характеров по приказу самого Уокера П. Ферриса, способным оценить человека с первого взгляда, тогда старине Уокеру не о чем было бы беспокоиться.


За исключением—


За исключением того, что, черт возьми, ему нравилась эта машина. Он мог оставить старину Уокера на обочине дороги и рассчитывать на восемнадцать-двадцать часов до взлета воздушного шара, что было бы достаточным временем, чтобы доехать туда, куда он собирался, а потом он мог бы оставить машину где-нибудь и позволить им найти ее и вернуть старому Уокеру П. Феррису.


Он вышел из машины и посмотрел на нее. Снаружи даже красивее, чем внутри. Жаль выбрасывать ее, сейчас или позже.


И разве старина Уокер не объяснил все это с самого начала? Человек должен рисковать. Что за жизнь, если в ней нельзя рисковать? Кому, черт возьми, захочется заправляться за восемьдесят баксов в неделю?


Он завел двигатель и отъехал на пару сотен ярдов от дороги. Это был не джип, но пастбище было не намного ухабистее, чем дорога, и он не почувствовал, как под ним хрустнули камни. Он раздел Уокера П. Ферриса и сложил его одежду в багажник. Нет смысла оставлять указатели, указывающие, кем именно может быть старина Уокер.


Он вытащил Уокера из машины и уложил его на траву. Он взял отрезок трубы и ударил дважды, со всей силы, чуть выше переносицы. Он почувствовал, как от второго удара хрустнула кость. Он прислушался к дыханию, пощупал пульс. Ничего. Никаких свидетельств того, что старина Уокер был жив, но будь он проклят, если теперь, после смерти, он казался каким-то другим. Он ударил его еще раз по тому же месту для страховки и вытер трубку о траву, прежде чем вернуть ее в задний карман.


Не то чтобы он особенно нуждался в этом куске трубки. Теперь у него был револьвер и даже наплечный ремень, чтобы носить его, если он хотел утруждать себя надеванием поверх него куртки. Казалось, что было бы проще засунуть это ему за пояс или что-то в этом роде, но у него было сколько угодно времени в мире, чтобы беспокоиться об этом.


Он взял еще одну монетку дальнобойщика. Не то чтобы он чувствовал в этом необходимость, но преимущество в скорости начинало понемногу ослабевать, и он пока не хотел с этим расставаться. Он чувствовал себя действительно хорошо, и ему хотелось как можно дольше оставаться на гребне этого чувства.


Он выехал обратно на гравийную дорогу, повернул в том направлении, откуда приехал, и с безошибочным инстинктом повторил свой маршрут до 281. Он даже не придавал особого значения тому, чтобы запоминать пройденные повороты, но когда ты работаешь в отличной форме, тебе и не нужно этого делать; все это засело у тебя в мозгу и ждало там, пока тебе это понадобится, а потом само пришло к тебе. Если бы ты знал, как заставить это работать. Если бы ты знал, как проникнуть внутрь себя и подняться на вершину себя и заставить все это работать, заставить все работать.


Он поехал на север по 281-й. Он купил бензин в Уичито-Фоллс и спокойно и гордо откинулся назад, пока служащий суетился вокруг его машины. Его машина — да ведь это действительно была его машина с того момента, как она остановилась ради него. С того момента, как он пожелал, чтобы она остановилась. Даже раньше, иначе зачем бы он отправил старый "Форд" упаковываться? Все это время он ждал, что придет именно эта машина и будет принадлежать ему, и она была снабжена пистолетом, коробкой патронов и человеком, который умел оценивать людей и правильно использовать шансы.


Машина потребляла восемнадцать галлонов бензина, но масло ей не требовалось. Нет, это была бы не масляная горелка, только не эта машина. Очень низкие затраты на обслуживание. И минимально возможная начальная стоимость.


Он пересек границу Оклахомы и остановился в Burger King в Лоутоне, чтобы съесть чизбургер и кофе. После еды он простоял около стола больше пятнадцати минут, ожидая, придется ли снова подавать еду. Но он не работал, и в конце концов он понял, что так будет продолжаться постоянно, и он вернулся в машину и поехал на север.


ЧТО ж, я бы сказал, что знал этого мальчика.


Теперь все возвращается в прошлое. Я жила на гражданке с его матерью, Элли Холл, или Элли Дженкс, это была ее девичья фамилия, которую она иногда использовала. Холл, она, должно быть, назвала мне его имя, но это вылетело у меня из головы, его не было задолго до того, как я появился на фотографии. Я прожил с ней в гражданском браке год или около того.


Что касается мальчика, я бы сказал, что с ним все было в порядке. По правде говоря, я не слишком много общался с ним. В основном он держался особняком. Когда я работал, у меня были рабочие дни, которые тогда были довольно постоянными, так что я не часто виделся с ним, кроме завтрака и ужина. Иногда я подумывал о том, чтобы стать ему папочкой, взять его на рыбалку и все такое, но до этого так и не дошло.


Он был мальчиком, который много времени проводил сам по себе. Я помню, что он всегда был опрятен. Он также был почтителен. Если он и огорчал свою мать, я, честно говоря, этого не помню.


Я помню, как он играл с рогаткой. Он просто сидел днем на заднем дворе трейлера с этой старой рогаткой и полным карманом камешков и упражнялся с ней. По мусору рыскали крысы, и он гонялся за ними с рогаткой. Я не думаю, что он когда-нибудь во что-нибудь попадал, но так он проводил часы.


Видишь ли, это было десять-двенадцать лет назад, и он тогда был совсем маленьким мальчиком. Я не знаю, прожил ли я с ней целый год или нет. Поначалу я просто думал, что составлю ей компанию на короткое время, но это затянулось гораздо дольше. Она была приятной женщиной, покладистой и не доставляла никому хлопот. Она хотела бы пропустить стаканчик-другой и просто непринужденно поговорить о всяких старых вещах. Почему я уехал, мой двоюродный брат из Уэйкросса получил эту станцию техобслуживания и хотел, чтобы я помогал ему управлять ею. Так что я поехал.


После этого я никогда не видел Элли. Я слышал о ней пару раз. Теперь я верю, что пару лет назад кто-то сказал мне, что она была в больнице. У меня есть воспоминание, что это была государственная больница, что-то связанное с разумом, но я могу ошибаться на этот счет. Было ли это, и там ли она все еще, я бы не смог узнать, но ты мог бы узнать об этом, я уверен. Просто вопрос в том, чтобы знать, у кого спросить.


Что касается мальчика, я бы должен сказать, что не вспоминал о нем годами. Я был маленьким для него, и он был маленьким для меня, и я ушел и забыл о нем.


Поскольку все это всплыло, и я понял, что это мальчик Элли, что ж, я сяду поудобнее и попытаюсь вспомнить его. Но я продолжаю возвращаться к тому, как мало я помню. Только то, что он был там. Что он был на заднем плане. И такие мелочи, как то, что он упражнялся с рогаткой. Честно говоря, я даже не могу представить его четкую картину в своем воображении. Только то, что он всегда держался прямо и высоко. Я думаю, что он был высоким для своего возраста, и я помню, что у него была хорошая осанка, не сутулился, как у многих мальчиков, высоких для своих лет.


Также его глаза. Я помню его глаза и то, как он смотрел на человека.


Два


МИСТЕР Маккалох разговаривал, и она просто не могла заставить себя сосредоточиться ни на одном его слове. Это было своего рода позором, потому что мистер Маккалох ей нравился, правда нравился. Он был ужасно молод для учителя. Лет двадцати пяти или около того, определенно не больше тридцати, и большинство учителей в Центральной школе Гранд-Айленда говорили те же скучные вещи еще со времен испано-американской войны. Не в том же здании, конечно. Шесть лет назад они закончили строительство новой средней школы, а старое кирпичное здание на углу Палмер-стрит и Уайтмедоу с тех пор было преобразовано в другую начальную школу. Ее сестра Джуди была в последнем выпускном классе в старом здании. Джуди, конечно, не смогла окончить школу, но это был тот класс, в котором она училась.


В один прекрасный день Джуди придет за ней. Нет, не приеду за ней — Джуди никогда бы не вернулась на Гранд-Айленд, штат Небраска, даже если бы ее сделали мэром. Она вспомнила сцену расставания: Джуди на крыльце, ее отец в дверях, слова, сверкающие, как ножи. “Убирайся отсюда, шлюха! Прочь с моей территории!” “Ты меня больше никогда не увидишь, черт бы тебя побрал!” “Для меня никогда не бывает слишком рано. Это приличный дом”. “Сохраняй свой приличный дом. Сохраняй весь свой гребаный город”. “Ты не используешь здесь этот язык, маленькая—” - “Не прикасайся ко мне! Если ты прикоснешься ко мне, клянусь, я убью тебя!” “Просто убирайся с глаз моих”.


Нет, Джуди не вернулась бы. Ноги ее не будет на Гранд-Айленде, возможно, и во всем штате Небраска. Но когда-нибудь Джуди пошлет за ней. Приходила открытка, или письмо, или телеграмма, или звонил телефон, и ее мать брала трубку и с удивлением говорила, что ей звонят, междугородний звонок, и это, должно быть, Джуди. “Собирай свои вещи и садись в автобус, Бетти Мэри. Пришло время тебе выбраться из этой дыры и взглянуть на мир”.


Когда-нибудь.


А потом Джуди заберет ее, и они вдвоем будут жить в чистой квартире в совершенно новом доме. Джуди помогала ей устроиться на работу стюардессой, и иногда они вместе летали одними и теми же рейсами, сестры Дайнхардт, всегда яркие, жизнерадостные и хорошенькие, всегда знали, что сказать правильно, никогда не были слишком заняты, чтобы помочь матери с больным ребенком или развеять страхи пассажира, летящего в первый раз.


Она была почти уверена, что Джуди была стюардессой. Это было то, что сделала бы Джуди. Если только она не стала медсестрой. Это тоже было возможно, но она не была до конца уверена, какой путь она предпочла бы. В работе стюардессы было больше очарования, все эти путешествия и волнения, и интересные люди, которых ты встречала. Но сестринскому делу тоже есть что сказать в свое оправдание. Она могла представить Джуди в накрахмаленной белой униформе, стоящую рядом с врачом, передающую скальпели и швы во время напряженной операции на открытом сердце. Или совершает обход в терминальной палате, ее сердце переполнено печалью из-за неизбежной участи ее пациентов, но улыбка на ее губах и музыка в ее голосе успокаивают нервы этих бедных обреченных мужчин и женщин. И она тоже могла бы это сделать. Джуди помогла бы ей, направила бы ее, а сестры Дайнхардт были бы оплотом сестринского персонала больницы, всегда готовыми к любой чрезвычайной ситуации, источником вдохновения и утешения как для врачей, так и для пациентов.


В своем блокноте она написала: Элизабет Дейнхардт, Р.Н.


Казалось, она никогда не перестанет писать свое имя в классе. Однажды мисс Татхилл потребовала показать ее тетрадь, и ей хотелось умереть от смущения. Страница за страницей перестановок ее имени. Elizabeth Marie Deinhardt. Betty Marie Deinhardt. Betty Deinhardt. Bette-Marie Deinhardt. И, иногда, словесное воплощение различных фантазий, ее имя в сочетании с мальчиками из ее класса, мальчиками, которые едва ли знали, что она жива. Elizabeth Fuhrmann. Mrs. Kenneth Fuhrmann. Миссис Стивен Кармайкл. Бетти Мэри Кармайкл.


“Я не понимаю, как это поможет тебе изучать американскую историю, Бетти. А ты?”


“Нет, мисс Татхилл”.


“Некоторые ученики считают, что это помогает им сосредоточиться, когда они рисуют каракули или картинки в своих тетрадях. Но я не думаю, что ты мог сосредоточиться на своей классной работе, когда писал все это. Ты был погружен в какие-то личные грезы, не так ли?”


“Думаю, да, мисс Татхилл”.


“Ты умная девочка, Бетти, но я должен сказать, что это не отражается на твоей классной работе. Я думаю, тебе было бы разумно больше концентрироваться на том, что мы обсуждаем в классе, и меньше на том, как тебя могут звать в ближайшие годы. ”


“Мне очень жаль, мисс Татхилл”.


Но она просто не могла. Даже когда ничто другое не занимало ее мысли, даже когда она уделяла максимально возможное внимание тому, что говорилось, слова просто отказывались оставаться у нее в голове. Она услышала их и забыла одновременно. А в этом классе, в классе мистера Маккалоха, было еще хуже. Она не понимала алгебру. Она просто не могла ее понять, и точка. Для нее это не имело никакого смысла. Это были просто цифры и буквы, и они каким-то таинственным образом сочетались друг с другом, и ничто из этого не имело для нее ни малейшего смысла.


Она не представляла, как будет сдавать алгебру. Она, вероятно, сдала бы историю и английский, и получила бы хорошую оценку по испанскому, потому что это, казалось, пришло к ней автоматически, но алгебру она точно завалила бы. Если только мистер Маккалох просто не сдал всех из чистого отчаяния, чтобы покончить с ними. Но даже если бы она сдала все, ей все равно предстояло пройти еще целый год, прежде чем она сможет получить диплом, и она не представляла, как, черт возьми, она могла бы справиться с этим. Еще один год сидеть за этими маленькими партами и писать свое имя во всей тетради. Еще один год мечтать о парнях, в то время как никто из них не приглашал ее на свидание, никто из них не гулял с ней, никто из них даже не разговаривал с ней. Еще один год ужинать перед телевизором, слушать, как ссорятся ее родители, и притворяться, что не заметила, когда ее бабушка перестала заправляться. Бабушка делала это постоянно, она, казалось, сама этого не замечала, и в какой бы комнате она ни находилась, воняло в мгновение ока.


И это дало ее родителям еще один повод для ссоры, ее отец кричал, что его тошнит от этой старой женщины, загаживающей его дом, ее мать отвечала, что это вообще был не его дом, что это был бабушкин дом, и если бы не бабушка, у них не было бы крыши над головой. Они ссорились по крайней мере дважды в неделю, произнося свои реплики так, как будто они их тщательно выучили наизусть, и все это время пожилая женщина сидела бесстрастно, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг нее, и чаще всего срывалась с места с красивой репликой прямо посреди всего этого.


По крайней мере, бабушка никогда ни с кем не спорила. По крайней мере, бабушка никогда не командовала ею, никогда не заставляла ее чувствовать себя насекомым. Немного газа было не так уж ужасно. В конце концов, все это делали. Просто пожилая женщина делала это постоянно.


Мел скрипел по классной доске. Мистер Маккаллох что-то писал, в нем было много иксов и игрек, цифр, круглых скобок и десятичных знаков. Она молилась, чтобы он не вызвал ее к доске решать задачу. У нее не было бы ни малейшего представления, с чего начать.


Только это была не классная доска. Она была зеленой, и ты писал на ней желтым мелом. Все классные доски в новой средней школе были зелеными. Предполагалось, что так будет легче для твоих глаз, хотя сама она никогда не замечала никакой разницы. Можно было бы подумать, что они назовут их зелеными досками, но вместо этого они всегда называли их зелеными досками. Если бы она была зеленой, зачем вообще называть ее классной доской? Это было все равно что сказать, что собираешься выпить из пластикового стакана — если он был сделан из пластика, с чего ты взял, что назвал его стаканом?


Никто другой никогда не комментировал эти вещи. Она подумала, что это было очень интересно, слова и выражения, в которых старый, переросший смысл остался висеть вот так. У нее было много интересных мыслей, правда, было, но никто о ней этого не знал. На самом деле никто вообще ничего о ней не знал, кроме ее имени, того, как она выглядит, где живет и какие места занимает в разных классах. Никто на земле не знал, каким человеком она была, за исключением, возможно, ее сестры Джуди, а Джуди съехала шесть лет назад и даже не прислала ей открытки.


Если только ее мать не получила почту и не порвала открытки Джуди, не показав их ей. Иногда ей хотелось в это верить, но в других случаях она была почти уверена, что Джуди вообще не писала эти открытки.


Что с ней вообще было не так? У нее было несколько фунтов лишнего веса, но Эллен Хэкер была по крайней мере на двадцать фунтов тяжелее, чем она была, и это не мешало Реймонду Колту поддерживать с ней отношения в течение нескольких месяцев. Время от времени у нее появлялась пара прыщей, но у Джун Вудхед были сильные прыщи по всему подбородку, и это не мешало парням водить ее на вечеринки и в кино. Она знала, что это такое — у всех этих девушек был характер, а у нее нет.


Но она пришла. Все эти мысли были у нее внутри, только никто о них не знал, потому что ничего никогда не выходило наружу. Она была интересным человеком. Она была.


Джуди была права. Человек не мог остаться в таком городе, как этот, не мог жить в доме, подобном тому, в котором жила она, с такой семьей, как у нее. Человек должен был выйти в мир.


Если бы только она была такой, как Джуди. Если бы только у нее хватило смелости. Если только.


Прозвенел звонок. Так было всегда, рано или поздно.


После последнего урока она пошла к своему шкафчику за курткой. Линда Дженсен и Патти Страйкер разговаривали в соседнем проходе. Они обсуждали, уместно ли позволять мальчику водить тебя в драйв-ин. Линда говорила: “Что зависит от мальчика. Я имею в виду, все зависит от человека. Если ты ему доверяешь, это одно, но если у него есть репутация, то и у тебя будет репутация. Не называю никаких имен, но ты понимаешь, что я имею в виду.”


Она ездила на автопробеги только со своими родителями. Время от времени ее отец бывал в хорошем настроении, и они делали что-нибудь всей семьей. Ей всегда было хорошо, когда они начинали, но это никогда не оставалось хорошим на протяжении всего вечера. Рано или поздно что-то неизменно шло не так, и она жалела, что они вообще пошли.


Поблизости было две закусочные, одна к югу от города, другая на шоссе 30, примерно на полпути между Гранд-Айлендом и Сентрал-Сити. На самом Гранд-Айленде было два обычных кинотеатра. "Гранд" теперь не показывал ничего, кроме фильмов с Х-рейтингом. "Орфеум" показывал картину с Эли Макгроу и Стивом Маккуином. Она смотрела ее позавчера и думала посмотреть во второй раз.


Она направилась к кинотеатру, потом передумала. Счет должен был измениться завтра, и она увидела предстоящие аттракционы и хотела посмотреть новую картину. Она не могла вспомнить название фильма сейчас, но в нем были Роберт Редфорд и Сибилл Шепард, и они оба ей нравились. На самом деле она не могла позволить себе смотреть фильмы два дня подряд.


Она пошла домой пешком. Она могла бы поехать на автобусе, но день был погожий, и она предпочла пройтись пешком. Это было не для того, чтобы сэкономить деньги; в итоге она остановилась перекусить в закусочной на углу и потратила больше, чем на проезд на автобусе, на кока-колу и журнал " Сценарий". Она шла пешком, потому что прогулка занимала больше времени, и она хотела отложить возвращение в свой дом.


Она долго сидела за кока-колой и прочитала большую часть журнала, аккуратно положив его в школьную сумку, прежде чем продолжить путь домой. Ее отец не одобрял журналы о кино, хотя она не могла определить, было ли его возражение основано на их моральном содержании или на расходах, которые они влекли за собой. Они были пустой тратой денег. Ей пришлось это признать. Истории никогда не рассказывали столько, сколько обещали названия, и она слышала в сериале "Джонни Карсон", что большинство из них все равно были выдуманы сценаристами. Что-то все равно заставило ее купить их. Это было какое-то занятие, что-то, что отвлекало от мыслей.


Было почти пять, когда она добралась до своего дома. Солнце светило ей в спину, и окна дома отбрасывали его лучи обратно ей в глаза. Обычно она смотрела на дом, не видя его. Сегодня это, казалось, подытожило всю ее семью, всю ее несчастную жизнь. Все это нуждалось в покраске, и с непогоды обшивка была почти полностью обнажена. В перилах крыльца была щель в несколько футов, там, где ее отец ударился о них почти два года назад. На лужайке было больше грязи, чем травы; весной на ней прорастали сорняки, и один или два раза за лето ее отец нападал на них косилкой, но в остальное время они росли без помех. В любом случае, нельзя было ожидать, что там вырастет много травы, не с разбитыми машинами, припаркованными повсюду. У них было пять машин, и только одна из них работала, и на нее нельзя было положиться. Остальные просто сидели там и ржавели.


Машины были главным интересом ее отца. Он проводил долгие летние дни, работая над ними, ползая под ними, возясь с тем и другим, иногда умудряясь завести двигатель, иногда фактически приводя одну из них в движение на короткое время. Они никогда бы не работали должным образом. Они никогда бы ничего не стоили. Они просто отнимали время, которое Фрэнк Дайнхардт не мог использовать лучше, и помогали ему утолить жажду.


В один прекрасный день. В один прекрасный день она уйдет, уйдет, уйдет. Джуди позвонит — она должна была. Или, если этого никогда не случится, тогда она выберется сама. Туда, где она нравилась бы мальчикам, а девочки были бы ее подругами, и она была бы живой и настоящей. Где-то в мире наверняка должно было быть такое место. Весь мир - это не Гранд-Айленд, штат Небраска.


Ее мать сказала: “Посмотри, кто здесь. Где ты была так долго?”


“В доме Кэролин. Мы занимались”.


“В дом Кэролин. Ты определенно проводишь там много времени”.


“Это помогает, когда ты занимаешься с кем-то. Учителя рекомендуют это”.


“А теперь придут. Интересно, почему ты всегда у Кэролин, а она никогда здесь”.


“Это было бы не по ее части. Она живет прямо по дороге из школы домой, но было бы не по ее части приехать сюда, а потом вернуться домой ”.


“Я не думаю, что ты стыдишься того, где живешь. Ты и твоя сестра, обе слишком хороши для людей, из которых вы родом. Как фамилия этой Кэролин? Ты говорил мне, но я забыл.”


“Fischer. Кэролин Фишер.”


“А она где живет?”


“Ньюгейт-авеню. Рядом с виадуком”.


“Я не знаю никакого Фишера”.


“Они переехали сюда всего полтора года назад. Ее отец работает в отеле типа ”постель и завтрак"".


“А он сейчас?” Флоренс Дайнхардт, казалось, готовилась к новой атаке. Затем она сдалась, и ее плечи опустились. Теперь она выглядела старой и побежденной. Бетти посмотрела на лицо своей матери и не увидела ничего, кроме разочарования.


Теперь она говорила: “Ну, ты пропустил ужин. Мы поели рано из-за того, что твоему отцу нужно было встретиться с мужчиной. Или сказал, что ему нужно было встретиться с мужчиной, не спрашивай меня, с кем именно. Есть немного холодного мясного рулета, если ты хочешь приготовить что-нибудь для себя.”


“Я съел сэндвич у Кэролин”.


“Ты прекрасно знаешь, что не стоит есть днем. Портит аппетит к ужину”.


Но ужина не будет, подумала она.


Она прошла в гостиную. Ее бабушка сидела в кресле-качалке перед телевизором. Она смотрела рекламу зубной пасты. У мальчика и девочки в рекламе были зеленоватые лица.


Она сказала: “Привет, бабуля”.


Пожилая женщина посмотрела в ее сторону и улыбнулась, ее глаза не совсем сфокусировались на лице Бетти. Бетти заметила, что у нее снова вырвали зубы. У нее был отличный набор зубов, но она просто не хотела их носить. Это было отвратительнее, чем пердеж. С этим она ничего не могла поделать, но она, безусловно, могла взять на себя труд почистить зубы утром.


Она поднялась к себе в комнату, прочитала пару рассказов в журнале о кино, затем отложила его. По словам Энн-Маргрет, чтобы быть популярным, не обязательно быть ласковым, и самое главное - быть хорошим слушателем.


На утро была назначена контрольная по испанскому. Она некоторое время готовилась к ней и слушала радио. Она не стала утруждать себя домашним заданием по алгебре. Она ничего из этого не понимала, и от одной мысли об этом у нее начинала болеть голова.


Она выключила свет и радио, когда услышала шум машины своего отца на подъездной дорожке. Она разделась, забралась под одеяло и притворилась спящей.


Она лежала без сна, как ей показалось, очень долго. Она была голодна, и холодный мясной рулет, невкусный, когда мать упомянула о нем, теперь показался ей непревзойденным вкусовым ощущением. Холодный мясной рулет , кетчуп , хлеб с маслом и стакан молока—


Но это не стоило того, чтобы вставать с постели. И ей не повредило бы пропустить ужин. Может быть, если бы она сбросила несколько фунтов, и если бы накопила немного денег и послала за разработчиком бюста Марка Идена, который, она была уверена, они не смогли бы рекламировать повсюду, если бы это не принесло какой-то пользы—


Может быть, если бы она делала эти и другие вещи, возможно, когда-нибудь кто-нибудь обратил бы на нее внимание. Кто-нибудь. Когда-нибудь.


Может быть.


Я НЕ МОГУ сказать, что очень хорошо знал Элизабет. К сожалению, это правда, что человек очень мало общается с большим количеством своих учеников. Я знакомлюсь с очень хорошими учениками и с очень плохими учениками, с проблемами дисциплины. Элизабет была обычной ученицей, возможно, чуть ниже среднего, и уж точно у нее не было проблем с дисциплиной.


Ты едва ли знал, что она там. В каком-то смысле я не думаю, что она там была. Она не реагировала. Я не думаю, что она много изучала американскую историю на моем уроке. Она посещала занятия, делала домашнее задание, и это было все.


Я всегда считал ее милой. Я сидел позади нее в одном классе, и она казалась милой девчонкой. Иногда я брал у нее карандаш или что-то в этом роде.


Она была просто, знаешь, одной из тех, кого я знал в классе. У меня никогда не было с ней настоящего разговора или чего-то подобного.


Когда все это случилось, я просто не мог в это поверить. Я имею в виду, она была не из тех людей, с которыми могло случиться что-то подобное.


Это действительно заставляет задуматься.


Я нашел ее отличной студенткой, отзывчивой и заинтересованной в изучении языка. Она была тихой на уроке, но добросовестно выполняла свои задания и интуитивно чувствовала испанский.


Я уверен, что за этим кроется нечто большее, чем мы понимаем в настоящее время.


Три


ОН поехал по шоссе 281. В Форт-Силле, в нескольких милях к северу от Лоутона, большая часть движения повернула на северо-восток по магистрали Бейли Тернпайк. Он чуть было не повернул вместе с ними, но в последнюю минуту передумал. Лучше было избегать платных дорог и крупных автомагистралей, по крайней мере, на ближайшие пару сотен миль.


Сразу за городком под названием Гири он выпил холодной кока-колы, пока парень с медной кожей и прямыми черными волосами заливал бензин в бак. Парень не был в таком восторге от машины, как тот, кто заправлял бак ранее. Когда он пошел ставить бутылку кока-колы обратно на стойку, он заметил еще нескольких мальчиков и мужчин, у всех был такой же цвет кожи и такие же прямые черные волосы, и он понял, что все они были индейцами. Это все объясняет, решил он. Либо индийцы не были настолько впечатлены автомобилями, либо они были не из тех, кто позволяет своим эмоциям проявляться. Он обдумал это и решил, что предпочитает второе объяснение. Ему нравилась идея, что индейцы по всей чертовой стране просто сидят на своих одеялах и относятся ко всему по-настоящему спокойно.


Он заплатил наличными за первый бак бензина. И это, как он впоследствии решил, было ошибкой. У старины Уокера П. Ферриса, возможно, и была половина денег в Техасе, но вы бы не догадались об этом по сумме, которую он носил с собой. Восемьдесят три доллара и горсть четвертаков и десятицентовиков, и этого было недостаточно, чтобы наполнять большой старый бак "Торонадо" слишком много раз.


Однако с кредитными картами он будет заполнен навсегда.


Конечно, карты требовали небольшого обдумывания. Рано или поздно они найдут Ферриса, что бы там от него ни осталось, и выяснят, кто он такой. И рано или поздно какому-нибудь блестящему блюстителю порядка пришло бы в голову поинтересоваться, куда подевалась машина старины Уокера после того, как Уокер перестал в ней ездить. Пачка квитанций по кредитным картам, разбросанных по нескольким штатам, довольно точно указывает на это.


Но для того, чтобы это произошло, потребуется свое сладкое время. Парни, которые продавали ему бензин, просто положили бы эти квитанции в коробку, даже не взглянув на них, а затем отправили бы их в карточные компании, и ничего бы не обнаружилось, пока счета не поступили бы самому Уокеру П. Феррису. И это займет недели или месяцы, и к тому времени он наверняка выйдет из машины и уедет совсем в другом направлении, так какой смысл беспокоиться об этом?


Он даже не потрудился попрактиковаться в подписи. Он просто изучал его некоторое время, и пока вел машину, играл в воображении с подписью, представляя также, как его рука будет двигаться, чтобы написать имя точно так же, как его написал Феррис. И это было лучше, чем тренироваться. На самом деле это было то, что ты делал, когда ты мог заранее представить это таким образом в своем воображении. То же самое, что он сделал с Уокером, пригнувшись, развернувшись, схватившись за руль и ударив Уокера по голове одновременно, и это получилось так легко, потому что все было отрепетировано, не только что из этого, сам акт, но и все чувства и внутреннее ощущение от него.


Он неторопливо подошел к машине, пока индиец заканчивал протирать лобовое стекло. Он отдал ему пластиковую карточку и прислонился к переднему крылу, ожидая. Когда парень зашел в офис, он испытал внезапный прилив нервозности, но почти сразу догадался, в чем дело. Мальчик пропал из виду, вот и все, а люди становились еще большей угрозой, когда ты не мог за ними присмотреть.


Он никогда не боялся ничего, с чем мог бы встретиться лицом к лицу.


И когда мальчик вернулся и вручил ему маленький пластиковый поднос с прикрепленной к нему бумажкой, он без малейших колебаний расписался рядом с крестиком . И написал Уокеру П. Феррису так хорошо, как никогда не делал сам Феррис. Вернул ручку, принял карточку и квитанцию и уехал.


Все записи были одинаковыми, струнные и приглушенные деревянные духовые, музыка, от которой хотелось пососать яйца. По дороге он включал радио, но постоянно переключал станции, потому что не мог найти ту музыку, которую хотел услышать. Он слушал самые разные радиостанции, музыку кантри, рок и классику, но что бы он ни слушал, оказывалось тем, что он не хотел слушать. Он не мог определить, что именно сейчас ему понравилось бы, но больше он не мог найти это по радио.


Однажды он попал в выпуск новостей и не отрывался от него до конца, ожидая репортажа о Феррисе, хотя и знал, что такового быть не может. В Техасе каждый день убивалось больше людей, чем радиостанции успевали сообщить вам, особенно радиостанции в Оклахоме, которые вряд ли были бы заинтересованы в том, чтобы мертвецы появлялись на пастбищах Техаса.


Конечно, он оставил труп сойки голым, что могло бы придать ему немного больше новостной ценности. Как часто они находили голого мужчину с проломленной головой у черта на куличках? Черт возьми, подумал он, это был интригующий вопрос, и он понятия не имел, как на него ответить. Десять раз в день, или раз в год, или где-то посередине, насколько он мог знать.


Он никогда раньше не убивал человека.


Он подумал об этом и задался вопросом, насколько это было правдой. Когда ты часто переезжаешь, трудно быть уверенным, оставил ли ты человека мертвым или нет. Пару раз ему приходилось кого-то резать, и после этого ему приходилось убираться ко всем чертям, и по крайней мере двое мужчин получили порезы, на которые можно было купить фермы для них. И когда ты бьешь человека по голове, хватаешь его булочку и убегаешь по улице, ты никогда не знаешь, может быть, ты ударил его сильнее, чем хотел.


И тоже бывали случаи, когда проходила пара часов, и он появлялся позже, не имея четкого представления о том, что именно произошло за это время. Когда ты был слишком быстр и пытался покончить с выпивкой и красными, иногда твой разум прибегал к тревожному трюку: возвращался к самому себе и нападал на тебя вслепую, и ты стирал кусок своей памяти начисто, как очищенное яйцо, и что ты делал потом, ты никогда не вспоминал. Иногда такие моменты, казалось, возвращались во сне, и он вырывался из сна, пытаясь выхватить мечту из воздуха и уцепиться за нее, но с таким же успехом можно было хвататься за дым.


Ему не нравились эти потерянные часы. В последнее время он научился избегать их. Тебе приходилось сбивать скорость медленно, осторожно, с помощью небольшого количества вина или сиропа от кашля и пары красных баночек, и как только ты переходил в даун, ты должен был врезаться, должен был быстро забраться в кровать и погрузиться в черный колпак сна. Тебя погубила борьба с красными, потому что если ты пытался действовать под действием Секонала, вместо того чтобы позволить ему вывести тебя из строя, то твое тело продолжало работать, а мозг уходил в другую комнату, и твоя память была похожа на магнитофон с отключенным микрофоном; колесики вращались, но ничего не регистрировалось. Всякий раз, когда у него случались провалы в памяти, он покидал любой город, в котором находился, потому что у него могла быть причина, имевшаяся, уехать, и эта возможность всегда была достаточной причиной.


Его долговременная память была пятнистой и ненадежной, но это его не сильно беспокоило. Когда ты много переезжал, когда у тебя никогда не было времени пустить корни, было вполне естественно, что ты не мог четко вспомнить, в каком месяце или году, в каком городе или с какими женщинами, или как все они сочетаются друг с другом. И если бы ты оставался впереди событий и был на вершине, если бы ты стоял обеими ногами в настоящем, вместо того чтобы жить прошлым и мечтать о будущем, ты не смог бы тратить время на воспоминания о вещах, которые не имели для тебя значения. Ты потратишь впустую часть своего разума, ту часть, которая могла бы лучше занять себя более важными вещами.


Нравится тот факт, что он убил человека и оставил его голым на кукурузном поле. Поправка — на пастбище. Его разум продолжал хотеть назвать это кукурузным полем, потому что так звучало лучше, но факты есть факты, и кустарник и сухая трава были всем, что было на этом поле.


Он убил человека, впервые в этом он мог поклясться, и теперь пытался решить, что он чувствует по этому поводу.


Небо слева от него было красным, когда он увидел оленя. Красно-золотой, солнце опускалось чуть ниже темно-синего солнцезащитного козырька, а он все еще ехал по 281-й и все еще был в Оклахоме, когда, черт возьми, прямо посреди его полосы встал большой олень. Он не видел, как вышел олень. Секунду назад это было вообще нигде, а в следующую секунду - прямо перед ним, и он не запаниковал и не вспотел, просто вцепился в руль и вдавил педаль тормоза в пол.


Большая машина слегка вильнула и остановилась достаточно быстро, так что он почувствовал давление ремня безопасности на поясницу, и, конечно, никакого чертова оленя вообще не было, перед ним ничего, кроме асфальта, и, слава Богу, ничего позади, потому что любой, кто ехал задом наперед, проехал бы по его заднице так, как он остановил эту штуку.


Оленя вообще нет. Оленя нет сейчас, и оленя вообще не было, и он убрал тормоз, нажал на акселератор и разогнал "Торонадо" до приятных устойчивых шестидесяти миль в час.


Несколько миль назад он остановился у закусочной, чтобы сходить в туалет, и подумал, не завезти ли ему еще одну "бенни". Он решил немного подождать, и теперь был рад этому. Потому что, хотя не было ничего особенного в том, чтобы случайно увидеть оленя, которого там не было, или машину, или человека, или тень, это был достаточно ясный знак того, что пришло время позволить вещам немного раскрутиться самим по себе, время потянуть за чеку и позволить катушке раскрутиться.


Он проехал мимо первого мотеля, проехал четверть мили, затем развернулся и поехал обратно. Это был способ создать впечатление, что он ехал с севера и направлялся в сторону Техаса, но к тому времени, как он сделал поворот, он понял, что это пустая трата усилий. Потому что никто в мотеле не заметит, откуда он пришел, не говоря уже о том, чтобы придать этому достаточно значения, чтобы вспомнить, когда через месяц или год появится какой-нибудь полицейский.


Есть от чего остерегаться, подумал он. Просто нет смысла быть слишком умным. Не с такими тупыми людьми, какими они были. Просто делать то, что имело значение, - это все, о чем тебе приходилось беспокоиться.


Мотель представлял собой U-образное здание из бетонных блоков, с офисом в глубине, в нижней части U. По обе стороны от него располагалась дюжина арендуемых квартир. Бетонный блок был вымыт и приобрел ржаво-розовый оттенок, который начал выцветать там, где солнце светило на него сильнее всего. Двери и оконная отделка были голубыми, чуть темнее, чем у Toronado. В центре комплекса был небольшой бассейн, и он подумал, что мог бы поплавать, пока не заметил, что вода покрыта зеленой пеной, а бортики бассейна покрыты водорослями. Он подумал о том, чтобы поехать в другой мотель, но не ради того, чтобы поплавать сейчас, а потому, что мотель без бассейна вообще был предпочтительнее грязного. Но сейчас он просто больше не хотел садиться за руль, не сейчас, когда дороги забиты оленями, которые только что были там, а в следующую минуту исчезли.


Если бы в комнате было грязно, он бы просто ушел. В любом случае это ничего не стоило; на табличке с вакансией висели четыре таблички поменьше, указывающие на кредитные карты, которые там выдавались, и Уокер П. Феррис был три из четырех.


Мужчина за стойкой был в очках без оправы и с дешевой вставной челюстью. Он выглядел так, как будто знал, что краска выцветает, а бассейн покрыт пеной, но просто не мог заставить себя что-либо с этим сделать. Его плоть сжалась вокруг жил на шее. Когда Джимми Джон попросил одноместный номер, он сказал: “Номера стоят двенадцать долларов, все по одной цене”. Он сказал это так, словно повторял по двадцать раз на дню в течение пятнадцати лет.


Комната оказалась чище, чем он ожидал. Сиденье унитаза было обернуто бумажной лентой, а стаканы для воды были завернуты в пластиковую пленку. У воды был запах йода, и он знал, что она не выльется, но почувствовал позыв к рвоте, выпил полный стакан и осторожно сплюнул в унитаз. Во рту и горле у него был сильный привкус желчи. Он выпил еще стакан воды, повторил процедуру и почувствовал себя лучше.


Он долго и тщательно принимал душ и отмывался. Он достал бритву и мыло для бритья из сумки авиакомпании Delta Airlines и брился до тех пор, пока не осталось щетины, даже вдоль волокон. Он израсходовал остатки своего лосьона после бритья и выбросил пустой флакон в пластиковую корзину для мусора.


Также в полетной сумке была бутылка на четыре унции. На этикетке было написано, что в нем содержится эликсир терпингидрата и кодеина, что при появлении сонливости следует избегать вождения автомобиля или работы с механизмами, что препарат может вызывать привыкание и что при постоянном кашле следует обратить внимание своего врача. Бутылка была заполнена чуть больше чем наполовину. Он выпил около унции смеси, сначала автоматически поморщившись от ее отвратительного вкуса, затем наслаждаясь теплом в горле и желудке.


Он попытался вспомнить, где и когда он приобрел дорожную сумку. Он знал, что она была у него пару месяцев и что он приобрел ее на автовокзале, пока ее владелец стоял в очереди за билетами. Но он не мог быть уверен, где находился терминал или как выглядела владелица. Он помнил, что владелицей была женщина, потому что содержимое сумки состояло в основном из нестиранных чулок и нижнего белья. Вот это разочарование — он надеялся найти что-нибудь полезное, а в итоге быстро выбросил все, кроме самой сумки.


И он, вероятно, тоже скоро избавится от этого. Оно было дешево сшито, и один шов уже начал расходиться. Ну, у него в багажнике машины был чемодан Уокера П. Ему нужно было бы взглянуть на это в ближайшее время. Нужно было посмотреть, пригодится ли это или что-нибудь внутри. Нужно было избавиться от всего, что не пригодилось.


Но не сейчас, спасибо. Дела по дому могут подождать. Ему все еще нужно было постирать носки и нижнее белье, чтобы они высохли к утру, и, возможно, постирать рубашку тоже, если он чувствовал себя амбициозным. Но не сейчас.


Он растянулся голый на кровати и позволил кондиционеру закончить работу по его высушиванию. Он закрыл глаза и позволил рукам провести инвентаризацию своего тела. Он обнаружил вросший волос чуть выше правого колена и на мгновение приподнялся, чтобы заняться им. Он снова лег, открыв глаза и невидящим взглядом уставившись в потолок.


Сироп от кашля, добавленный к его собственному истощению, взял верх над амфетамином, который он принимал весь день. Теперь его разум начал вращаться свободно. Даже когда его глаза были открыты, сетчатка пропускала беспорядочный поток картинок, случайные фрагменты снов наяву. Он увидел яростный монтаж резко очерченных лиц, лиц людей, которых он никогда в жизни не видел. Это никуда не делось. Он мог на какое-то время полностью отключить съемку, но не мог сосредоточиться на каком-то конкретном лице и попытаться задержать на нем долгий пристальный взгляд. Лица были похожи на сны, за которые он пытался ухватиться при пробуждении. Как будто хватался за дым.


Он подумал о том, чтобы сходить куда-нибудь перекусить. И решил, что нет ничего такого, ради чего стоило бы выходить из комнаты, и уж точно не ради еды, на которую он почти наверняка все равно не стал бы цепляться. Лучше просто полежать здесь, подумал он, а потом и вовсе перестал думать.


Примерно через час он несколько раз моргнул, глубоко вздохнул и встал с кровати. Он постирал носки, рубашку и нижнее белье и повесил их сушиться. Он расстегнул молнию на сумке, собираясь снова побриться, прежде чем вспомнил, что брился ранее. Однако он провел руками по лицу, чтобы убедить себя, что бритье действительно не нужно.


А потом ему все равно пришлось снова расстегивать летную сумку для "красных". Их осталось немного, и ему нужно было не забыть забить несколько голов в ближайшее время.


Он принял две таблетки, выпил стакан протухшей воды и сразу уснул.


ВЕДУЩИЙ: Другими словами, доктор Расмуссен, вы рассматриваете эти трагические события как симптомы некоторых изъянов в нашей социальной структуре? Не могли бы вы прокомментировать это подробнее для нашей радиоаудитории?


РАСМУССЕН: Конечно. Мы превратились в высокомобильное общество. Эта мобильность была достигнута за счет прочной и постоянной социальной структуры. Наша молодежь растет с ощущением безграничных возможностей и в то же время с отсутствием корней. Ничто не установлено, ничто не предопределено. Молодой человек не обязан быть верным семье, обществу в целом.


ХЕГЛЕР: Интересно, могу ли я прокомментировать это?


ВЕДУЩИЙ: доктор Хеглер.


ХЕГЛЕР: Я бы не стал спорить с доктором Расмуссеном. Конечно, упадок нуклеарной семьи и уменьшение значимости сплоченного сообщества не прошли бесследно. Но только этим нельзя объяснить отдельные вспышки насилия.


РАСМУССЕН: Я просто пытался поместить этот инцидент в социальный контекст.


ХЕГЛЕР: Да, конечно. Я хочу сказать, что конкретное давление на человека может лучше объяснить нам, почему один член общества прибегает к насилию, а другой нет. В данном конкретном случае, я думаю, нам не мешало бы обратиться к нашему старому другу - эдипову комплексу.


РАСМУССЕН: О, только не это снова.


ХЕГЛЕР: Да, именно так, и в данном случае субъект страдал от отсутствия сильной и постоянно действующей фигуры отца, на котором можно было бы сосредоточить бунт. У его матери, насколько мы знаем о ней, была череда случайных партнеров. Без сомнения, отношение мальчика к своей матери, так же как и к этим временным фигурам отца, было двойственным. В конечном итоге он выбрал бы партнершу, которая могла бы символически выполнять роль матери, маскируя эту способность неопытностью и вседозволенностью. Его враждебность по отношению к семье как единому целому, нашедшая такое яркое выражение, может быть воспринята как враждебность по отношению к его собственному семейному происхождению, от которого он всегда стремился убежать, но никогда не мог полностью избавиться.


РАСМУССЕН: Если можно?


ВЕДУЩИЙ: доктор Расмуссен.


РАСМУССЕН: Интересно, не говорим ли мы с доктором Хеглер почти одно и то же. Одновременное желание вернуться к своим корням и полностью вырвать их с корнем порождает конфликт, который может быть разрешен только—


Четыре


КОГДА она спустилась вниз, ее родители уже закончили завтракать, а бабушка все еще спала. Бетти казалось, что семья всегда ела посменно. Все четверо редко оказывались за одним столом в одно и то же время.


В пакете оставалось полстакана апельсинового сока. Она налила его, выпила, стоя у холодильника, сполоснула стакан и поставила его в раковину. Она приготовила омлет, поджарила ломтик хлеба. Молока не было, но она не любила молоко первым делом с утра, а отец не разрешал ей пить кофе. Он никогда не объяснял своего несогласия, и однажды, когда она спросила его об этом, он разразился тирадой в адрес ее сестры Джуди. “Она любила пить кофе, - сказал он, - и курить сигареты, и бегать с мальчиками. Вавилонская шлюха отправилась в ад в своих коротких юбках. И посмотри на нее сейчас. Просто посмотри на нее сейчас. ”


Она съела яичницу с тостом и выпила стакан воды. Ее родители пили кофе и ссорились. Как обычно, было трудно сказать, из-за чего они ссорились. Казалось, что в споре нет особого смысла. Они вдвоем по очереди перечисляли знакомые списки недостатков друг друга.


“Дом нуждается в покраске, крыльцо никогда не починят, а двор весь в грязи ....”


“Женился на тебе, так и не узнав, что в придачу получу твою мать. Старушка с зубами в банке, а мыслями где-то на пшеничном поле .... ”


“У тебя была работа, и ты не можешь сохранить ни одну из них. Клянусь, мне следовало выйти замуж за Эрика Джозенханса. Прошло двадцать лет с той же компанией, и Сьюзен разъезжает на новеньком Камаро, и я не могу передать тебе, как много этот парень думал обо мне. Он боготворил меня, он никогда бы не связался со Сьюзен Харб, если бы я не видела его из-за пыли, такой слепой, какой я была в то время .... ”


“Как ты заботишься об этом доме. Купи себе посудомоечную машину, и ты будешь складывать в нее грязную посуду, а у тебя не хватит ума включить ее. Просто оставь их там, чтобы у тебя было еще одно место для хранения грязной посуды .... ”


“Мама всегда была высокого мнения об Эрике. И он был вежлив с ней .... ”


“Нет особого смысла содержать дом в чистоте, когда старая сука так воняет, как она это делает. Она может умереть завтра, и этот дом будет провонять ею следующие десять лет. Нет ни одного стула, на котором я мог бы посидеть без того, чтобы этот запах не исходил от меня, как от ядовитого газа. Я говорю тебе снова и снова, пусть она сидит в своем кресле и ни в чьем другом, но, несмотря на всю пользу, которую приносит то, что я говорю тебе одну чертову вещь ... ”


Все было как всегда, и она сидела там и слушала их, задаваясь вопросом, давали ли они себе труд слушать друг друга. В это было трудно поверить. Что бы ни сказал один из них, никогда не вызывало заметной реакции у другого. Они просто продолжали произносить свои реплики. Тембр их голосов никогда не менялся. Они говорили очень сдержанно, и все же их беседа, должно быть, имела для них больше смысла, чем вы могли бы предположить по монотонности, которой они ее вели.


Потому что это было не совсем бесцельно. Рано или поздно кто-нибудь из них упомянул бы свою сестру Джуди, и хотя все предшествующее могло быть проигнорировано, имя Джуди было мгновенно распознано как сигнал ко второму раунду боя.


И в этом раунде они всегда были более или менее на одной стороне, они вдвоем объединились против отсутствующей Джуди. Между нами все еще может быть определенная вражда —“Ты всегда был слишком строг с ней”. “Ты слишком часто позволял ей поступать по-своему, щадил розги и баловал ребенка.” Но это были отступления, которые ни одна из сторон никогда не позволяла отклонить разговор от его конечной цели, полного осуждения Джуди как порождения дьявола, и собирания сил для третьего и последнего раунда, который состоял из обсуждения недавнего поведения Бетти и анализа того, что она должна и не должна делать, чтобы не пойти по стопам своенравной Джуди.


“И вот это, Фрэнк”.


“О? А как же она? Не то чтобы я ожидал, что это принесет мне радость”.


Ее мать тяжело вздыхает. “Я просто не знаю о ней. Я все время говорю ей, чтобы она приходила сразу после школы домой —”


“Где ты была вчера, Бетти Мэри?”


Она снова объяснила, как занималась с Кэролин.


“Учусь?”


“Сегодня утром тест по испанскому”.


“А в чем проблема с тем, чтобы заниматься одному в своей комнате?”


“Будет лучше, если ты будешь заниматься с другим человеком. Вы по очереди, знаете, один из вас задает слова по-английски, а другой отвечает на них по-испански, и так они лучше запоминаются. Учительница сказала...


“Учитель сказал, что ты всегда училась в доме другой девушки?” Он покосился на нее, его глаза были маленькими и злыми. Он был спортсменом средней школы, размякшим, с большим животом и дряблыми плечами. Хотя он все еще был сильным. Однажды они с другом работали над Volkswagen, и у них не было домкрата для бампера, подходящего для маленькой машины, и Фрэнк Дайнхардт поднял заднюю часть и держал, пока его друг снимал одно колесо и надевал другое. Потом он два часа полностью восстанавливал дыхание, но это не отменяло того факта, что он в одиночку поднял один конец машины.


Он снова набросился на нее. “Еще кое-что”, - сказал он. “Ты могла бы больше помогать по дому. И ты могла бы заниматься сама, а эта Кэролин Фишер пусть занимается своей. Или вы двое занимаетесь чем-то большим, чем учеба?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Ты сама невинность, не так ли. Неважно, что я имею в виду. Школа заканчивается в три часа, сегодня ты будешь дома в двадцать минут третьего”.


“Я не могу”.


“Тогда в три тридцать, но—”


Фильм, Роберт Редфорд и Сибилл Шепард. “Я не могу”, - повторила она. “Я должна остаться после школы”.


“Зачем - все это?”


“Мистер Маккалох сказал, что я должна. У меня проблемы с алгеброй, и я могу провалить ее —”


“Со всеми этими занятиями, которыми вы с Кэролин Фишер занимаетесь?”


“— и он хотел, чтобы я осталась вчера для особой помощи, но я рассказала ему, что нам нужно готовиться к тесту по испанскому, и он сказал, что это может подождать день, если я пообещаю прийти сегодня, поэтому я сказала, что приду, и я не могу откладывать это на другой день, потому что —”


“Напомни, кто этот учитель?”


“Мистер Маккалох”, - сказала она.


“Алгебра”.


“Это верно”.


“Ты всегда был хорош в арифметике”.


“Алгебра - это другое. И это промежуточная алгебра, логарифмы и все такое, и это сложнее. Сложнее ”.


“Мистер Маккалох”.


“Это верно”.


“И он хочет, чтобы ты была там после урока. После того, как все остальные разойдутся по домам. Только ты и он в пустом классе ”.


Теперь она поняла свою ошибку. Почему она не могла сказать "Мисс Калвер", или "миссис Скирм", или "Мисс Татхилл", или даже придумать имя? Мистер Маккалох пришел на ум, потому что он был учителем, который, скорее всего, задержит ее после уроков, так как у нее были плохие результаты по алгебре, но она должна была понять, что было бы ошибкой упоминать какого-либо учителя-мужчину. Ее отец тоже высказал бы возражения учительнице, но он никогда бы не высказал их так категорично.


Он сказал: “Я знаю об этих стариках. Старые школьные учителя, и все думают, что они респектабельны, как Первый национальный банк, а потом они заставляют какую-то глупую маленькую девочку жить в одиночестве. Эти старики ”.


“Мистер Маккалох не старый”.


“О?”


“Ему около двадцати пяти”, - сказала она, а затем увидела, что от этого стало только хуже. “Или, может быть, тридцать. Но не настолько, чтобы ты назвал его старым”.


Ее мать и отец обменялись взглядами. Ее отец спросил: “Ты когда-нибудь раньше оставалась после школы с мисстер Маккаллох?”


“Нет”.


“Вы уверены, мисс?”


“Нет, я никогда этого не делал. Я—”


“Будь дома сегодня к половине четвертого. Слышишь?”


“Но я обещал—”


“Тогда ты нарушаешь это обещание, слышишь? Черт тебя побери, неужели у тебя нет здравого смысла, которым Бог наградил гусыню? Ты хочешь трахнуть такую пузатую шлюху, как твоя сестра Джуди? Вы хотите быть бродягой, которая должна уехать из города и никогда не возвращаться? Вы хотите для себя такое имя, мисс?


Да! Да, это именно то, чего я хочу. Чтобы ему понравилась Джуди. Убраться из этого места и никогда больше его не видеть, и никогда больше не смотреть на тебя, ни на кого из вас, ни на кого из людей в этом городе, уйти из этого раз и навсегда и никогда не возвращаться, да, это то, чего я хочу.


“Нет”, - сказала она.


“Будь дома к половине четвертого”.


“Хорошо”.


“Скажи этому учителю арифметики, чтобы он отправил домой записку, прежде чем я разрешу тебе остаться допоздна. Ты смотришь, как он меняет мелодию. Тем временем ты возвращаешься прямо домой и помогаешь своей матери по дому ”.


“Я приду”.


Тест по испанскому был легким. После урока она услышала, как несколько детей жаловались на то, как это было тяжело, и она ничего не могла понять. Ей стоило остановиться и подумать только над одним словом “опасно”, и даже тогда она почти сразу вспомнила, что это было “пелигрозо”. Другие слова она произнесла правильно, даже не задумываясь.


И, конечно, она не допустила орфографических ошибок. Многие другие ученики часто писали слова с ошибками в испанском, и она находила это непонятным. Любой может неправильно написать что-то по-английски, но испанский был настроен так, чтобы подобные ошибки были невозможны. Нужно было выучить несколько правил, и тогда все стало ясно; если ты слышал слово, ты мог произнести его по буквам, а если ты читал слово, ты всегда мог произнести его правильно, потому что правила работали без исключений. В ее учебнике было предложение: “Испанский - полностью орфографический язык”. Ей нравилось это слово “орфографический”, и ей нравилась концепция, которую оно воплощало.


Можно подумать, что все языки должны быть орфографическими. Это сделало бы жизнь намного проще для всех. Конечно, это лишило бы работы многих учителей правописания. И у тебя не могло бы быть орфографических пчел в стране с орфографическим языком.


Она представила, как пытается объяснить уроженке Мадрида правила правописания. “Но, сеньорита, они стоят там и по очереди произносят слова вслух? Son asnos!”


На других занятиях, когда она мечтала и писала свое имя в тетради, она много времени думала об испанском. Концепция написания bees ей очень понравилась, и она мысленно развила разговор о них. Она пыталась мысленно вести обе части разговора. Ее словарный запас был недостаточно велик, чтобы вместить все ее мысли по этому поводу, а глоссарий в конце ее испанского текста не смог заполнить все пробелы.


Забавно, что она была так хороша в одном предмете, так интересовалась им, и так плохо справлялась с другими и ей было скучно с ними. Ей даже нравилось, когда ее вызывали на урок испанского. Слова быстро приходили ей в голову, и нервозности, которая обычно была частью таких моментов, не было, когда она говорила по-испански. Возможно, потому, что она говорила на чужом языке, и поэтому казалось, что она говорит голосом другого человека.


Было интересно подумать об этих вещах. Это было интереснее, чем то, что говорилось на других ее уроках, и это было менее тревожно, чем думать о том, что она будет делать после школы.


Она хотела пойти на этот фильм.


Предположим, она сказала, что мистер Маккалох настоял. Он сказал ей, что ей грозит серьезная опасность завалить алгебру, и что у него не будет времени для нее позже на неделе, а час или два частных занятий могли бы прояснить все проблемы, которые у нее возникли, и—


Нет. Это не сработает. Чем настойчивее она приводила аргументы мистеру Маккалоху, тем больше ее отец убеждался, что у мистера Маккалоха были представления о ней, которые не имели ничего общего с уравнениями и логарифмами. И если она придаст этому достаточно значения, ее отец может даже решить встретиться лицом к лицу с мистером Маккалохом и потребовать объяснений, и если это произойдет, у нее будет выбор: признать свою ложь или нагло заявить об этом и надеяться, что он решит поговорить с мистером Маккалохом сразу после того, как починит крыльцо и покрасит дом, что обеспечит ей безопасность на следующие двадцать лет.


И даже если бы он поверил, что мистер Маккалох вынудил ее остаться, и даже если бы она нашла какой-нибудь способ убедить его, что ее учитель алгебры не представляет угрозы для ее девственности (намекнув, что мистер Маккалох неравнодушен к мальчикам или что-то в этом роде, но делая это осторожно, потому что это расстроило бы ее отца, узнав, что у нее есть какая-либо информация на подобные темы), он все равно был бы в ярости на нее за то, что она предпочла ослушаться отца, а не учителя.


Она обещала сразу отправиться домой.


Но она не могла пойти прямо домой. Она хотела посмотреть этот фильм.


Если она пошла в кино, то вряд ли сможет вернуться домой раньше шести часов. Фильм должен был начаться в половине четвертого — они всегда так делали, чтобы успевать за детьми из школы, — и с учетом предстоящих аттракционов и всего прочего это продолжалось бы часа два, не меньше, и к тому времени, когда она возвращалась домой, было бы шесть или около того. Может быть, она могла бы что-нибудь придумать, чтобы объяснить опоздание на два с половиной часа. Обычно это не было бы большой проблемой, но утренний разговор поставил точку.


Ей придется пойти домой. Фильм все еще будут показывать на следующий день, и тогда она сможет его посмотреть.


Но—


Когда прозвенел последний звонок, она задержалась у своего шкафчика, намеренно оттягивая неизбежное. Наконец она вышла из парадной двери и спустилась по ступенькам. Солнце было таким же ярким, как и вчера, небо таким же ясным и безоблачным.


Когда она подходила к парадной аллее, к тротуару подъехала машина рядом с двумя девушками, которые стояли и разговаривали. Она узнала их — обе выпускницы. Машина была не из тех, что она раньше замечала в городе. Это был очень самобытный Oldsmobile Toronado с кузовом, выкрашенным в необычный синий оттенок, и сверкающим белым виниловым верхом. Она не могла видеть лица водителя, но видела, как он перегнулся через переднее сиденье и что-то сказал двум старшеклассницам.


Она увидела, как они переглянулись и захихикали, и одна из них что-то сказала, и водитель что-то сказал в ответ, и они снова захихикали, и одна из девушек покачала головой. Водитель выпрямился за рулем, и машина тронулась с места.


Она проследила за этим взглядом, думая, что могла бы сочинить целую историю о машине и человеке за рулем. Она смотрела, как машина несколько раз замедляла ход, наконец остановившись примерно в сотне ярдов дальше по улице. Через несколько секунд дверь со стороны пассажира открылась, и внутрь села девушка. Она была слишком далеко, чтобы Бетти могла ее узнать.


Она продолжала смотреть, как машина исчезает из виду.


Техасские номерные знаки. Всю дорогу из Техаса эта машина проезжала мимо, и девушка, возвращавшаяся домой из школы, привлекла внимание водителя, и теперь они ехали вместе. Он уведет ее, займется с ней любовью, и они больше никогда не увидят друг друга. Или он отвезет ее домой в Техас, чтобы познакомить со своими родителями, остановившись по пути у мирового судьи, чтобы жениться на ней, и он представит ее своим матери и отцу, и они обнимут ее и поприветствуют в семье, и—


И девушки, которые хихикали и качали головами, приняли бы решение, которое навсегда изменило бы их жизни, и никогда не узнали бы, что они упустили.


Внезапно она поняла, что домой не пойдет. Она собиралась посмотреть этот фильм.


Она быстро пошла в театр. В будние дни там никогда не было многолюдно. Она могла бы сидеть в окружении пустых кресел, совершенно не подозревая о дюжине или около того других людей, которые будут в зале, полностью погруженная в сам фильм.


А потом она выходила из кинотеатра, когда фильм заканчивался, если только он не был достаточно хорош, чтобы оправдать повторный показ. В любом случае, рано или поздно она ушла бы из театра, а затем отправилась бы прямо на автобусную станцию и купила билет так далеко, как только могла себе позволить. Ей не понадобился бы обратный билет, потому что она бы не вернулась. Никогда.


За исключением того, что она бы этого не сделала. Она знала это задолго до того, как пришла в театр. Она бы захотела, и было забавно думать об этом и планировать, но она не смогла бы этого сделать. Вместо этого она съедала коробку попкорна и, может быть, пару шоколадных батончиков и кока-колу, смотрела один показ фильма и шла прямо домой.


К тому времени она бы придумала историю. Если бы дома была только ее мать, у нее, возможно, был бы шанс. Если бы там был ее отец, что ж, у нее были бы неприятности.


Она купила билет и вошла внутрь.


ТЕПЕРЬ, когда я живу с ними по соседству, конечно, это странное чувство. Что-то подобное случается, и ты оглядываешься назад и пытаешься увидеть все причины, почему это могли быть они, а не кто-то другой.


Я часто его видел, потому что он проводил много времени на улице, ремонтируя свои машины. Иногда я мог бы выпить с ним пива, чтобы быть общительным. Просто мужчина, такой же, как все остальные, насколько я мог видеть.


Она почти все время держалась особняком, но и он тоже, за исключением того, что чаще бывал на улице. Что касается дочери, я припоминаю, что видела, как она ходила в школу и обратно, но, кроме этого, у меня не сложилось о ней никакого реального впечатления.


Другая дочь, она умерла до того, как мы переехали сюда. Мы жили на Монро-авеню еще три года назад. Никогда не знал, что у нас была еще одна дочь.


Ты ищешь причины и мог бы их придумать, но, как бы там ни было, они не ближе, чем дикие догадки. Насколько я знал, они были такими же людьми, как и все остальные в квартале. Я бы сказал, что это хорошие люди, но с таким же успехом они могли быть плохими людьми, и я бы вряд ли заметил разницу.


Родственники моей жены религиозны, и у них на все найдется объяснение, но для меня это как если бы в одного человека ударила молния, а в того, кто стоит рядом с ним, нет, и ты тратишь свое время, выясняя это.


Пять


В то утро он проснулся очень резко. Незадолго до пробуждения он почувствовал, что видел сон, но ничего из него не помнил. Он быстро встал с постели, принял душ, побрился, причесался. Он упаковывал дорожную сумку, когда тошнота ударила его как кулаком.


Сначала он боролся с этим, но недолго; он понял бесполезность этого курса. Он заставил себя выпить воды, и его вырвало. Он выпил второй стакан воды и прислонился к бежевой раковине, пока не убедился, что вода не остынет. Затем он бросил "Бенни" и закончил собирать вещи.


На улице хорошая погода и воздух свежий, чистый. Ему захотелось побегать. В четырнадцать лет он попробовался в школьную команду по бегу по пересеченной местности. Сначала ему это нравилось — спортивные штаны, кроссовки, маленькие белые хлопчатобумажные шорты и футболка, бегать час или два по красным грунтовым дорожкам, соревнуясь не только с мальчиками, с которыми бегал, но и с самим собой. И приятная боль после, усталость, которая выходила за пределы мышц и проникала в кости. Зверский аппетит к ужину в те дни, когда он тренировался. Глубокий сон, в который он так легко проваливался в такие ночи.


Он не попал в команду. Ты никогда не попадал, не в первый год.


Пятеро мальчиков баллотировались в школу, и он был примерно восьмым в списке, и наверняка будет выбран следующей осенью.


Весной он вышел на легкую атлетику, но это было уже не то. В его школе даже не пробежали милю. Самым длинным забегом был 880-й, полмили, и у него не было реальной скорости на коротких дистанциях. Сами тренировки ему наскучили. Они не растягивали тебя, как бег на длинные дистанции. Вместо этого ты просто делал одну и ту же глупость снова и снова, сражаясь с часами, а не с расстоянием. Он бросил все это через пару недель.


А когда пришла осень, он был занят другими делами и даже не появился на первой тренировке, и на этом все закончилось. Позже в том же году он бросил школу и больше туда не вернулся, а к следующей осени он даже больше не жил в том городе.


Но он все равно время от времени подумывал о пробежке. Он мог ехать в машине и проезжать мимо группы бегунов, растянувшихся вдоль обочины дороги, и ощущение той ранней осени вспыхивало с новой силой. Иногда ему хотелось подбодрить этих бегунов, иногда он завидовал им, а иногда задавался вопросом, какого черта человеку хочется бегать, когда он может ездить верхом.


В чемодане Уокера П. Ферриса не было отличных бонанцев. Из одежды подошли только носки, и у него не было сильного желания надевать носки другого мужчины. Он нашел две пары запонок, которые, возможно, стоило бы заложить, хотя он сомневался в этом, и флакон лосьона после бритья, который, как он обнаружил, предпочитал лосьону своей собственной марки. Он подумал о том, чтобы выбросить одежду, но решил, что на данный момент будет проще оставить ее в багажнике.


Перед тем, как уехать, он взял из номера мотеля два полотенца и намочил одно из них в раковине. Проехав милю вниз по дороге, он свернул на обочину и быстро вымыл и высушил машину. Он бросил полотенца в щетку и уехал.


На север, через Вайноку, Хоуптон и Алву, и через


Линия Канзаса. Остановка на завтрак сразу за границей штата, гамбургер, домашняя картошка фри и чашка кофе с тремя пакетиками сахара. Еда была жирной, и в воздухе витал запах многолетнего жаренья, но на этот раз он не возражал. Иногда возражал, а иногда нет.


Когда он выходил из закусочной, парень и девушка любовались его машиной. Он вспомнил, как ударил парня и уехал с девушкой, представил, как она напугана, но в то же время взволнована, сидит рядом с ним, ее глаза бегают по сторонам, как у маленького кролика, в то время как он просто продолжал вести машину и не сказал ни слова. Картинка понравилась, и его рука непроизвольно потянулась к заднему карману. Затем девушка слегка повернулась, и он увидел, что у нее кривые зубы и прыщавый подбородок.


Он подошел к машине и открыл дверцу. Девушка улыбнулась ему через капот. Он улыбнулся в ответ, затем одарил такой же улыбкой ее парня, сделал большой глоток воды, одетый в забрызганные краской джинсы и с домашней прической.


Парень сказал: “Какая-то машина”.


“Это приведет меня туда, куда я направляюсь”.


“Из Техаса?”


“Галвестон. Ну, недалеко от Галвестона”.


“Далеко от дома”.


“Предстоит долгий путь”.


“Куда ты направляешься?”


“О, много мест”. Он сел в машину, и парень обошел ее и встал у окна, прежде чем он успел застегнуть молнию.


“Это малыш с передним приводом? Как тебе это нравится?”


“Это должно быть в каждой машине”.


“Это правда?”


Он кивнул, нажал кнопку, чтобы поднять окно. Парень говорил что-то еще, но притворился, что не слышит. Он еще раз улыбнулся им двоим и вернулся на дорогу.


Девушка не сказала ни слова. Он подумал: Жаль, что ты не была немного красивее, леди. Мы могли бы прокатиться, только вдвоем.


На север, через бескомпромиссную равнину Канзаса. Медисин Лодж, Пратт. У Грейт-Бенд он пересек реку Арканзас. Немного дальше он пересек Смоки-Хилл. Движение было слабым, и вести машину было приятно, она без усилий ехала по прямой и ровной дороге. Бесконечные хлебные поля, перемежающиеся маленькими городками, в которые ты въезжал и выезжал, не замечая их названий.


Космос. Бесконечное пространство. Если бы у тебя были достаточно хорошие глаза, ты мог бы видеть до конца света.


Короткие пит-стопы на обочинах дорог у черта на куличках. Шоссе пересекала бы гравийная дорога, и кто-нибудь открыл бы заправку на одном углу, а кто-то другой - закусочную на одном из других углов или, может быть, универсальный магазин. Быстрые остановки, чтобы заправиться, выпить кока-колы, съесть завернутые в целлофан крекеры, намазанные арахисовым маслом и сыром. Затем снова в машину, снова в путь и снова на север.


Рассел. Лурэй. Осборн. Придорожные знаки кричат ему, советуя посетить государственный парк округа Джуэлл, остановиться в мотеле "Приют путника", выпить "Доктора Пеппера", приготовиться к встрече со своим Богом. Ешь, пей, сходи, купи, останься, посмотри—


Знаки продолжали превращаться в голоса. Люди не оставляли тебя в покое. Ты сел в машину, закрыл окна, откинулся на спинку сиденья и поехал, а им все еще приходилось кричать на тебя. Сделай это, купи то. Конечно, ты мог бы отключить вывески так же, как отключил разговоры, ты мог бы позволить им проходить прямо через твои глаза и выходить из твоего затылка.


Смит-центр, и 281-й присоединился к 36-му и направился на восток. Шоссе 36 было лучше, но оно уводило его на восток, и примерно через семь миль 281-й снова свернул на север. Он чуть не пропустил поворот; отключая знаки, он также отключил дорожный знак. Он крутанул руль, подрезал грузовик с прицепом и был вознагражден звуковым сигналом.


Еще несколько миль, и он был за пределами Канзаса. Знак сказал ему, что Небраска приветствует осторожных водителей.


Через реку Республиканец и вверх по Ред Клауд, Каулз и Блу Хилл. Между Эйром и Блу Хилл из кустов на дорогу перед ним выскочил заяц. Он свернул, чтобы пропустить его, но кролик прыгнул не в ту сторону и сильно отскочил от левого переднего крыла.


Он резко затормозил и дал задний ход. Он нашел кролика в нескольких ярдах от дороги. Животное не было ни в синяках, ни в крови, и единственное, что с ним было не так, это то, что оно было мертво. Он поднял мягкую тушу и подержал ее мгновение, затем очень осторожно опустил в придорожный кустарник и вырвал пригоршни травы и сорняков, чтобы прикрыть ее. Слезы навернулись у него на глаза, и он почувствовал, как на него накатывает волна головокружения. Он закрыл глаза, сжал руки в кулаки и делал глубокие вдохи, пока все не пришло в норму.


Он вернулся в машину и просто посидел там несколько минут. Он открыл бардачок и достал пистолет. Он несколько раз провернул барабан. Затем он положил пистолет обратно, снова запер бардачок и поехал дальше.


Поля пшеницы и сорго. Обширные открытые равнины, на которых нет деревьев, кроме тех, что растут вокруг фермерских домов или вдоль улиц немногих городов. Такие города, как Гастингс и Донифан, а затем река Норт-Платт и, наконец, городок под названием Гранд-Айленд.


Он время от времени думал о девушке с кривыми зубами. Ее лицо постоянно смешивалось с лицом мертвого кролика. Это было нечто большее, решил он, чем очевидное сходство зубов. В девушке было что-то кроличье, хотя в то время он не распознал этого как такового.


Он не часто думал о девушках. Те, которых он знал, всегда разочаровывали его, хотя было трудно сказать, как и почему они не оправдали его ожиданий. Он не знал точно, каковы были эти ожидания.


Однако он знал, что когда-нибудь найдется девушка, которая подойдет ему. Такая девушка существовала. Он был уверен в этом, и так же уверен, что их пути пересекутся, когда придет время. Он не торопился, чтобы это произошло. Как и все остальное, она придет, когда придет время, не до и не после. Вещи всегда приходят, когда им пора приходить. Например, машина.


Иногда по ночам, когда бодрящий эффект проходил, а бодрящий только начинал действовать, он пел песни о любви, которые сам спонтанно сочинил, как слова, так и музыку. Он не пытался удержать эти песни. Иногда, тихонько напевая себе под нос, он узнавал фрагмент мелодии или цепочку слов, которые использовал раньше, в одной или дюжине более ранних песен. Но он никогда не утруждал себя тем, чтобы отшлифовать текст или придать законченную форму мелодической линии, потому что ему было недостаточно интересно.


Гранд-Айленд. Он колесил по городу, гадая, откуда, черт возьми, взялось это название. Они называли его Гранд-Айленд, и, насколько он мог разобрать, это тоже было не так. Мукомольные заводы, консервные заводы, упаковочные фабрики. Скотные дворы, видимые на расстоянии нескольких кварталов, и дома, построенные невероятно близко к ним. Он удивлялся, как человек может жить так близко к скотному двору, как он может дышать этой вонью день за днем.


Было начало дня, но он знал, что на сегодня с него хватит вождения. Этот кролик его беспокоил. С тех пор как он врезался в него, он ехал медленно и тормозил в сумерках.


И был тот другой кролик, которого он никак не мог выкинуть из головы.


Кривые зубы, прыщи и выражение ее лица, которое почти ничего не значило для него. Так что, если он все еще продолжал думать о ней, это означало, что ему пора завести себе девушку.


Он нашел мотель, снял комнату. Он снова принял душ и сменил носки и нижнее белье. Он колесил по городу, пока не нашел главную деловую улицу города, которую было не так уж трудно найти. Он немного погулял, выпил кока-колы и съел кусок яблочного пирога в закусочной "Файв-энд-дайм", купил пару ботинок и две пары носков в магазине Florsheim, две рубашки, брюки и спортивную куртку двойной вязки в клетку в магазине Kleinhans Menswear. Он израсходовал кучу наличных старины Уокера, но теперь, когда у него был чемодан этого человека, имело смысл только взять что-нибудь, чтобы положить в него.


Он еще немного поехал за рулем. Около половины третьего он проехал мимо средней школы. Он решил снова проехать мимо нее пятнадцать минут спустя, но по-прежнему не увидел никаких признаков активности. Он снова заехал сразу после окончания школы и проехал один раз вокруг квартала, быстро изучая девушек и позволяя своему разуму поиграть с позициями и вступительными репликами. В следующий раз он притормозил, остановился рядом с двумя девушками, которые стояли и разговаривали, нажал кнопку, чтобы опустить стекло.


У одного были темно-каштановые волосы; у другого волосы были лишь на тон светлее его собственных. Брюнетка была красивее из них двоих. На ней была юбка в черно-белую клетку и светло-зеленый свитер. На ее скулах и переносице были веснушки. Другая девушка была одета в темно-зеленую юбку и белую блузку. Ее груди были нереально острыми. Ее лицо было кислым; вы уже могли видеть женщину, которой она станет, страдающую диспепсией из-за мелких травм, которые жизнь продолжала наносить ей, всегда горько смиряющуюся с постоянной неудовлетворенностью.


Брюнетке он сказал: “Что такая девушка, как ты, делает на улице в такой прекрасный день, как этот? Тебе следовало бы провести день взаперти в машине с кондиционером”.


Они посмотрели друг на друга и захихикали. Брюнетка сказала: “Ты не местный, не так ли?”


“Техас. Но я сейчас где-то здесь, так что это твой счастливый день”.


“Ты действительно высокого мнения о себе”.


“Итак, почему я должен идти против течения общественного мнения?”


Они снова захихикали. Это был не самый любимый звук в мире.


“Запрыгивай”, - сказал он. “Мы покатаемся”.


“Мы оба?”


“Только к тебе. В этой машине могут разместиться только двое”.


“Я не могу вот так просто оставить Диану”.


“Конечно, ты мог бы. Диана уже большая девочка”.


“Ты мог бы подбросить меня до дома”, - предложила Диана.


Брюнетка подумала об этом, затем покачала головой. У него было чувство, что он мог бы уговорить ее на это без особых проблем, но у него также было чувство, что она не стоит таких хлопот. Девушки всегда разочаровывали его, и он ожидал этого, но она разочаровала его, даже не сев в машину.


“Как хочешь, - сказал он, - но ты никогда не узнаешь, чего лишаешься”.


Он поднял стекло, прежде чем она успела ответить, и медленно поехал дальше по улице. Время от времени он останавливался, чтобы проверить, что есть в наличии. Многие мальчики и девочки, мимо которых он проходил, обратили большое внимание на машину.


Он снова не опускал стекло, пока машина не поравнялась со стройной блондинкой с охапкой книг. Она не смотрела на него, но когда он остановил машину, она остановилась, и когда он наклонился к ней через сиденье, она повернулась к нему лицом.


Он сказал: “Я хотел бы знать, не могли бы вы дать мне несколько указаний”.


“Куда?”


“Ну, кого я ищу, так это симпатичную блондинку, которая хочет прокатиться”.


Она улыбнулась и стала еще красивее. Голубые глаза, хорошая чистая кожа и то, что выглядело как хорошее тело. Он мог сказать, что у нее красивые ноги и задница — на ней были джинсы цвета ржавчины, которые идеально сидели в них. Ее белая блузка была слишком просторного покроя, чтобы он мог разглядеть ее грудь.


“Я не думаю, что у тебя возникнут большие проблемы с поиском того, что ты ищешь”, - сказала она. “Не с этой машиной и этой линией”.


“Может быть, я уже нашел то, что искал”.


“Может быть, у меня есть парень”.


“Это меня нисколько не удивило бы. У такой девушки, как ты, их должно быть много”.


“Только один. Постоянный парень”.


“У меня дома есть старый гончий пес. Думаю, он такой же преданный, как твой парень, но это не значит, что я позволяю ему указывать мне, куда идти и с кем”.


“Просто прокатиться”.


“Мне кажется, это все, что я предложил”.


“Ну—”


Он открыл дверь. Она села и закрыла ее, и у них зажужжал сигнал пристегнуться. У нее были небольшие проблемы с пристегиванием ремня, но он позволил ей разобраться с этим самой.


Она сказала: “Он убьет меня, если узнает. Что ж, ему не помешает небольшая встряска”. Она прикурила сигарету от прикуривателя на приборной панели. “Кстати, где ты держишь свою гончую собаку?”


“Спит в изножье моей кровати”.


“Я имею в виду, где ты живешь, глупышка”.


“Техас. Просто маленький городок под названием Хьюстон”.


“О, один из тех богатых техасцев”.


“Только не я”.


“О, конечно. У многих бедных мальчиков есть такие машины”.


“Они бы так и сделали, если бы у них были богатые папочки”.


“Твой отец богат? Держу пари, у него на заднем дворе шесть нефтяных скважин”.


“Не на нашем заднем дворе, но несколько больше шести". Я не думаю, что ты когда-нибудь слышал о Westfield Oil Company?”


Она была так явно впечатлена, что он подумал, может быть, она когда-нибудь слышала о нефтяной компании "Вестфилд". Сам он никогда не слышал, но это не обязательно означало, что такой не было.


“И он ...Это владелец? Это его компания?”


“Престон Феррис, президент. Так написано на двери его кабинета”.


“И тебя зовут—”


“Уокер П. Феррис”.


“Для чего П?”


“Чтобы Ходунки не врезались в Обозрение ". Нет, это расшифровывается как "Престон". На самом деле моего папу зовут Джордж Престон Феррис, но он не использует "Джордж". Это старая семейная фамилия, Престон.”


“Меня зовут Эмили. Эмили Морган”.


“Какое красивое имя”.


“Хотя это так обыденно”. Она внезапно рассмеялась, и он спросил ее, что в этом смешного. “О, я тут подумал. Моего постоянного зовут Штулдрайер. Don Stuhldreier. Если бы, о, если бы мы поженились, меня звали бы Эмили Штулдрайер.”


“Это было бы не так уж и заурядно”.


“Дело в том, что я не знаю, хочу ли я, чтобы меня звали Эмили Штулдрайер. Emily Morgan Stuhldreier. Но ожидать, что мужчина пойдет и изменит свое имя из—за тебя ...


Они продолжали разговаривать, но, хотя он продолжал свою часть разговора, он перестал обращать на это внимание. Он знал, что она уже начала размышлять о том, как Эмили повела себя с Феррисом. Но не вслух. Вместо этого она рассказывала ему, чем зарабатывал на жизнь ее отец — к сожалению, на заднем дворе мистера Моргана не было нефтяных скважин — и какую забавную вещь сказал тем утром один из ее учителей, и другие обрывки информации, к которым у него не было глубокого и постоянного интереса. Без сомнения, она была популярна, и ее друзья считали ее хорошей собеседницей. Ему бы больше понравился ее разговор, если бы его было поменьше.


Она спросила: “Кстати, куда мы идем?”


“Я не знаю. Просто катаюсь по окрестностям, любуюсь пейзажем”.


“Ты поворачиваешь налево сразу за следующим домом, а потом направо примерно в двух милях отсюда, и там действительно красивая дорога. Там тихо и, знаешь, уединенно”.


После того, как они повернули направо, она спросила его, что привело его в Небраску.


“Мой папа хотел, чтобы я посмотрел кое-какую недвижимость в Оклахоме”, - сказал он. “Потом я собирался вернуться домой и решил, что хочу побыть один и немного подумать”.


“По какому-нибудь конкретному поводу?”


“О, насчет того, чтобы остепениться”.


“Ты молод для этого, не так ли? Сколько тебе лет?”


“Двадцать четыре”.


“Я бы сказал, самое большее, двадцать два. Это все еще молодо”.


“Ну, мой папа был болен. Думаю, он хотел бы, чтобы я устроилась, прежде чем он уедет. Был бы не против увидеть, как родится внук, если уж на то пошло”.


“О, мне жаль, что он болен”.


“Он замечательный человек”.


“Могу себе представить. Дома, в Хьюстоне, есть ...девушка?”


“Только не для меня этого нет”.


Она чудесным образом замолчала. Они проехали мимо белого фермерского дома, расположенного недалеко от дороги на небольшом возвышении. Черно-белая корова была привязана к дубу во дворе. На гравийной подъездной дорожке копошилось с полдюжины цыплят. Он проехал еще четверть мили и заглушил двигатель. Она изобразила лишь тень улыбки, когда машина остановилась.


Она сказала: “Ну что ж, мистер Уокер Престон Феррис”.


Он не мог вспомнить ее имени. “Ну”, - сказал он.


Он отстегнул ремень безопасности. “ У меня с этим проблемы, ” сказала она, и он наклонился и отстегнул ее ремень. Он почувствовал ее теплое дыхание у своего уха. Он начал выпрямляться, их глаза встретились, и он поцеловал ее.


Он почувствовал вкус сигареты у нее во рту, но продолжал целовать ее. Ее дыхание участилось. Он положил руку ей на грудь и потрогал ее. Ее грудь оказалась больше, чем он думал. Она приятно заполнила его ладонь. Она ответила на его прикосновения, затем вздохнула и откинулась на спинку стула.


Она сказала: “О боже”.


Он потянулся к ней. Она секунду колебалась, затем позволила ему заключить себя в объятия.


Она была глупой и слишком много болтала, и ему не нравился запах ее сигареты, но она подойдет. Он поцеловал ее и почувствовал, что отвечает ей, и знал, что она подойдет. Он положил руку ей между бедер и погладил промежность на джинсах. “ Ты ужасно быстрая, ” сказала она, но это было все, что она сказала, и она не сопротивлялась.


Когда он начал расстегивать ее блузку, она быстро отстранилась и снова застегнула две верхние пуговицы. “Кто-нибудь может нас увидеть. Сейчас средь бела дня. Ночью все было бы по-другому”.


“Вокруг никого нет”.


“Время от времени мимо проезжают машины. Давай я тебя трахну, все будет хорошо”.


Ее рука лежала у него на коленях, пальцы быстро и уверенно справлялись с пуговицей и молнией. Она вытащила его и подержала в своих руках.


“Вот увидишь”, - сказала она. “Тебе это понравится”. И ее руки умело задвигались.


Желание умерло, как подкошенный бык. Он почувствовал, как оно уходит, почувствовал, что смягчается, и красное пламя заплясало в глубине его мозга. Он хотел убить ее.


Он взял ее за плечи и сильно толкнул. Она отшатнулась назад и ударилась головой об окно. У нее отвисла челюсть.


“Убирайся”, - сказал он.


“Я думал, тебе это понравится”.


“Убирайся”.


“Если я сделал что-то не так, прости меня. Я думал, тебе это понравится. Большинство парней —”


“Вылезай из машины”.


“Послушай, я извинилась”. Она осторожно придвинулась к нему. “Ты мне действительно нравишься, Уокер. Я сделаю все, что ты захочешь. Ты можешь снять с меня одежду, если хочешь. Я знаю место, куда мы могли бы пойти.”


“Вышел”.


“Или я отсосу тебе, если хочешь. Я никогда этого не делаю, но я сделаю это для тебя, если хочешь”. Ее рука потянулась к нему, и он сильно ударил ее по лицу.


Она поднесла руку к лицу. Тихо она сказала: “У тебя не было причин бить меня”.


“Ты глупая маленькая шлюха. Вылезай из машины”.


“Ты можешь отвезти меня обратно. Можешь оставить меня там, где подобрал. Это не имеет значения”.


“Я никуда тебя не повезу”.


Она уставилась на него. “ Ты с ума сошел? Ты знаешь, сколько миль...


Он взял ее за горло большим и указательным пальцами правой руки. Он сказал: “Я мог бы убить тебя. Ты этого хочешь?”


Она, должно быть, прочитала это в его глазах, должно быть, внезапно поняла, что он говорил буквальную правду, что он очень легко мог убить ее. Потому что ее лицо изменилось, и в ее голубых глазах появился настоящий страх. Она не сводила с него глаз и потянулась к дверной ручке позади себя, нащупывая ее, пока не нашла. Когда дверь позади нее открылась, он толкнул ее, и она вывалилась из машины.


“Ты ублюдок!”


Он протянул руку и закрыл дверь.


“Ты гребаный ублюдок! Ты грязный сукин сын!”


Он представил себе сцену: опускает окно и наклоняется с пистолетом в руке, и ее глаза расширяются от ужаса, когда в поле зрения появляется пистолет, ее проклятия обрываются страхом. И она отступала, не сводя глаз с пистолета, а он ждал, пока она повернется и начнет шутить, и тогда большой пистолет дергался в его руке, и она подкашивалась и падала.


“Ублюдок! Грязный хуесос!”


Он нажал кнопку на бардачке, затем вспомнил, что тот заперт. Вместо этого он повернул ключ в замке зажигания и выехал на дорогу.


Он продолжал ехать, пока не нашел подъездную дорожку, на которой можно было развернуться, затем помчался обратно к ней. К тому времени, как он догнал ее, она была на полпути к фермерскому дому. Она шла неловко, как будто повредила ногу, когда он вышвырнул ее из машины.


Он притормозил. Она обернулась, и он посигналил ей и вдавил педаль газа в пол. Шины взметнули брызги гравия. В зеркале он увидел, как она погрозила ему кулаком. Он откинул голову назад и рассмеялся.


Он поехал обратно в город, немного покружил, время от времени притормаживая, когда видел одиноко идущую девушку. Ни одна из них не привлекла его настолько, чтобы заставить остановить машину.


В аптеке он выпил немного кока-колы. Как только он допил ее, то спросил, где мужской туалет. Официантка указала ему направление. Он спустился вниз и пошел по длинному проходу, заставленному картонными коробками с обеих сторон. Это потребовало больших усилий, но ему удалось справиться с тошнотой, пока он не оказался в туалете. После этого он тщательно прополоскал рот, вернулся наверх и съел тарелку клубничного мороженого. Официантка, худощавая женщина с обручальным кольцом, слегка пофлиртовала с ним. Он не поддержал ее в этом. Он съел несколько ложек своего мороженого, запил "бенни" стаканом газированной воды и ушел.


В пять двадцать он подъезжал к театру "Орфеум", как раз когда заканчивался спектакль. К тому времени он перестал искать девушку. Но он увидел девушку, выходящую из кинотеатра с сумкой для книг через плечо и особым выражением лица, которое он, казалось, запомнил, хотя никогда не видел его раньше.


Без малейших колебаний он остановил машину у обочины и опустил стекло.


“Я МОГ бы рассказать тебе то, чего никто не знает. Никто в мире”.


“Что?”


“Но если ты когда—нибудь кому-нибудь расскажешь...”


“Я не приду”.


“Я имею в виду, что я бы вот-вот умерла”.


“Я никому не скажу”.


“Если бы ты когда—нибудь пришел...”


“Да ладно, Эмили. Разве я не рассказывал тебе, что случилось с Кенни?”


“Это намного больше, чем все, что когда-либо происходило с Кеннетом Фурманом, поверь мне. Я не должен никому рассказывать, даже тебе”.


“Ну, тогда забудь об этом. Если это так важно”.


“Так оно и есть. Большое дело”.


“Послушай, либо скажи мне, либо не говори”.


“Я просто не знаю”.


“Если ты не хочешь—”


“О, я хочу. Конечно, я хочу. Ты обещаешь, что никогда ничего не скажешь?”


“Я уже сказал —”


“Я просто так напугана. Хорошо, я собираюсь рассказать тебе. Я была с ним в машине”.


“Кто?”


“Ты знаешь, кто. Он. Джимми Джон Холл”.


“Ты шутишь”.


“Я не шучу. Он проехал мимо школы, остановил машину, и я села в нее”.


“Я знаю, что он пытался уговорить Дайан Бишоп и Патти Страйкер прокатиться. Ты не можешь поговорить ни с одной из них, не услышав всего об этом. Но они не хотели ехать, и тогда он уехал.”


“Нет, он этого не делал. Он проехал по улице и остановился передо мной. Слава Богу, никто не видел. Если Дон узнает, он убьет меня. Или если узнает мой отец. Боже, если ты когда—нибудь кому-нибудь расскажешь...


“Я сказал, что не буду. Что случилось? Боже мой, я не могу в это поверить. Ты действительно села в машину? Каким он был?”


“Очень симпатичный. Очень приятный, понимаешь? Красиво одетый, и в нем было что-то по-настоящему классное”.


“Боже, Эмили. Зачем ты вошла?”


“Ну, я не знаю. День был жаркий, и мне не хотелось идти пешком”.


“Ты действительно дикий”.


“Ну, я не знала, кто он такой. Или на что он был похож, или что-то в этом роде”.


“Что случилось?”


“Он сел за руль. А потом выехал из города”.


“Тебе было страшно?”


“Конечно, был. Потому что у меня появилось предчувствие, если ты понимаешь, что я имею в виду”.


“Что он собирался что-то предпринять?”


“Более того. Он был странным”.


“Расскажи мне об этом. Что он сказал? Как он себя вел?”


“О, я точно не знаю. Он просто был странным. У меня такое чувство, что, не знаю, что я не смогла бы остановить его, если бы он попытался что-то сделать”.


“Что ты сделал? Ты, должно быть, был до смерти напуган”.


“Был. Что я сделал, так это обманул его. Я заставил его остановить машину, притворившись, что готов сотрудничать, если ты понимаешь, что я имею в виду. Затем, в ту минуту, когда машина остановилась, я распахнул дверь и побежал, спасая свою жизнь. Я просто бежал как сумасшедший через поле ”.


“Он пришел за тобой?”


“Он начал. И я знал, что он убьет меня, если поймает. Я просто знал это ”.


“Боже!”


“Но я продолжал бежать, а когда наконец оглянулся, машины уже не было. Думаю, ему не хотелось бежать по полю в жаркий день. Может быть, он боялся испачкать одежду или что-то в этом роде.”


“Если он поймает тебя—”


“Если бы он поймал меня, меня бы здесь сегодня не было”.


“О, Боже мой. Как ты добрался домой?”


“Меня подвез фермер. Я почти боялся садиться в его грузовик, я боялся садиться в чью-либо машину или пикап, но я не мог всю дорогу домой идти пешком. Я возвращался в город, держась одной рукой за дверную ручку, поверь мне.”


“И никто не знает? Ты никому не рассказывал?”


“Ни единой живой душе. Сначала я не знал, что мне есть о чем рассказать. А потом, когда я узнал, я был просто в ужасе. Я все еще боюсь, если хочешь знать ”.


“Я верю в это”.


“Я просыпаюсь посреди ночи, мне хочется кричать. Я все еще вижу, как он выходит из машины вслед за мной ”.


“Тебе повезло”.


“Ты это сказал. Когда я думаю о том, что могло случиться. Послушай, ты ведь никому не расскажешь, правда?”


“Никогда”.


Шесть


Сначала она не поверила, что это происходит наяву.


Фильм полностью окутал ее. Это была история обреченной юной любви, и в конце, когда она наблюдала за смертью Роберта Редфорда, а затем увидела, как Сибилл Шепард волшебным образом превратилась из девочки в женщину, когда свет померк в ее глазах, она была слишком глубоко вовлечена в увиденное, чтобы плакать. В тот момент она была частью фильма, и она все еще была глубоко внутри фильма, когда выходила из кинотеатра.


А потом, невероятно, эта машина ждала ее у обочины. Синий "Торонадо" с белым виниловым верхом, с опущенным стеклом, водитель наклонился к ней, его глаза были полны жизни и внимания к ней. Фильм был настолько реальным, что она могла только предположить, что это продолжение кинореальности, что на самом деле этого вообще не происходило.


Она ждала, что он что-нибудь скажет. Когда он промолчал, она открыла дверцу и села рядом с ним. Она закрыла дверцу и пристегнула ремень безопасности, и он включил передачу.


Она сказала: “Я видела тебя два часа назад. Перед старшей школой. Ты поговорил с двумя девочками, проехал квартал, и в твою машину села другая девушка”.


“Я тебя не видел”.


“Нет. Я был на полпути к лестнице. Я действительно не видел тебя. Только машину”.


“Если бы я увидел тебя тогда —”


“Меня зовут Бетти. Deinhardt.”


“Джимми Джон Холл”.


“Это Джимми или Джимми Джон? Так тебя называют”.


“Не знаю, называли ли меня как-нибудь люди. Я не разговариваю с людьми. Джимми Джон”.


“Джимми Джон”.


“Хочешь кока-колы или еще чего-нибудь? Я не знаю этого города. Назови место, и мы поедем туда”.


“Куда я должен пойти, так это домой. Сколько сейчас, половина шестого? Я должен был быть дома два часа назад. Но я хотел посмотреть этот фильм. Я мог бы подождать и посмотреть его завтра. Я подумал об этом, а потом, не знаю, не захотел ждать. Я не люблю чего-то ждать.”


“Я тоже”.


“Это была фантастическая картина. Ты часто ходишь в кино?”


“Время от времени”.


“Ты должен это видеть. Боже, он убьет меня”.


“Твой отец?”


“Он ублюдок. Он действительно такой. Сегодня утром у них была серьезная ссора, и они вдвоем выместили все на мне. Как мне пришлось быть дома сразу после школы, потому что они мне не доверяют. Это такой смех, ты не поверишь. Я имею в виду, что никто никогда не беспокоится обо мне. Девочки, мальчики, никто. Я буду жить целыми днями, даже ни с кем не разговаривая ”.


“Ты переехал сюда совсем недавно?”


“Я здесь родился. Я просто не знаю. Я думаю, что он сумасшедший. Мой отец. Я серьезно, я думаю, что он сумасшедший. Шесть лет назад он выгнал мою сестру из дома, и с тех пор я ее ни разу не видела. Единственный человек, который когда-либо заботился обо мне. И теперь эти двое говорят о ней и называют ее шлюхой, а потом набрасываются на меня. Хочешь кое-что узнать? Я ненавижу их. Я серьезно. Я никогда раньше этого не говорил, даже самому себе. Это правда. Я их ненавижу.”


“Мои родители умерли. Мой отец до моего рождения, а затем моя мать несколько лет назад”.


“Мне очень жаль”.


“Тебе не нужно извиняться. И я солгал тебе, а может, и нет. Мой отец мог быть жив или мертв, и я бы не знал. Он сбежал от моей матери еще до моего рождения. Если он когда-либо был с ней. Она сказала, что они женаты, но откуда мне знать? Так что, может быть, я похож на твоего отца.”


“А?”


“Ублюдок. Послушай, я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Хочешь, я отвезу тебя домой?”


“Да, я думаю, тебе лучше. Чем дольше я останусь, тем хуже будет. Нет”.


“Как это?”


“Могу ли я передумать? Я не хочу возвращаться домой”.


“Конечно”.


“Мы могли бы проехать мимо, если хочешь. Чтобы ты мог увидеть, где я живу. Ты хочешь? Ты поворачиваешь туда, куда поворачивает эта машина, только налево, а не направо. Моя сестра не была шлюхой или чем-то в этом роде. Они обе совершенно сумасшедшие. Она была замечательным человеком. Думаю, сейчас она стюардесса или, возможно, медсестра. Я думаю о том, чтобы когда-нибудь увидеть ее, а иногда мне кажется, что я никогда ее больше не увижу ”.


“Успокойся, Бетти”.


“Я в порядке. Это был фильм и разговор с тобой. Я никогда не смогу разговаривать с людьми. Слова будут звучать у меня в голове, и они просто останутся там, пока я буду стоять как умственно отсталый. Ее зовут Джуди. Моя сестра.”


“У тебя есть еще братья и сестры?”


“Следующий поворот направо. В том здании я ходил в начальную школу. Братья и сестры. Нет, только моя бабушка. Она целыми днями сидит перед телевизором и ... переводит газ. Что тут смешного?”


“Так, как ты это сказал”.


“Это все, что она делает. Я серьезно. Она никогда ни с кем не разговаривает и не обращает внимания, когда ты с ней разговариваешь, и я знаю, это потому, что она такая старая и все такое, и она ничего не может с этим поделать, но это действительно отвратительно. Еще один поворот налево, не за этот угол, а за следующий, и мы почти на месте. Еще одна вещь, она сидит без дела, обнажив зубы. У нее вставные челюсти, но она не держит их во рту. Иногда я думаю, что она делает это просто для того, чтобы вызвать отвращение.”


“У меня никого нет. Слушая тебя, возможно, мне лучше уйти”.


“Это вон тот дом. Нет, не останавливайся, Джимми Джон. Просто продолжай идти. Я даже не хочу замедляться. Он дома. Но даже если бы его там не было, я бы не пошел туда сейчас. Хочешь кое-что узнать? Я никогда не вернусь. Я просто решил это в эту минуту. ”


“Ты передумаешь”.


“Ты действительно так думаешь? Нет, я не вернусь. Все, о чем я думаю в последнее время, это выбраться отсюда. Это место. ‘Этот гребаный город’. Я так не говорю. Так назвала это Джуди в ночь своего отъезда. Я не вернусь. Я сяду на автобус или еще куда-нибудь. Или путешествую автостопом, за исключением того, что это должно быть опасно, потому что ты не знаешь, с кем едешь. Я снова сказал что-то смешное? То, как ты только что улыбнулся. ”


“Ну, я время от времени прокручивал аттракционы. Я просто подумал”.


“Ты, должно быть, думаешь, что я сошел с ума. Вот так говоришь, а я тебя никогда раньше не видел. Это просто кажется естественным ”.


“Я не думаю, что ты сумасшедший. Я думаю—”


“Что?”


“Я думаю, нам нужно что-нибудь перекусить. Где тут есть хорошее местечко?”


“Через дорогу от "Орфея" есть ресторан. Кинотеатр, где мы встретились. Думаю, ты бы сказал, где ты меня подобрал”.


“Там, где мы встретились”.


“Это было мило. Хочешь кое-что узнать? Ты очень хороший человек”.


“О, вот тут ты глубоко ошибаешься”.


“Я так не думаю. Ты знаешь дорогу обратно? Ты хочешь повернуть налево, а потом—”


“Я знаю дорогу назад”, - сказал он.


У Ринальдо они сидели в одной кабинке, ели сэндвичи с сыром и беконом на гриле, картошку фри и пили кофе. Она поставила чашку на блюдце и оперлась локтем о пластиковую столешницу. В музыкальном автомате звучала песня Уэйлона Дженнингса. Певец рассказал, как он уехал из города после того, как его роман сорвался, и теперь он


...Собираюсь провести остаток своей жизни,

Не вернусь к тебе домой


Она сказала: “Ты никогда не догадаешься, насколько это волнующе для меня. Я имею в виду кофе. Мне не разрешают пить его дома”.


“Почему бы и нет?”


“Все это связано с тем, что я шлюха, как моя сестра. Я не курю и не пользуюсь косметикой, поэтому они не могут на это повлиять, поэтому они установили правило, по которому мне нельзя пить кофе. ‘Этот гребаный город’. Я больше не собираюсь этого говорить. Мне не нравится, как это звучит в устах девушки. И тебе не нравится, когда я это говорю, не так ли?


“Давай просто скажем, что я рад, что ты больше не собираешься этого говорить. Я рад, что ты не куришь и не пользуешься косметикой”.


“Ты здесь?”


“Но ты можешь пить столько кофе, сколько захочешь”.


“Можно мне еще? Спасибо”.


“Ты действительно это имел в виду? Насчет того, что не вернешься домой”.


“Я имел в виду это. Я все еще имею в виду это. Я должен был уйти раньше”. Она посмотрела на свою кофейную чашку. “Только я рад, что не ушел до сегодняшнего дня”.


“Я тоже”.


Его рука накрыла ее руку. Это был первый раз, когда он прикоснулся к ней. Она подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом.


Он спросил: “У тебя есть парень? Что-нибудь в этом роде?”


“Я же говорил тебе. У меня никого нет”.


“Потому что я бы хотел, чтобы мы были вместе”.


“Ты это серьезно?”


“Да”.


“Мне хочется плакать. Не волнуйся, я не собираюсь. Я не часто плачу. Я не могу в это поверить. Я не имею в виду, что я тебе не верю. Но все это. Что это происходит.”


“Допивай свой кофе”.


Я собираюсь провести этот субботний вечер,

Не сидя дома в одиночестве

, И я собираюсь провести завтрашний день,

Не звоня тебе по телефону.


Им обоим нравилось: музыка кантри, часы перед рассветом и сразу после заката, держаться за руки. Они оба ненавидели: неряшливость, жестокое обращение с животными, людей, которые говорили, но не могли слушать. Они были в машине, ехали по проселочным дорогам к югу и западу от города. Солнце село, небо уже совсем потемнело. По радио в машине играла та же песня, которую они слышали в ресторане.


И вот я иду по этой узкой черте,

Не оставаясь хорошим и верным себе

, И я собираюсь провести остаток своей жизни,

Не возвращаясь домой к тебе.


Эта песня эхом отдавалась в ее голове. Это была песня, которую мужчина спел бы женщине, причинившей ему зло, но ей казалось, что Уэйлон Дженнингс поет ее для нее, для ее родителей. Она собиралась провести остаток своей жизни, не возвращаясь в этот дом, в этот город. Что бы ни случилось, она не собиралась возвращаться.


Она не знала, что произойдет.


До сих пор то, что произошло, с большей легкостью могло произойти во сне. За исключением того, что в ее снах исполнение никогда не было совсем достижимым. Ее наиболее частые сны были двух видов. В одном из них она была обнажена в общественных местах, очень стремясь добраться из одного места в другое и так и не сумев должным образом прикрыться. Люди пялились на нее и отворачивались, раздраженные тем, что она предстала перед ними обнаженной. В другом стандартном сне она оказалась в ловушке где-то очень высоко, и ей пришлось спускаться по крутым лестницам и карабкаться по коварным мосткам и узким выступам. На самом деле она никогда не падала, но и не завершала спуск, потому что каждая лестница вела к другому выступу, каждый мостик - к другому подвесному мосту или веревочной лестнице, и до дна было не дотянуться. Так что нет, это не было похоже ни на один сон, который ей когда-либо снился, но в нем была иллюзорность снов.


И если она не мечтала об этом, то, несомненно, лелеяла это в своих фантазиях. Дело было не только в том, что он был самым милым мальчиком, которого она когда-либо встречала, и не в том, что он был явно доволен ею и ее компанией. Более удивительным, буквально фантастическим, было то, что в его присутствии она становилась другим человеком. Действительно, она становилась самой собой. Она могла разговаривать с ним. Она могла произносить слова и мысли, которые раньше были заперты внутри нее. И в такие моменты, как этот, она могла молчать, они оба могли молчать, пока он вел машину, держа одну руку за рулем, а другую в ее руке, и она откидывалась назад и закрывала глаза, и салон его машины становился всем, что она знала об этом мире.


“Почему они называют это Гранд-Айлендом?”


“Что ты имеешь в виду?”


“В город. Он не очень шикарный—”


“Ты это знаешь”.


“И это не на острове, насколько я могу видеть”.


“О. Нет, это не так, но — какой дорогой ты приехал в город? С юга?”


“Набрал номер 281”.


“Ну, ты знаешь, где ты пересекаешь Норт-Платт? Ты пересекаешь его один раз, а потом тебе приходится пересекать его снова? Это остров. Я не знаю, сорок или пятьдесят миль в длину. Это большой остров, от которого это место получило свое название.”


“Но это довольно хороший район к югу отсюда, не так ли?”


“Угу. Но на острове нет города, поэтому они прикрепили название к ближайшему городу, который смогли найти. За исключением того, что это не ближайший ”.


Он начал смеяться, и она засмеялась вместе с ним. Она сказала: “Есть много таких имен. Моя средняя школа в новом здании, и классные доски зеленые, потому что так должно быть лучше для твоих глаз. И на них пишут желтым мелом. Но они все еще называют их классными досками.”


“Когда по праву они должны называть себя зелеными досками”.


“Правильно! Только никто никогда этого не делает, и никто никогда не замечает, насколько это глупо. Или они будут говорить о питье из пластикового стакана ”.


“И если это пластик, то не стекло. Дай мне подумать. О, однажды я знавал человека, который рассказывал об этом своем старом гончем псе и говорил: ‘Говорю тебе, мой енотовидный пес - настоящий сукин сын ”.


“Люди даже не думают о том, что говорят”.


Его рука крепче сжала ее. “ Люди не думают о том, что они говорят, или о том, что они делают, или о многом другом. Я скажу тебе кое-что. Я не очень-то забочусь о людях, о большинстве из них.”


“Я тоже”.


“Они не знают, как использовать свой разум, или свое тело, или свою жизнь. Ты можешь просто пройти сквозь них. Ты понимаешь, что я имею в виду?”


“Я так думаю”.


“Иногда я думаю, что я, о, я не знаю”. Она ждала. “Иногда я думаю, что я отличаюсь от всех остальных в мире”, - продолжил он. “Что я могу делать практически все, что захочу, сосредоточившись, используя себя должным образом”. Он внезапно рассмеялся. “А теперь просто послушай, как этот старина продолжает! Господи, неужели он не устроит человеку сильную взбучку ”.


“Мне нравится, когда ты так говоришь”.


“Южанин, ты имеешь в виду? Наверное, я всегда так говорю, не так ли?”


“Нет. Твой голос и все остальное сильно меняется”.


“Наверное, я говорю о том, где я был. И я был повсюду, время от времени ”.


“И я никогда нигде не был”.


“Что ж, у тебя есть время”.


Она задавалась вопросом, возьмет ли он ее с собой. Сейчас они никуда не собирались, просто кружили по городу, наслаждаясь машиной, вечером и обществом друг друга. Но утром она собиралась уехать из города, и она подумала, что не исключено, что он захочет, чтобы она поехала с ним. Она была уверена, что они недолго пробудут вместе, потому что не могла поверить, что он будет хотеть ее так долго, но она могла принять это. Она чувствовала себя прекрасно, когда была с ним. Она была бы довольна этим до тех пор, пока это продолжалось. И, когда он больше не захочет ее, она, по крайней мере, будет далеко от Гранд-Айленда и штата Небраска, сама по себе. Она знала, что самое сложное - это выбраться отсюда. Как только она уйдет, будет очень легко никогда не возвращаться.


... Я собираюсь провести остаток своей жизни,

Не вернусь к тебе домой.


“У меня есть комната”.


Они снова были в городе. Становилось прохладно, и он убавил огонь. Она выглянула в окно. Двое мужчин держали машину на домкрате и были заняты заменой шины. В дверях пожилой мужчина пил что-то из бумажного пакета. На полпути вниз по кварталу от тротуара отделилась собака, наполовину овчарка, и повернулась, чтобы посмотреть на них, ее глаза вспыхнули красным в свете фар. Джимми Джон сбавил скорость, затормозил до полной остановки. Собака несколько мгновений продолжала рассматривать их.


Он сказал: “Все в порядке, пес. У нас впереди все время мира”.


Собака еще мгновение постояла неподвижно, затем бодро пробежала остаток пути через улицу, виляя хвостом.


“Вот теперь этот пес, - сказал он, - настоящий сукин сын”.


“Он не боялся нас или чего-то еще”.


“О, он знал, что я остановлюсь ради него. Я говорила. У меня есть комната, она в мотеле. Знаешь, я не помню названия мотеля. Ключ у меня в кармане, думаю, на нем написано имя. Не важно. Я знаю, где он.”


Она ничего не сказала.


“Ты мог бы остаться у меня на ночь. Если бы захотел”.


“Хорошо”.


Он помолчал несколько мгновений. Затем сказал: “Имя, на которое я снял комнату, это не мое имя”.


“О”.


“Имя, которое я тебе назвал, мое собственное. Но у меня есть эти кредитные карточки; на них указано другое имя. Так что, если я укажу это имя, я смогу пользоваться кредитками, и это ничего не будет стоить ”.


“Это действительно здорово”.


Он пристально посмотрел на нее на мгновение, затем ухмыльнулся. Он сказал: “Так оно и есть, все в порядке. Комната, ну, я не думаю, что она так уж плоха. Важно то, что там чисто.”


“Думаю, это самое важное”.


“Бетти? Ты можешь просто поспать. Я имею в виду, что не буду беспокоить тебя, если—”


“Если что?”


“Ну, если ты не хочешь”.


Она сжала его руку. Она ничего не сказала, и он тоже.


Она приготовилась с совершенной беспечностью пройти мимо портье, но, как оказалось, в этом не было необходимости; Джимми Джон объехал мотель сбоку и припарковался перед дверью в свой номер. Он открыл дверь своим ключом, включил свет, затем отступил в сторону, чтобы она могла войти в комнату впереди него.


“О, это очень мило”, - сказала она.


Она ожидала, что будет очень нервничать, и почувствовала себя непринужденно. Если кто и нервничал, так это он. Он был настолько уверен в себе, что его отсутствие уверенности сейчас было очень трогательным. Скоро он заключит ее в объятия. Он поцелует ее, и они займутся любовью.


Конечно, она была бы не так хороша, как те девушки, к которым он привык. Но она ему нравилась, она знала, что нравится ему, и это отчасти компенсировало бы это.


Он сказал: “Пожалуй, я приму душ. Если только ты не хочешь пойти первой”.


“Нет, я просто хотел бы посидеть минутку”.


“Там есть приспособление для приготовления кофе, если захочешь. Ты просто наполняешь этот маленький кофейник водой и ставишь его на змеевик, и его вес заставляет змеевик нагреваться. А еще есть растворимый кофе, сахар, сливки и палочка для размешивания, все это завернуто в маленький пакетик.”


“Я так не думаю. Если я сейчас выпью еще кофе, то не смогу уснуть”.


“Может быть, утром”.


Она посмотрела на него, и он отвел взгляд. Он пошел в ванную, закрыл дверь.


Сейчас он раздевается, подумала она. И тут она услышала, как в душе льется вода.


Она забралась на кровать, но не могла усидеть на месте. Она ходила по комнате, рассеянно прикасаясь к вещам. На одном конце комода стоял большой переносной телевизор. Он был закреплен на месте болтами, чтобы предотвратить кражу, как и различные настольные лампы, но был установлен на шарнире, чтобы ты мог наблюдать за ним из любой части комнаты. Она включила его, но прежде чем картинка смогла сфокусироваться, снова выключила. Она не хотела, чтобы кто-то еще находился в его комнате. Их комната.


Должна ли она раздеться и присоединиться к нему в душе? Ожидал ли он, что она это сделает?


Но если это было не то, чего он ожидал, если на самом деле это было не то, чего он хотел, это было бы ужасной ошибкой с ее стороны. И тогда ей пришло в голову, что, возможно, он вообще не хотел ее. Что он хотел быть с ней, но не хотел ее сексуально. Эта мысль взволновала ее так, что она не совсем понимала.


Она услышала, как он выключил душ. Несколько мгновений спустя дверь ванной открылась, и он появился с полотенцем, повязанным вокруг талии. Он был приятно загорелым, а его грудь была гладкой и безволосой. У ее отца были волосы на теле, как у обезьяны, и летними вечерами он сидел без дела в майках без рукавов, пил пиво и сильно потел, почесывая бугорок мягкого жира на животе. На теле Джимми Джона не было жира. Теперь она увидела, что он был стройнее, чем она думала, стройный и жилистый.


Проходя мимо него, она уловила запах его средства после бритья.


“Теперь не задерживайся”.


“Я не приду”.


“В душе всего один рычаг. Его нужно отрегулировать в нужное положение, прежде чем залезать под душ, иначе он станет слишком горячим или слишком холодным ”.


Приняв душ и вытершись, она обернула полотенце вокруг себя так, что оно прикрывало ее от груди до середины бедер. Она не могла застегнуть его, но держала одной рукой за спиной. Она изучала свое лицо в зеркале. Она никогда не считала себя хорошенькой, но сейчас она действительно выглядела хорошенькой.


Подумал бы он, что она хорошенькая?


Инстинкт заставил ее погасить свет в ванной, прежде чем открыть дверь. Он выключил весь свет, кроме одной прикроватной лампы. Он был под одеялом. Она придвинулась к нему и изучающе посмотрела в его глаза и черты лица.


Она уронила полотенце. Она посмотрела на него, и его глаза были полны ею. Он произнес ее имя. Она закрыла глаза, и у нее на мгновение закружилась голова. Когда она открыла их, он потянулся, чтобы выключить лампу. Он откинул для нее покрывало, и она легла рядом с ним.


Он сказал: “Ты прекрасна”.


“О, это не так”.


“Иди сюда”.


Когда он поцеловал ее, она подумала, что умирает. Она представила тысячу эквивалентов этого момента. Но это было гораздо больше, чем она когда-либо представляла. Его тело, прижатое к ней, и его рот на ее губах — это было больше, чем она думала, что это может быть.


Он долго целовал ее. Она обняла его и почувствовала тяжесть верхней части его тела на своей груди. Он поцеловал ее в глаза и кончик носа. Он лег рядом с ней и положил руку чуть ниже изгиба ее груди. Она положила свою руку поверх его и переплела их пальцы.


“Я ничего не знаю”, - сказала она.


“Мы не должны ничего делать”.


“Я хочу. Но я никогда ни с кем не был”.


“Не бойся”.


“Я не боюсь. Просто скажи мне, что делать”.


“Просто лежи спокойно”.


Она лежала там, медленно и глубоко дыша, и он начал заниматься с ней очень нежной любовью. Медленно и неуверенно его руки изучали контуры ее тела. Он коснулся ее груди, ее ног, между ее ног. Долгое время она не чувствовала ничего, что можно было бы назвать волнением. Одно его присутствие было волнующим само по себе, и новизна лежать открытой этому мальчику, чувствовать его прикосновения была захватывающей.


Затем, прежде чем она осознала это, ее охватила страсть. Что-то необыкновенное нахлынуло на нее. Ей показалось, что она вот-вот разорвется. Ее сердце бешено колотилось. Она не могла отдышаться. Она ходила по подиумам и узким карнизам, и вместо того, чтобы падать, она парила.


“О Боже!”


“Спокойно”, - сказал он. “Теперь спокойно”.


“Это было так прекрасно”. Она повернулась к нему и уткнулась лицом в его плечо. “О, я люблю тебя, я люблю тебя”.


Должно быть, она тогда спала, потому что, когда она открыла глаза, он сидел на стуле у кровати. На нем были белые хлопчатобумажные трусы.


Он сказал: “Я смотрел, как ты спишь. Ты была похожа на маленького котенка”.


“Это было так чудесно. Но это было—”


“Что?”


“Все для меня. Я хочу быть хорошим для тебя”.


“Это было хорошо для меня”.


“Ты знаешь, что я имею в виду”.


“Не беспокойся об этом”.


“Это потому, что я девственница? Я не хочу быть девственницей. Не сейчас. Я рада, что до тебя никого не было, но я хочу ... делать все. С тобой”.


Он наклонился и поцеловал ее. “Ты действительно нетерпелива”, - сказал он.


“Я имею в виду—”


“Чертовски нетерпеливая девственница. Разве ты не знаешь, что у нас впереди все время мира?”


“Я действительно люблю тебя”.


“Ну, я думаю, тебе лучше. Не знаю, что бы я с тобой сделал, если бы ты этого не сделал”.


Она усмехнулась. Затем ее лицо снова стало серьезным. “ Я могу что-нибудь сделать?


“Например, что?”


“Ты знаешь”.


Он снова поцеловал ее. “Разве я не говорил тебе, что у нас есть все время? Теперь мне нужно ненадолго отлучиться. Я должен кое-что выяснить. Ты немного вздремни, пока я не вернусь, слышишь?”


“Не знаю, смогу ли я уснуть. Можно мне пойти с тобой?”


“Не в этот раз. Я ненадолго”.


Она смотрела, как он одевается. Ей просто нравилось наблюдать за ним, нравилась легкая грация, с которой он двигался. Перед уходом он подошел и снова поцеловал ее. “Совсем как маленький котенок”, - сказал он, и она издала мурлыкающий звук, а он тихо рассмеялся.


Она лежала в постели, положив голову на подушку, крепко зажмурив глаза. Если он не вернется—


Но он вернется, конечно, вернется. Она ухватилась за эту мысль, и сон застал ее врасплох.


НЕТ, я никогда не подозревал ничего подобного.


По правде говоря, я никогда особо не задумывался о том, что у меня там есть сестра. Когда я уехал, я просто никогда не оглядывался назад. Я должен был сам строить свою жизнь. Это было нелегко, я скажу.


Не думаю, что я особо задумывался о том, что она вырастет. Для меня она была просто маленьким ребенком, как будто в моем сознании она осталась того же возраста, какой была, когда я съехал. Я не думаю, что она даже помнила меня или много думала обо мне, если и думала. И я бы предположил, что они отравили ее представление обо мне, если она вообще думала обо мне.


У меня теперь свои дети, а часы, в которые Рой работает, и все такое, поверь мне, это сущее испытание. У меня полно дел, чтобы позаботиться о своей собственной жизни.


Я, конечно, чувствую себя ужасно, но это похоже на то, о чем ты читаешь в газетах. Меня это не трогает. Мне плохо, но я не чувствую, что это меня трогает.


Мы никогда не были близки.


Семь


То, как все встало на свои места, было слишком идеально. Сначала машина, а теперь девушка. И все именно так, как он и предполагал.


Черт возьми, но он просто был в курсе событий! Приехала не та машина, а он знал, что нужно дождаться нужную, и ему не пришлось долго ждать. А потом пришла не та девушка, и он выбросил ее из своей машины и из своей жизни, и ездил по округе, ничего не ища, совсем ничего, и, конечно же, та самая девушка вышла из темного кинотеатра на Гранд-Айленде, штат Небраска, и вошла в его жизнь.


И он продолжал знать, что делать. Это было удивительной частью всего этого. Рано утром он остановился на Гранд-Айленде. Не было вообще никакой причины останавливаться на этом, за исключением того, что он, клянусь Богом, знал, что это подходящее время и место.


Годы переездов, годы ожидания и все это время осознания того, что где-то там есть другая половина его самого. И каждый раз, когда он находил девушку, он разочаровывался, пока не знал заранее, что ожидает разочарования, но все равно в глубине его души всегда была боль по подходящей девушке, идеальной девушке, и кто бы мог подумать, что он найдет ее здесь?


И, что примечательно, он нашел ее именно в то время, когда она была готова к тому, чтобы ее нашли. Готовая съехать, готовая сделать ставки, готовая ухватиться за новую жизнь. Готова принадлежать кому-то, и этот кто-то, к кому она была готова, был Джимми Джон Холл, и это не могло быть простым везением, потому что такого понятия не было. На удачу не обойдешься. Никто не смог. Ты справился благодаря драйву, напору и эджу. Ты оставался на вершине событий и на вершине себя, и ты всегда был готов, и у тебя все налаживалось, когда появлялись возможности.


Конечно, она может разочаровать его. До сих пор все в ней было правильным, настолько невероятно правильным, что это ошеломляло его. Мягкая, недостижимая чистота в ней. Тон ее голоса. То, как она наклонила голову, когда слушала его, и то, как она слышала и слова, которые он сказал, и слова, которых он не сказал. И что она сказала — он действительно мог слушать все, что она говорила; ему не нужно было отключаться от нее.


Если бы она действительно разочаровала его—


Но он не собирался думать об этом сейчас.


Звуки, которые она издавала. То, как она смягчалась и таяла под его руками. То, как она отпускала себя и была полностью его и становилась более совершенной собой в процессе.


Когда она спала, то была похожа на маленького котенка.


Трудно поверить, что кто-то может спать с другим человеком в комнате. Ему самому приходилось быть одному, чтобы заснуть. Но она обмякла в его объятиях, уткнувшись влажным лицом в его грудь, и не пошевелилась, когда он высвободился и встал с кровати. Она продолжала спать, как маленький теплый котенок, а он сидел в кресле и наблюдал за ней. А он мог бы наблюдать за ней всю ночь.


Возможно, он даже смог бы переспать с ней сам.


Он задним ходом вывел машину с парковки, выехал со стоянки и осторожно объехал город. Пока его женщина мирно спала, ему придется обеспечивать ее. Ему нужны были деньги. Теперь их было бы двое, и с ней рядом ему пришлось бы останавливаться в приличных местах и питаться в приличных ресторанах. Он не мог рассчитывать, что сможет пользоваться кредитными карточками еще долго. К настоящему времени, даже если никто не нашел тело Уокера П. Ферриса и не опознал его как таковое, наверняка кто-нибудь начал задаваться вопросом, что случилось со стариной Уокером. Было бы подано заявление о пропаже человека, если бы его еще не было, и было бы разослано уведомление о машине. Он мог бы подержать машину еще немного, но отныне ему придется платить наличными.


Действие последней таблетки, которую он принял, закончилось, но он все еще чувствовал себя так, словно мчался на большой скорости. Он остановился на светофоре, посмотрел на станцию Sunoco в дальнем левом углу. Не все пользовались кредитными картами. Заправочные станции по-прежнему принимали определенное количество наличных.


Некоторое время назад он снял сорок долларов со станции Exxon. Где? Это могло быть в Валдосте, Джорджия. Ему показалось, что он прошел через это примерно в то же время, когда врезался в станцию Exxon, но он не был уверен. Впрочем, он достаточно хорошо помнил сам инцидент. Он остановился там поздно вечером, чтобы сходить в мужской туалет, и на обратном пути к шоссе заметил, что там дежурит только один служащий, старик, который продолжал дремать за своим столом. И поэтому он дал мужчине время снова задремать, а затем обошел станцию сзади. Он легко мог представить старика за его столом, подмышки его темно-зеленой рабочей рубашки промокли от пота, складки жира на затылке, пустую банку из-под кофе и недоеденный сладкий рулет на столе перед ним, мотыльков, яростно жужжащих в свете желтой лампочки, которую они якобы не могли видеть.


Один легкий шлепок по затылку его куском трубки. Этого было достаточно. Старик зашевелился еще в тот момент, когда труба опускалась, словно инстинктивно предупрежденный, но это не принесло ему никакой пользы. Одно легкое нажатие, и он был абсолютно уверен в нескольких часах сна, а в кассе лежала стопка монет, пятерок и одна десятка, и все это в сумме составляло сорок долларов.


Загорелся светофор, и он пересек перекресток. Эта станция Sunoco теперь никуда не годилась. Это было на оживленном углу, у одной из заправок стояла машина, и, похоже, дежурили по меньшей мере двое санитаров. Нет смысла так сильно рисковать.


Конечно, тебе пришлось рискнуть. Если бы Уокер П. Феррис не захотел рисковать, он бы до сих пор качал бензин для своего тестя. Забавно, как все сошлось воедино — заправочные станции, old Walker P. и все остальное, как песня, которая начиналась с определенной ноты, блуждала вверх-вниз по шкале и возвращалась к той же ноте в конце. Что ж, Уокер П. Феррис воспользовался этим шансом, и посмотри, как ему повезло.


На другом светофоре он выключил зажигание, открыл бардачок и снова завел двигатель.


Он нашел нужную станцию на 281 к северу от городской черты. Это была обычная станция. Поблизости не было ни огней, ни посетителей. Он подъехал к заправке и заглушил двигатель. С таким же успехом можно было бы заправиться бесплатно, пока он был там. Бак был полон больше чем наполовину, но не помешало бы заправить его до конца.


Парень на дежурстве выбежал сразу. Он был мускулистым, и его живот выпирал из-под джинсовой рубашки спереди. Не больше девятнадцати-двадцати, но было видно, что через пару лет у него будет крепкий подбородок.


Джимми Джон опустил стекло и сказал ему залить его газом high-test. Пока работал бензин, он работал над лобовым стеклом и поддерживал беседу. “Совсем из Техаса, да? Это "Торонадо"? Как тебе нравится?”


Он дал ему кредитную карточку. Парень вернулся в дом, чтобы делать то, что они делали, — проверять это в книге, пропускать через автомат. Джимми Джон открыл бардачок и достал пистолет. Он засунул его за ремень, открыл дверцу машины и вышел наружу.


По шоссе проехала пара машин, не сбавляя скорости.


Он ухмыльнулся. Дела шли не очень хорошо, подумал он, и вот-вот станет еще хуже.


Он зашел на станцию. Там стояли автоматы по продаже кофе, кока-колы и сигарет. На проволочной стойке были отделения для восемнадцати дорожных карт, но все, кроме трех, были пусты. На стене висел календарь от производителя розеток. На странице за этот месяц был изображен рыбак, ловящий форель сетями.


Парень за стойкой боролся с автоматом для кредитных карт. Он сказал: “Извините, что задерживаю вас, но я никогда не смогу освоиться с этой штукой. Испортите по две квитанции за каждую, которую я получу правильно. Ты хочешь в мужской туалет, он заперт, ключ там на стене. Я не знаю, какого черта они его запирают.”


Потом он поднял глаза и увидел пистолет.


Он сказал: “О Господи. Послушай, я здесь только работаю. Это не мои деньги и не шкура с моей задницы. В кассе их немного, но тебе это не помешает”.


Но парень видел его. И парень видел машину, знал марку, знал, что на ней техасские номера. И парень знал название "Феррис" по карточке.


Возможно, он принял решение задолго до этого. Но сейчас он сделал это наверняка, и парень увидел это в его глазах.


“Господи, нет”, - сказал он. Он начал пятиться маленькими неуверенными шаркающими шажками. “Нет, нет”, - повторял он. Его маленькие глазки, казалось, сузились еще больше. Он пытался посмотреть Джимми Джону в лицо, но его взгляд то и дело опускался на пистолет, когда Джимми Джон наводил его на него.


Мужчина должен был рисковать, если собирался чего-то добиться. Но этот глупый толстый мальчишка просто сдавался, стоя там и скуля, вытянув руки перед собой, чтобы отбить пулю.


Он нажал на спусковой крючок.


Это не сработает. Он сказал: “Черт возьми”, - и попытался нажать на курок. "Предохранитель", - подумал он и яростно повертел пистолет в руках в поисках его.


И все это время он думал, каким же бедным, тупым, беспомощным куском дерьма был этот старина. Потому что он стоял там, ожидая, что его пристрелят, и рыдал, как девчонка, в то время как Джимми Джон стоял там, явно не зная, что, черт возьми, делать с пистолетом. Он просто стоял там, в то время как мог бы что-нибудь поднять: обрезок трубки, гаечный ключ, пепельницу, что угодно, чтобы защититься. Он все это видел и думал обо всем этом, а потом его пальцы наконец нащупали проклятый предохранитель и сняли его.


А парень все еще стоял там, как статуя.


Он улыбнулся. Не намеренно, а автоматически, и парень увидел эту улыбку, и что-то погасло в его глазах. Наконец он приготовился к прыжку, но опоздал на целую кучу секунд, и Джимми Джон нажал на спусковой крючок, и на этот раз действие было именно таким, как и должно было быть, и пуля вошла в цель на три дюйма выше пупка.


Черт возьми, но этот пистолет был чертовски хорош! Он рефлекторно выстрелил во второй раз, но к тому времени его рука наполовину вылетела из сустава, и пуля дико срикошетила от потолка. Парень был распростерт у стены, вытянув ноги прямо перед собой. Он зажимал руками рану на животе. Его плечи подергивались, а рот беззвучно шевелился.


Джимми Джон выстрелил ему в грудь. Отдача на этот раз была такой же сильной, но он был почти готов к этому. Несмотря на это, его рука болела. Он сделал два шага и очень осторожно навел пистолет. На его предплечье напрягся мускул. Он подождал, пока прицелится, и в последний раз всадил пулю в середину лба парня.


Он позвонил в кассу, выгреб все банкноты, оставив серебро. Маленький поднос с его кредитной карточкой упал со стола. Он взял свою карточку и положил в карман. На полпути к двери он вспомнил о кредитной квитанции. Он вынул ее из автомата.


Он положил пистолет обратно в бардачок и запер его. Затем он поехал обратно в город.


Сначала он этого не почувствовал. Пока машина не вернулась на свое парковочное место перед номером мотеля. Потом до него начало доходить. Он выключил фары и зажигание и наклонился вперед, навалившись на руль. Он закрыл глаза и прокрутил в памяти всю сцену с того момента, как вошел в участок.


Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Он не мог определить это или сломать это, но он знал, что никогда не чувствовал ничего подобного за всю свою чертову жизнь.


Если бы ее не было в комнате—


Но она должна была быть в комнате. Он сказал себе это и приказал себе расслабиться. Ему удалось усилием воли снять напряжение, но секундой позже оно вернулось, более требовательное, чем раньше.


Он отпер дверь комнаты и вошел внутрь. Он потянулся к выключателю, затем опустил руку. Он позволил глазам привыкнуть к темноте.


Она была в их постели. Спящий котенок, ее тело свернулось вопросительным знаком, руки сжимали подушку. Он глубоко вздохнул и медленно выпустил ее.


Он ушел, охотник за добычей, и теперь возвращался с успешной охоты. И его женщина была в их пещере, ожидая его.


Он разделся в темноте, двигаясь бесшумно, чтобы не потревожить ее. Он не потрудился развесить свою одежду, а аккуратно сложил ее на кресле. Он подошел к краю кровати и посмотрел на нее сверху вниз, в то время как его чресла болезненно горели от неистовой потребности в ней.


Она тихо застонала, когда он опустился на кровать. Но она не проснулась. Некоторое время он тихо лежал рядом с ней.


Он взял ее за плечо. Было просто удивительно, какой мягкой она была. Он легко перевернул ее на спину. Она издала звук, которого он никогда раньше не слышал, наполовину протестующий, наполовину мурлыкающий. Он уткнулся носом в ее шею, наклонился, чтобы поцеловать ее грудь. Темп ее дыхания изменился. Он положил руку ей на живот и провел ею вниз, к чреслам. Его пальцы раздвинули ее бедра и коснулись ее.


Она была вся теплая и мокрая.


Он расположился над ней. Интенсивность его эрекции была болезненной. Он коснулся ею ее влажного тепла и сжал челюсти, чтобы удержаться от яростного вхождения в нее. Он чуть придвинулся к ней, и ее глаза открылись.


“О Боже”, - сказала она.


Он не пошевелился.


“О, сделай это, сделай это. Я хочу, чтобы ты это сделал”.


Он врезался в нее. Она всхлипнула и крепче обняла его за спину. Он заставлял себя двигаться медленно, нежно, но долго это было невозможно, а потом она простонала его имя и задвигалась вместе с ним, и он двигался быстро и жестко, быстро и жестко, и когда он кончил, это было подобно пушечному выстрелу.


“ТЫ хотел меня видеть?”


“Да, доктор. Насколько я понимаю, миссис Элла Холл - ваша пациентка?”


“Могу я спросить, тебя это интересует?”


“Прости. Меня зовут Карстерс, я из Associated Press”.


“Да?”


“Я хотел бы знать, нельзя ли мне повидать миссис Холл”.


“У нас здесь нет миссис Эллы Холл”.


“Мне дали понять—”


“Я полагаю, ты имеешь в виду мисс Элизабет Дженкс”.


“Я имею в виду мать Джеймса Джона Холла, но, кажется, ‘Дженкс’ была ее девичьей фамилией. Она здесь пациентка?”


“Так и есть”.


“Могу ли я с ней увидеться?”


“Боюсь, что нет. Мисс Дженкс не может принимать посетителей. В любом случае, ты бы нашел ее невосприимчивой ”.


“Если бы я только мог понаблюдать за ней ...”


“Боюсь, это противоречит правилам”.


“Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о ее состоянии?”


“Я не понимаю, почему это может представлять интерес”.


“Приятно иметь возможность представить нашим читателям полную картину, доктор. Общественный интерес очень велик —”


“Да, так всегда бывает, не так ли?”


“Если бы ты мог просто—”


“Мисс Дженкс был официально поставлен диагноз "шизофрения кататонического типа”.


“Не могли бы вы выразить это терминологией непрофессионала, доктор?”


“О, черт”.


“Сэр?”


“Тебе нужна не терминология непрофессионала. То, что тебе нужно, это что-то сенсационное. Что-то страшное, что понравится твоим самым отвратительным читателям. Что-то, что продаст газеты ”.


“Доктор....”


“Пропусти это. Мисс Дженкс нужно кормить с ложечки. Мисс Дженкс писает в свою постель, как младенец. Она не произнесла ни слова с тех пор, как ее положили в эту больницу ”.


“Когда это было?”


“Три года назад, в феврале”.


“Ты бы сказал, что она человек-овощ?”


“Я бы сказал, что она страдает шизофренией кататонического типа. Если ты меня извинишь—”


“Доктор, не считаете ли вы, что поведение ее сына могло быть причиной ее психического состояния?”


“По-моему, ты пытаешься вложить слова в мои уста”.


“Я просто спросил—”


“Я знаю, о чем ты спрашивал. Послушай, черт возьми, мы почти ничего не знаем о шизофрении. Мы не знаем, что ее вызывает. Мы не знаем наверняка, что это такое. Это может быть биохимический дисбаланс, это может быть наследственное, это может быть что угодно из ряда вон выходящее. У мисс Дженкс проявились очевидные симптомы вскоре после наступления менопаузы. Была ли болезнь связана с менопаузой, я не могу сказать. Была ли она эмоционально больна до этого, я не могу сказать. Я понимаю, что ее сын ушел из дома за несколько лет до того, как она попала в больницу. ”


“Вы упомянули что-то о наследственности, доктор. Возможно ли, что ее сын унаследовал предрасположенность к психическим заболеваниям?”


“Это потребовало бы предположения относительно характера ее болезни, которое я не готов делать. Это также потребовало бы предположения относительно психического состояния ее сына ”.


“Можно ли сказать—”


“Боюсь, на данный момент это все”.


ГОВОРЯТ, ДЖИММИ ДЖОН, ВОЗМОЖНО, УНАСЛЕДОВАЛ


ПСИХИЧЕСКОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ ОТ ЕГО МАТЕРИ


Восемь


ОНА проснулась от звука его рвотных позывов в ванной. Это был ужасный звук. Она сказала: “Джимми Джон? Милый?”


Он не ответил. Она встала с кровати и направилась к двери ванной. Она снова позвала его по имени, и он сказал ей не входить. Она услышала, как в унитазе спустили воду, а потом его снова вырвало, и в унитазе спустили воду во второй раз. Она села на край кровати, положив руки на колени.


Когда он вышел, она спросила: “С тобой все в порядке? Я беспокоюсь за тебя”.


“Не о чем беспокоиться”.


“Ты заболел?”


“Меня просто иногда подташнивает. Особенно по утрам.


“Как будто первым делом с утра, прежде чем я успею позавтракать”.


“Может, нам одеться и позавтракать?”


“Не сейчас”, - сказал он и улыбнулся, и она почувствовала его взгляд на своем теле. Его взгляд согрел ее. Он сел рядом и потянулся, чтобы поцеловать ее, но она отвернула лицо.


“Я еще не почистила зубы”, - сказала она. “Ты не хочешь меня целовать.


“Ну, я действительно хочу поцеловать тебя. И еще кое-что. Иди почисти зубы”.


“Вообще-то, у меня нет зубной щетки”.


“Можешь воспользоваться моим. ’Если не боишься подхватить что-нибудь”.


“Если у тебя есть что-нибудь, я был бы не против взять это”.


“Ты чистишь зубы, и я тебе более чем рад”.


Он ждал ее в постели, когда она вернулась. Она была взволнована в ту минуту, когда он коснулся ее руками. Нет— она была взволнована до этого. Достаточно было одного его взгляда, и она захотела его. Теперь он был с ней медлителен и нежен, и она дважды достигла оргазма, прежде чем он вошел в нее. Она кончила в третий раз, когда он был внутри нее, и в последний раз, наиболее мощно, когда он кончил. Тот последний раз был подобен погружению, и она закрыла глаза, а когда открыла их, он снова сидел на стуле и наблюдал за ней.


“Я снова это сделал? Я имею в виду, заснул”.


“Всего на пару минут. Больше похоже на отрубание, чем на засыпание”.


“Я выгляжу по-другому?”


“Что ты имеешь в виду?”


“Не будучи девственницей. Я смотрела в зеркало раньше, но ничего не заметила. Я выгляжу как-то иначе для тебя?”


“Ни капельки”.


“Что тут смешного?”


“О, просто задумался. Ты, конечно, чертовски быстро перестала быть девственницей”.


“Тебя это беспокоит? То, что мне это так нравится”.


“Почему это должно меня беспокоить?”


“Я не знаю”.


“Надень что-нибудь”, - сказал он. “Нужно ввести в тебя немного еды. Нужно поддерживать тебя в тонусе”.


Они пошли к Ринальдо и заняли ту же кабинку, что и прошлой ночью. Было без двадцати одиннадцать, и первое, о чем она подумала, увидев время, было то, что она опаздывает в школу. Ей хотелось рассмеяться. Что в старшей школе она больше никогда не увидит ее. Больше не будет мечтать за партой, больше не будет бездумно писать свое имя в блокноте снова и снова. Ни карандашей, ни книг больше нет.—


“Как меня зовут?”


Он посмотрел на нее. “Это должно быть забавно?”


“А?”


“Как будто я не знаю твоего имени? Как будто ты ничего для меня не значишь?”


Она положила руку ему на плечо. “О, нет! Я не это имела в виду”.


“Что тогда?”


“Ну, ты сказал, что зарегистрировался под другим именем из-за кредитных карточек? Поэтому я подумал, что каким бы именем ты ни пользовался, это было и мое имя тоже”. Она опустила глаза. “Я не хотел, чтобы ты воспринимал это так, как ты думал”.


Она нерешительно подняла глаза, и теперь его лицо было расслабленным. Выражение его лица встревожило ее раньше, а резкость в его голосе почти заставила ее задрожать. Но теперь все было в порядке.


“Хорошо”, - сказал он. Он достал бумажник, выбрал пластиковую карточку и протянул ей. “Только не так громко”.


Она тихо сказала: “Уокер П. Феррис. Кто это?”


“О, просто старик”.


“Это не ты или что-то в этом роде? Я имею в виду, ты получил открытку на другое имя?”


“Это не я. Только в мотеле и тому подобное”.


“У тебя не может быть неприятностей с использованием его карточки?”


“Позже”, - сказал он. Официантка принесла им еду. Она сидела молча, пока женщина не расставила тарелки и чашки с кофе и не ушла. Затем она сказала: “Не могли бы вы—”


“Попал в беду? Не очень”.


“Но этот мистер Феррис, я имею в виду настоящего мистера Ферриса—”


“Не будет ли настоящий мистер Феррис любезен встать?” Он коротко и непринужденно рассмеялся. “Ну, теперь в этом суть, понимаешь. Настоящий мистер Феррис вряд ли встанет на ноги, потому что он был пожилым человеком, понимаешь, и с ним произошел несчастный случай.”


“О”.


“Это значит, что настоящий мистер Феррис мертв. Итак, его карточки просто пропали, не принося ему никакой пользы, и я подумал, что они могли бы мне пригодиться. Видишь?”


“Наверное, да. Это незаконно, не так ли?”


“Пользуюсь его картами? Не совсем.”


“О”.


“Тебя это беспокоит?”


“Просто я не хочу, чтобы у тебя были неприятности”.


“Вот об этом тебе не стоит беспокоиться, девочка. Я не из тех, кто попадает в неприятности”.


Она улыбнулась ему в ответ, затем переключила свое внимание на еду. Она заказала особый деревенский завтрак: яйца, деревенскую колбасу, домашнюю картошку фри и овсянку, а также большой стакан апельсинового сока и чашку кофе. Завтрак был плотным, и у нее был аппетит, надо отдать ему должное. Обычно она не была так голодна по утрам. Она задавалась вопросом, не повлияли ли на это занятия любовью. Это казалось возможным. Или, возможно, ее голод был в большей степени связан с тем фактом, что она завтракала на несколько часов позже, чем обычно. Или к тому факту, что она сидела за столом с человеком, которого любила, а не с двумя людьми, которых ненавидела.


Ее беспокоили кредитные карточки? Она предположила, что нет. Умер человек, и Джимми Джону повезло сбежать с его бумажником. Что ж, это никому не повредит, насколько она могла судить. Компания, выпускающая кредитные карты, просто застряла бы на том, что он купил с помощью карт, учитывая, что мистера Ферриса не было в живых, чтобы оплатить его счета. Она знала, что эти компании были огромными корпорациями, и несколько долларов, потраченных на все, что у них было, ничего не значили.


В любом случае, это было не ее дело - беспокоиться или не быть обеспокоенной. Он был тем, кто использовал карты, и он был из тех людей, которые знали, что делают. И он заботился о ней, действительно заботился. То, как он отреагировал, когда подумал, что она думает, что он не заботится о ней! Вся теплота исчезла из его глаз, вся холодная сталь прозвучала в его голосе. Она была ему небезразлична, и не только на пару часов, не только на ночь. Он действительно хотел ее.


“Вернусь через минуту”, - сказал он. Она смотрела, как он идет к туалетам в задней части дома, затем переключила внимание на еду у себя на тарелке.


Он заказал только тосты и кофе и едва притронулся к тосту. Она подняла этот вопрос, когда он вернулся.


“Нет аппетита”, - сказал он. “Не беспокойся об этом. Я не очень люблю есть на пустой желудок”.


“Вот почему ты заболеваешь первым делом с утра. Ты недостаточно ешь”.


“О, я справляюсь”.


“Я так часто бываю одна и все время в разъездах. Ты не ешь правильную пищу. И постоянно питаешься в закусочных - это не одно и то же”.


“Наверное, я не обращаю особого внимания на то, что я ем”.


“Я бы хотел —”


“Что?”


“Что мы были где-то, где я могла бы готовить для тебя. Не смейся, но я хорошо готовлю. Я не умею готовить так много всего, но когда я готовлю что-то для себя, это всегда вкуснее, чем мамина стряпня. И если бы у меня были кулинарные книги, я могла бы приготовить практически все, что ты захочешь. Это просто вопрос следования указаниям. ”


“Если дело только в этом, ты был бы удивлен, узнав количество людей, которые не могут следовать указаниям. В некоторых местах, где я был. Я не выношу этого жира ”.


“Тебе не следует есть жирную пищу. Это вредно для тебя, особенно если у тебя чувствительный желудок”.


“Я точно не знаю, потому что у меня что-то не в порядке с желудком”.


“Просто это чувствительно”.


Он улыбнулся. “Что ж, на днях ты приготовишь мне пару блюд, - сказал он, - и приведешь мой чувствительный старый желудок в надлежащую форму”.


“Ты просто шутишь, но я серьезно”.


“Я знаю, что хочешь”.


В машине она сказала: “Интересно, о чем сейчас думают мои родители. Буду дома в половине четвертого, бла-бла-бла, а потом вообще не вернусь домой”.


“Я думал об этом”.


“Они, наверное, думают, что я в доме Кэролин. И пытаюсь узнать номер телефона”.


“Кто такая Кэролин?”


“Кэролин Фишер. Она живет на Ньюгейт-авеню, недалеко от виадука, а ее отец работает в отеле типа "постель и завтрак". Зернохранилище. И у нее есть младший брат по имени Билли, а ее мать работала учительницей в школе до того, как вышла замуж. И еще кое-что о ней, чего я не помню. Я много чего выдумал о Кэролин Фишер. Я даже выдумал Кэролин Фишер. Никакой Кэролин Фишер нет.”


Хихикая, она рассказала ему, как придумала Кэролин, чтобы не возвращаться домой из школы. “А потом она скажет: ‘Почему ты всегда учишься у Кэролин и никогда не приводишь Кэролин сюда? Ты стыдишься того, где живешь?’ И все время мне хочется сказать: "Да, мне стыдно за то, где я живу, и стыдно за тебя, и стыдно за моего отца, и стыдно за бабушку", но вместо этого я всегда сохраняю серьезное выражение лица и...


“Подожди минутку”, - сказал он. “Значит, они, вероятно, попытаются позвонить этой Кэролин, но у них не получится, и что тогда? Ты понимаешь, к чему я клоню?”


“Нет”.


“В следующий раз они позвонят в полицию и заявят о твоей пропаже”.


“Они бы этого не сделали”.


“Конечно, придут”.


“Они всегда говорят, что я собираюсь сбежать, как Джуди. Что ж, именно это я и делаю, не так ли? Так что для них это не должно быть большим сюрпризом ”.


Но он покачал головой. “Они не узнают, что ты сбежала, Бетти. Они подумают, что, может быть, с тобой произошел несчастный случай, или я не знаю, что еще, и вызовут полицию. Затем они подадут на тебя заявление о пропаже, будет опубликовано твое описание и все такое. Это означает, что если ты просто выпиваешь где-нибудь чашечку кофе и какой-нибудь умник-коп узнает тебя по твоему описанию, у нас у всех большие неприятности ”.


“Какие у нас будут проблемы?”


“Сколько тебе лет?”


“Шестнадцать в июле. Почему?”


“Пятнадцатилетний. Господи Иисусе”.


“А ты думал, сколько мне лет?”


“Не думаю, что я много думал об этом. Но даже если бы тебе было семнадцать, они могли бы заставить тебя вернуться”.


“Они не могли этого сделать!”


“Черт возьми, они не могли”.


“Я бы просто снова сбежал”.


“И они бы просто вернули тебя обратно. Даже поместили бы тебя в дом престарелых, если бы захотели. Как в тюрьму. И пока они будут там, они посадят меня за побег с тобой ”.


Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. “Я никогда об этом не думала”.


“Я должен был подумать об этом сам раньше. Дай мне минутку подумать. Хорошо. Что нам остается делать, так это надеяться, что они еще не вызвали полицию. Они, вероятно, не придут, не в первую ночь. Они могут проверить больницы, чтобы убедиться, что ты не попал в аварию, но вряд ли пойдут дальше этого. Итак, что мы делаем, так это находим телефон, и тебе придется им позвонить ”.


“Я не хочу с ними разговаривать. Я не—”


“Просто послушай меня. Наступит ли время, когда они оба будут дома? Время, когда все будут дома?”


“Наверное, во время ужина. Обычно они оба каждый вечер дома”.


“И твоя бабушка тоже?”


“Она никогда никуда не уходит, но почему—”


“Ты позвонишь им сейчас. Кто бы ни взял трубку, скажи им, что будешь дома к ужину сегодня вечером, и тогда ты им все расскажешь. Ты скажешь, что у тебя сейчас нет времени что-либо объяснять, но ты все объяснишь за ужином. Просто продолжай говорить до конца, чтобы у них не было времени перебивать, а потом повесишь трубку ”.


“Но я не хочу идти туда ужинать. Я—”


Он взял ее за запястье. “Теперь пораскинь мозгами, Бетти. Позвони им сейчас, и они не вызовут полицию, пока не увидят тебя. А потом мы увидим их вместе, заберем твои вещи и скажем им, что уезжаем вместе ”.


“Они нас не пустят”.


“Никто не мешает мне делать то, что я хочу”.


“У моего отца вспыльчивый характер. Ты не знаешь, какой он”.


“В той аптеке есть телефон. Теперь давай обдумаем, что ты собираешься сказать, хорошо?”


“Хорошо”.


“Моя мама была дома”, - сказала она.


“Что ты ей сказал?”


“Как ты и сказал. Я буду дома к ужину и все объясню, бла-бла-бла. Она накричала на меня”.


“Эй, ты вся дрожишь, детка”.


“Я в порядке. Она накричала на меня. Не беспокоясь о том, что я ранен, не желая знать, как я, просто кричала, что мой отец сумасшедший и кем я себя возомнил и—”


“Легко”.


“Эта сука”.


“Не беспокойся о ней”.


“Сейчас со мной все в порядке. Все в порядке, когда я с тобой. Я не хочу возвращаться туда, Джимми Джон”.


“Нужно что-то делать”.


“Они устроят неприятности”.


“Они не доставят никаких проблем. И тебе понадобится твоя одежда и все остальное, что ты захочешь. Это твоя одежда, я думаю, ты имеешь на нее право ”.


“Я не могу пойти туда одна”.


“Я буду с тобой, детка. Прямо рядом с тобой”.


“Хорошо”.


Он отъехал от тротуара. “Теперь у нас целый день в нашем распоряжении, - сказал он, - и мы можем делать все, что ты захочешь. Вообще все”.


Она предложила сходить в кино. Он возразил, что она видела это всего лишь накануне, но она сказала ему, что это не имеет никакого значения, что это все равно будет похоже на то, что она видит это в первый раз, потому что она будет смотреть это с ним. Но, возможно, было бы ошибкой показывать ему фильм, добавила она, потому что он наверняка влюбился бы в Сибилл Шепард. “О, я не думаю, что тебе стоит об этом беспокоиться”, - сказал он, сжал ее руку и одарил таким взглядом, что она растаяла.


Они катались по городу, убивая время до начала фильма. Они держались за руки и слушали радио. Через некоторое время появились новости с сообщением о том, что прошлой ночью была ограблена заправочная станция к северу от города. Бандит или бандиты ограбили кассовый аппарат, и единственный служащий, девятнадцатилетний Ричард Стердевант из соседнего Элбоу-Риджа, был застрелен насмерть.


“О, это ужасно”, - сказала она, и Джимми Джон согласился, что так оно и есть.


ВСЕ, что я могу сказать, это ужасно. Он был прекрасным мальчиком, трудолюбивым, умным, амбициозным. Лучший мальчик, который когда-либо работал у меня на станции.


Я не могу понять, как это произошло. Я сказал ему, чтобы он всегда сотрудничал с любыми грабителями, давал им все, что они хотят, не создавал себе проблем. Раздобудь номер лицензии или описание, если сможешь, но в первую очередь позаботься о себе. Тебе следует напечатать это в своей газетной статье. Возможно, кому-то еще будет полезно.


Для меня это ужасный шок.


Боже, дорогая, что за день. Копы и репортеры по всей чертовой станции задают больше вопросов, чем ты можешь себе представить. Ты видишь меня в шестичасовых новостях? Кто-то сказал, что видел это, кто-то специально приехал, чтобы рассказать мне об этом. Посмотрим, не запустят ли это снова в одиннадцатичасовом выпуске.


И мать этого ребенка писает и стонет повсюду. О, не хочу умалять того, что это ужасно, но будь я проклят, если знаю, чего она от меня ожидала. Знаешь, я бы с удовольствием выпил еще пива, но не думаю, что у меня хватит сил дойти до кухни. Ты уверен, что не возражаешь?


Спасибо, Дорогой.


Теперь, говоря хорошо о мертвых и все такое, но, по-моему, я рассказывал тебе об этом мальчике Дике, о том, что он, должно быть, стоял не в той очереди, когда раздавали мозги. В тот самый день, когда я нанял его, я сказал ему, что последнее, что нам нужно, - это мертвый герой. Отдай им эти чертовы деньги, сказал я ему. Все застраховано, пусть они забирают эти чертовы деньги и убираются ко всем чертям. Патрульные вернут это или страховка выплатит, и все, что тебе нужно сделать, это отдать им деньги и оставить в покое. Ты знаешь, как я говорю это каждому парню, когда-либо работавшему у меня.


Все, что тебе нужно делать в этом мире, это руководствоваться здравым смыслом. Сколько раз меня задерживали с тех пор, как я открыл станцию? Восемь раз, и каждый раз я просто отдавал деньги, и на этом все заканчивалось. Если бы я был там прошлой ночью, не было бы никаких проблем, ни малейших. Но этот мальчик, должно быть, футбольный герой или что-то в этом роде, и он ловит в себе столько свинца, что требуется трое мужчин, чтобы поднять его с пола.


Лучшие копы, репортеры и кто там еще, мы, должно быть, закачали сегодня в три раза больше бензина, чем обычно. Может быть, в четыре или пять раз, и я бы сказал, что у нас было в десять раз больше индивидуальных продаж. Люди заходили бы заправиться, и их чертова машина стоила бы не больше доллара. В одну только дневную смену я суммирую, что получил в десять раз больше от дополнительных продаж, чем эти сукины дети получили из кассы.


Это люди для тебя. Они просто хотят быть рядом с кровью. Человеческая природа, но стоит немного подумать об этом, и тебя может затошнить.


Девять


ОН не обратил на фильм ни малейшего внимания. Были моменты, когда он позволял себе затеряться в сцене, но даже тогда он не делал попыток связать то, что он видел, с продолжением фильма, и когда его внимание отвлекалось, он быстро забывал, что смотрел.


И все же он наслаждался временем, которое они провели в тихом маленьком кинотеатре. Фильм был успокаивающим в том смысле, в каком успокаивают скучные разговоры с незнакомцами, давая его разуму полную свободу действий, чтобы он снова и снова размышлял над насущной проблемой. Если бы фильму удалось привлечь его внимание, он бы возмутился.


Ему тоже понравился фильм за то, как она им увлеклась. Его поразило, что она могла так увлечься тем, что видела меньше суток назад. Время от времени он оборачивался, чтобы понаблюдать за игрой эмоций на ее лице. Каждый раз, когда его пристальный взгляд прерывал ее сосредоточенность, он слегка сжимал ее руку и возвращал свои глаза, если не все внимание, обратно к экрану.


Он позволил разным мыслям пронестись в его голове. Вопрос был не столько в том, чтобы понять, что делать. Он уже знал, что ему нужно делать. Это был скорее вопрос установки всех частей на свои места в нужном порядке, и он решил это, составляя различные возможные сценарии и разыгрывая их один за другим. Таким образом, что бы ни случилось, он бы уже немного подумал об этом, уже представил бы себя делающим все, что ему пришлось бы сделать при определенных обстоятельствах, и не было бы опасности замерзнуть, когда дело дойдет до драки.


Это слабые замерзали у выключателя. Тот парень на заправке — как его звали? Сначала он не мог вспомнить этого и улыбнулся в темноте при мысли об этом, застрелив человека однажды ночью и забыв его имя на следующий день. Он на мгновение закрыл глаза и мысленно вернулся к тому моменту, когда услышал это имя. Едет в машине, и радио включено, и Бетти сидит рядом с ним, держась за одну руку, в то время как другую он легко перекинул через руль, и голос диктора рассказывает о ночном ограблении, и—


Ричард Стурдевант. Так меня звали. Ричард Стурдевант из nearby Elbow Bend. Нет, это неправильно. Локоть гребень. Ричард Стурдевант из соседнего Элбоу-Риджа.


Черт возьми, его память была не так уж плоха. Просто у его разума хватило здравого смысла стереть то, что не имело значения. И если что-то окажется тем, что он хотел бы запомнить, он всегда сможет снова сфокусироваться на этом. Просто нужно знать, как, зная приемы для получения этих воспоминаний там, где ты хотел. Ричард Стэрдевант из Элбоу-Риджа, так его звали, все верно, и теперь он знал это так же хорошо, как и человек, который вскоре начнет высекать это из куска гранита.


Когда фильм закончился, они сидели неподвижно, пока шли титры. Она сидела у прохода и, не глядя на него, резко поднялась на ноги и направилась к выходу. Он немедленно встал и последовал за ней. Что-то удерживало его от того, чтобы заговорить с ней или взять ее за руку.


На улице она повернулась к нему и с легким криком бросилась в его объятия. Сила ее объятий ошеломила его. Не скрывая слез, она целовала его снова и снова, прижималась к нему.


Когда ее страсть улеглась, он держал ее за плечи на расстоянии вытянутой руки и заглядывал в глаза.


Она сказала: “Ты не понимаешь. Вчера я вышел из кинотеатра, все еще полностью поглощенный фильмом, как будто был его частью. И ты был там. Это единственное хорошее, что когда-либо случалось со мной в моей жизни. Она сглотнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Он подумал, какие у нее маленькие запястья; она была хрупкой, как птичка. “И сегодня я не знаю, как это сказать. Сижу там в конце фильма, и ты знаешь, что у всего есть начало и конец, и я подумал: "О, вот опять фильм, и я выйду из кинотеатра таким же, как вчера, все еще чувствуя себя частью картины". И я бы развернулась, а тебя бы уже не было. Я была так напугана! И теперь я не могу перестать плакать ”.


Он обнял ее. Ему придется купить носовой платок, подумал он. А когда она заплачет, он сможет промокнуть ее слезы своим носовым платком.


“Я знаю, это было глупо, но я не мог прогнать эту мысль. Начало и конец —”


Он взял ее за руку. “Смотри”, - сказал он. Он нарисовал круг на тыльной стороне ее ладони кончиком указательного пальца. “Без начала и без конца”, - сказал он. “Видишь? Это просто продолжается, просто продолжает катиться вперед. Видишь?”


“Боже, я люблю тебя”.


В машине она спросила: “Каким был мистер Феррис?”


Тупой самоуверенный сукин сын, подумал он. “По-настоящему милый старина”, - сказал он. “Знаешь, что-то вроде старины. Настоящий техасский джентльмен”.


“Как ты с ним познакомилась?”


“Я путешествовала автостопом, и он подобрал меня”.


“Путешествуешь автостопом?”


“Это верно”. Он на мгновение заколебался. “Ну, видишь ли, на самом деле это была машина мистера Ферриса. Я добиралась автостопом по Луизиане, а он был на пути домой в Техас и подвез меня. Сказал, что обычно он не подбирает попутчиков, но он плохо себя чувствовал, был за рулем всю ночь и был бы рад, если бы кто-нибудь посадил его за руль ”.


Она ободряюще кивнула. Теперь он был погружен в историю, заново переживая в уме эпизод, который он сейчас описывал, заново переживая его таким, каким он его описывал, как будто это действительно произошло именно так. Такая ложь давалась без усилий; она сама собой превращалась в субъективную правду, и нужно было просто произнести ее вслух.


За исключением того, что он не хотел лгать ей. С кем-либо другим - да, но с ней он предпочитал говорить правду. И делал это, когда это было возможно, или лгал косвенно, по недомолвкам. Однако он знал, что есть вещи, о которых ей пока нельзя позволять знать. Когда придет время, ей придется узнать все, но сначала она должна была привыкнуть к нему, должна была стать частью его, как он стал частью ее, а до тех пор определенная доля лжи была неизбежна.


“Примерно в то время я был бы рад делить кузов пикапа с дюжиной клеток бойцовых петухов, что я и сделал однажды в Западной Флориде. Возможность прокатиться в этой машине, да еще и сесть за руль, была для меня просто кусочком рая ”.


“Могу себе представить”.


“Итак, я поехал, а он посидел и отдохнул. Сначала я подумал, что он просто устал, но он не казался уставшим, много рассказывал о том, как заработал свои деньги, добывая нефть диким путем и все такое, и разные истории из своей жизни. А потом он признался, что у него были боли в груди. Что-то вроде спазмов в груди, а затем стреляющие боли вверх и вниз по левой руке ”.


“О Боже”.


“Верно. Я подумал то же, что и ты сейчас, что у него было сердце, и я сказал ему, что съезжаю с шоссе и срочно доставляю его в ближайшую больницу. Он сказал "нет", он хотел домой. А потом он начал говорить, что дом - это все, что у него есть, и именно там он хотел бы быть, если ему суждено умереть.


“Я сказал, что в этом весь смысл, что ему нет смысла умирать, если он сможет добраться до больницы, а затем он признался, что у него уже было два сердечных приступа, и либо у него сейчас будет еще один, либо его не будет, и если он это сделает, это убьет его наверняка, черт возьми.


“Ну, все равно я свернул с "пайка" на следующем съезде, потому что, пока он говорил, на его лице отразилась ужасная боль, и он издал звук, который я надеюсь никогда больше не услышать, и я знал, что это плохо. Я съехал с шоссе и нарушил скоростной режим, пока не приехал полицейский, я объяснил, что происходит, и он отвез меня на мотоцикле в больницу. Хочешь кое-что узнать? Я даже не помню названия города, в котором находилась больница. Все это время я был как в тумане.”


“Это, должно быть, было ужасно для тебя”.


“Тем хуже для бедного старого мистера Ферриса. Я думаю, он был еще жив, когда мы добрались до больницы. Но он выглядел как смерть. Они отнесли его на носилках, положили на один из тех столов с маленькими колесиками и умчались с ним, а потом я стоял, пил кофе и ждал, и я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем один из врачей спустился и сказал мне, что он скончался ”.


Он глубоко вздохнул. Он мог чувствовать все это сейчас, расхаживая по комнате ожидания, затем оборачиваясь при появлении доктора и без единого слова понимая, что старик мертв. Ничего из этого никогда не случалось, но он мог видеть и чувствовать каждую частичку этого.


“Итак, этот врач сказал мне присесть; они хотели бы задать мне несколько вопросов и попросить меня помочь им заполнить кучу бланков. Я был как в тумане, и все, что я знал, это то, что хотел убраться из этого места. Серо-зеленые стены и повсюду запах смерти. Я вышел, сел в машину и просто машинально поехал, не зная, где я нахожусь и куда направляюсь, просто ехал и думал.


“И тогда до меня дошло, что я не собираюсь возвращаться ни в какую больницу и заполнять какие-либо бумаги, ни во что впутываться. Я имею в виду, что старик был мертв, и я ничего не мог для него сделать. Я собирался просто оставить машину, а потом подумал, черт возьми, зачем идти и делать это? Потому что у мистера Ферриса никого не было, понимаешь. Его жена умерла несколько лет назад, а единственный сын погиб на войне. ‘Все деньги, которые я заработал, парень, и у меня никого нет в целом мире’. Так он выразился. И я не знаю, как это объяснить, но у меня возникло ощущение, что машина предназначалась мне. Все его имущество собиралось пойти на благотворительность, и они просто свалили бы это в кучу со всем остальным и продали бы с аукциона, и я подумал, что ж, почему бы не использовать это, чтобы отправиться туда, куда я направляюсь? Потому что старик проникся ко мне симпатией, ты знаешь. Он говорил о том, чтобы дать мне работу в его нефтяном бизнесе. Не знаю, понравилась бы мне такая работа, но в то время я действовала с энтузиазмом, боясь разочаровать этого человека ”.


“Я полагаю, ты думаешь, что с моей стороны было неправильно соглашаться на это”.


“Нет”.


“Ты не хочешь?”


“Я думаю, он был бы рад, если бы это было у тебя”.


Он обдумал это, затем кивнул. “Конечно, я не смогу хранить это вечно”, - сказал он. “Я знал это с самого начала. Юридически он не мой, и если бы у меня были какие—нибудь неприятности, скажем, штраф за превышение скорости или что-нибудь в этом роде ...


“Я об этом не подумал”.


“Так что рано или поздно мне придется поставить машину где-нибудь на стоянку и отправить штраф и ключи по почте обратно в штат Техас. Все, что у меня есть, - это то, что мне нужно. Ты снова плачешь?”


“Нет. Я просто думал о том бедном старике”.


“Ну, ты же знаешь, все умирают”.


“Я это знаю”.


“И у него была хорошая жизнь”.


“Но в конце никого не будет. Его жена и сын мертвы, и у него никого не будет”.


“У меня тоже никогда никого не было. До этого момента”.


Он подъехал к обочине. “У них внутри есть телефон-автомат”, - сказал он. “Вот десять центов. Позвони домой и убедись, что твои мать и отец оба там”.


“Она сказала, что придут. Когда я звонил раньше—”


“Давай убедимся. Нет смысла разговаривать с одним из них, а не с другим. Предположим, мы выяснили все отношения с твоей матерью, а потом твой отец вернулся домой и не послушал ни слова из того, что она сказала, а пошел дальше и натравил на нас полицию? И тебе пятнадцать лет, и мне с машиной, которая мне юридически не принадлежит, и тогда где, черт возьми, мы были бы?


“Хорошо”.


“Все, что тебе нужно сделать, это убедиться, что они оба дома. Тогда мы поедем туда и разберемся с ними раз и навсегда, и ты возьмешь свою одежду и все остальное, что захочешь взять...


“Я могу собрать все за десять минут”.


“Скажем, пять минут, чтобы добраться туда, пятнадцать минут, чтобы вразумить их, и десять минут, чтобы собрать вещи. Пятнадцать пять - это двадцать, а десять - тридцать минут, и мы уедем из этого города, и нам никогда больше не придется смотреть на него.


“Ты говоришь, пятнадцать минут, чтобы вразумить их. Я никогда не делал этого за пятнадцать лет.”


“Иди и позвони прямо сейчас”.


Когда она вошла в магазин, он открыл бардачок и достал пистолет. В нем все еще оставалась одна пуля. Он зарядил его еще четырьмя, оставив патронник под курком пустым. Тебе приходилось рисковать, но ты не должен был рисковать, пронося патрон под молот и, возможно, случайно оторвав себе яйца. Он засунул пистолет за пояс и поправил куртку так, чтобы она закрывала приклад. Он положил полдюжины патронов в карман куртки, вернул коробку с патронами в отделение для перчаток и снова запер его.


Она вернулась, ее лицо раскраснелось от волнения. “Они оба дома. Это он ответил на звонок. Мой отец. Он просто накричал на меня. Он не слушал ничего из того, что я говорила. Я чуть не повесил трубку на этого ублюдка, не сказав ни слова. ”


“А твоя мать—”


“О, она там. Я услышал ее скулеж на заднем плане. Я сказал, что мы сейчас приедем”.


“Ты был прав насчет этого”.


Она коснулась его руки. “Джимми Джон? Я знаю, что ты сказал, и все такое, но, может быть, нам не стоит идти. Или просто я пойду и как-нибудь выберусь. Но он большой, и я могу сказать, что он пил весь день, а когда выходит из себя, становится каким-то свирепым ”.


Его рука чесалась похлопать по рукоятке пистолета. “Это должно быть сделано”, - сказал он ей. “И не о чем беспокоиться. Я могу позаботиться о себе”.


Он припарковал машину перед белым каркасным домом. Бетти немедленно вышла из машины и пошла по дорожке. Ему пришлось поторопиться, чтобы догнать ее. Он был рядом с ней, когда дверь открылась и на пороге возник мужчина. Он был не таким уж крупным. Мускулистый, как тот парень, Ричард Стэрдевант, но вдвое старше и мягкотелый. И было видно, что он был пьян. Это читалось в его глазах и в безвольной складке рта.


Своей дочери он сказал: “Иди сюда, маленькая бродяжка. Иди в этот дом, пока я не свернул тебе чертову шею”. Он отступил в сторону, и когда Бетти пронеслась мимо него, Джимми Джон оказался прямо за ней, быстро направляясь в гостиную. Фрэнк Дайнхардт развернулся и уставился на него.


“Так кем же, черт возьми, ты себя возомнил?”


Теперь уже мягче, вежливо. “ Меня зовут Джимми Джон Холл, сэр, и я...


“Ты был с ней, сукин сын?”


“Мы с Бетти любим друг друга, мистер Дайнхардт. Мы—”


“Убирайся из этого дома, пока я не выбил все дерьмо из твоей гребаной маленькой башки. Ты сукин сын. Кем, черт возьми, ты себя возомнил?”


Он смирился с этим, поддерживая свою часть разговора, позволяя словам звучать вокруг него, как музыка настроения. Его глаза окинули комнату, и это было так, как будто он уже был в ней однажды. Раньше он не пытался представить себе эту комнату, но теперь казалось, что все было именно так, как он каким-то образом предполагал. Телевизор, перед которым примостилась беззубая, страдающая метеоризмом бабушка, казалось бы, не обращающая внимания на ад, разверзшийся вокруг нее. Другая женщина, мать Бетти, стоит там, как какая-то идиотка, заламывает руки и бросает сердитые взгляды сначала на него, потом на Бетти. Пейзажная гравюра в рамке на стене над продавленным диванчиком в обтяжку. Комод, столешница которого окружена забытыми пивными банками. Подушка в шелковой обивке на диванчике: СУВЕНИР Из ГОРОДА СЕРЕБРЯНЫХ ДОЛЛАРОВ. Свадебная фотография в рамке из дешевого магазина на телевизоре.


Он никогда раньше здесь не был. Бетти не дала никаких дополнительных описаний, кроме того, что обставила комнату телевизором и усадила старуху на стул перед ним. И все же он знал эту комнату. Он узнал ее.


И теперь он сказал: “Вы не можете остановить нас, мистер Дайнхардт. Мы с Бетти уезжаем вместе. Мы просто вернулись, чтобы сказать вам, и чтобы Бетти могла забрать свою одежду”.


“Ты, маленький засранец. Ты знаешь, сколько ей лет?”


“Ей пятнадцать”.


“Ей пятнадцать, черт бы тебя побрал! Ты, маленький засранец, они бросят тебя в тюрьму и оставят там на двадцать гребаных лет ”. Он повернулся к Бетти, дико жестикулируя рукой. “А ты, ты маленькая шлюха, ты маленький кусок грязи! Ты хуже своей сестры. Она была достаточно плохой, но, клянусь Богом, если ты не хуже. У нее, по крайней мере, не хватило наглости позволить парню добраться до нее, а потом привести его в свой собственный дом. ”


“Это не мой дом. Мой дом с Джимми Джоном, где бы мы ни были. Это мой дом. Это никогда не было моим домом ”.


Хорошая девочка, Бетти.


“Ты шлюха”, - сказал Дайнхардт и двинулся, чтобы дать ей пощечину.


Сейчас.


Он сказал: “Мистер Дайнхардт ...” — И встал между мужчиной и девушкой, подняв руки, чтобы отразить удар. С ревом мужчина постарше замахнулся на него, но прежде чем удар достиг цели, Джимми Джон уже отступил, отбивая удар. Тяжелый кулак задел его челюсть, но он даже не почувствовал этого.


Но никто не мог этого знать. Потому что он продолжал падать, словно отшатываясь от ужасного удара, спотыкаясь назад и растягиваясь на скамеечке для ног и на полу. Скамеечка для ног была еще одним штрихом реализма, без которого он мог бы обойтись. Он не знал, что она там была. Он приземлился немного тяжелее, чем ожидал, и решил, что, вероятно, это была очень хорошая идея, что в курке револьвера не было патрона.


Его глаза вбирали в себя все, как будто момент был заморожен. Дейнхардт стоял там, свирепо глядя. Мать Бетти рядом со своим мужем, рот открыт, как у рыбы, в глазах смесь шока и ненависти. И сама Бетти, сначала ошеломленная, затем подбегающая к нему.


Он сел, отталкивая ее левой рукой. “ Со мной все в порядке, ” сказал он ей. Он немного подождал, затем шагнул к ее отцу.


“Убирайся отсюда, маленький ублюдок!”


“Вы не можете заставить меня уйти, мистер Дайнхардт”.


Давай, черт бы тебя побрал.


И он ждал, мысленно репетируя движения своей руки, ждал, пока Дайнхардт примет решение. Ждал, пока мужчина опустит голову и сделает первый шаг. Подождал, пока Дайнхардт, вытянув руки, как крюки, вдвое сократит расстояние между ними.


А потом в его руке оказался пистолет.


У него даже было время прицелиться. Он был таким быстрым, а остальной мир таким медлительным. Он выстрелил, и пуля попала Фрэнку Дайнхардту в пах, а его ноги раскинулись за спиной. Он бросился вперед, навалился на скамеечку для ног и рухнул на пол у ног Джимми Джона.


Бетти, я только что отстрелил яйца твоему отцу. Теперь ты никому не принадлежишь, кроме меня.


Он мельком увидел безумные старые глаза бабушки. Теперь она смотрела в них, а не в телевизор, но выражение ее лица было таким же, как и раньше. Как бы говоря, что действие было достаточно четким и интересным, и она предпочла бы остаться на этом конкретном канале, по крайней мере, до следующего рекламного ролика Polident.


Мать Бетти причитала, издавая тонкий дикий звук, похожий на то, что он мог смутно слышать в тумане сна от сиропа от кашля. Дайнхардт застонал, и его ноги задергались. Джимми Джон обошел его, прибавил громкость в телевизоре.


Он заметил лицо Бетти, но отвел глаза. Сейчас он не мог смотреть на нее.


Он выстрелил Фрэнку Дайнхардту в затылок, и дергающиеся ноги замерли. Он повернулся к матери Бетти и упился ужасом в ее глазах. Она прижимала руку к открытому рту, но все еще издавала этот странный звук. Она делала маленькие шажки назад, пока стена не встала у нее на пути. Она прижалась к стене. Ее домашнее платье было с цветочным рисунком, как и обои.


Ты не сможешь так прятаться, мама, подумал он. И ему захотелось рассмеяться.


Он сделал шаг к ней и выстрелил ей в грудь. Пуля еще сильнее прижала ее к стене, и она долго падала. По пути вниз он выстрелил в нее еще раз.


Прежде чем она упала на пол, он развернулся и направился к бабушке. Она не пыталась пошевелиться, и выражение ее лица не изменилось. Она громко пукнула, и истерический смех клокотал в его груди, но остался внутри. Он приставил дуло пистолета к виску пожилой женщины и вышиб ей мозги.


Это разрядило оружие. Он достал из кармана куртки три патрона и зарядил три патронника. Он всадил каждому еще по пуле в голову.


Все кружилось. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и остановил вращение.


Он посмотрел на Бетти. Ее губы шевелились, но он не мог слышать ее из-за телевизора и не знал, говорит ли она или просто произносит слова одними губами. Он достал из кармана патрон и вставил его в патронник, и заметил ужас в глазах Бетти, но, конечно, пуля предназначалась не ей, как она могла подумать, что это предназначалось ей, и он развернулся и выстрелил в телевизор. Кинескоп взорвался с шумом, превосходящим звук выстрела. Несколько долгих секунд звенело стекло, а затем в комнате воцарилась мертвая тишина.


Она сказала: “О Боже, о Боже. Они все мертвы. Ты убил их всех, они все мертвы, ты убил их всех”.


Он двинулся к ней. Не отстраняйся от меня, мысленно сказал он ей. Пожалуйста, пожалуйста, не отстраняйся от меня.


Она была очень близка к этому. Он увидел, как напряглись ее мышцы, и подумал, что она собирается сделать шаг назад, но затем напряжение спало, ее плечи опустились на дюйм, и он понял, что все в порядке.


Теперь она принадлежала ему. И он должен был овладеть ею сейчас. Сейчас, прямо сейчас, сию минуту.


Он двинулся к ней, одной рукой срывая с себя одежду, сбрасывая куртку, расстегивая брюки и переступая через них. Другой рукой он все еще сжимал пистолет. Он схватил ее и повалил стонущую на ковер. Он задрал ей юбку, спустил трусики и взял ее.


Взял ее просто так. Яростно, без предисловий, на полу гостиной ее родителей, в центре треугольника из трупов. Ее отец, ее мать и ее бабушка лежали мертвыми вокруг них, а пистолет, из которого они были убиты, он крепко сжимал в правой руке, его горячий ствол находился в нескольких дюймах от ее щеки, и он наносил ей размеренные мощные удары, колотил по выступу лобковой кости, снова и снова погружался в ее плоть.


Сначала она просто присутствовала. Затем она начала отвечать, и он почувствовал, что она борется со своим собственным откликом, сопротивляется ему. Но она не могла сопротивляться этому, и вскоре она больше не пыталась сопротивляться, а двигалась вместе с ним, и он полностью контролировал себя, идеально контролировал себя, способный длиться вечно, если понадобится, и ее ногти впились в его плечи, и она плакала и стонала, и да, сейчас, сейчас—


Первый для нее. Потому что он никак не мог кончить, пока не кончит она, теперь это было все для нее, а потом это случилось для нее, и она смирилась с этим, приняла все это, и тогда он смог заставить механизм, который сдерживал его, мог позволить ему отпустить, и он погладил еще дважды, входя и выходя из нее по сладкой длине, и извергся.


А Ричард Стурдевант из соседнего Элбоу-Риджа стоял там, и по его жирному лицу струился пот, вытянув руки перед собой, чтобы поймать пули в воздухе, но вместо этого он получил одну пулю в живот, одну в грудь и одну в середину лба. Он пропустил одну, позволил ей ускользнуть от него и отскочить от потолка, но он поймал три из четырех, и это был неплохой показатель для ребенка его возраста.


Тела прижаты друг к другу, и его сердце колотится, и все его тело такое живое, такое живое.


И Уокер П. Феррис растянулся на спине на коровьем пастбище в Техасе, совершенно голый и без сознания от удара по голове, и кусок трубы поднялся и опустился, и опустился, и опустился, и поднялся, и опустился, и Уокер П. Феррис растянулся на спине на коровьем пастбище в Техасе, совершенно голый и мертвый от удара по голове.


Ее голова была повернута в сторону револьвера, который он все еще крепко сжимал в руке. Возможно, она смотрела на него, но ее глаза были закрыты.


И ее отец, ревущий как бык, атакующий как бык, пока матадор не рассчитал удар точно по времени, и бык не упал, как тонна мертвого мяса, к ногам матадора. И ее мать распласталась у стены, как бабочка на монтажной доске, пригвожденная к месту пулей. И ее бабушка смотрела прямой эфир, пока не взорвался кинескоп, а вместе с ним и ее голова.


Он сделал еще несколько глубоких вдохов и позволил всему вернуться на свои места. Он снял с нее свой вес и растянулся рядом с ней. У них не было времени, чтобы тратить его впустую. Тем не менее, он мог позволить ей поспать минуту или две. Ему нравилось выражение ее лица, когда она спала. И для него было удивительно, как ее страсть мгновенно погрузила ее в бессознательное состояние. Он слышал о подобных вещах, но никогда не верил, что они случаются на самом деле.


Он протянул руку и погладил ее по щеке и горлу. Он показал кролика, который бросился на его машину, кролика, которого он держал в руках, прежде чем прикрыть его травой. Но кролик, которого он показал, был жив, нежно и надежно лежал в его руках, доверяя его рукам, маленькое сердечко трепетало под мягкой шерстью, длинные уши были отведены назад, маленький носик подергивался, безопасный, теплый и живой в его руках.


Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. “Ладно, малышка”, - сказал он. “Пора просыпаться. Давай, детка. Нам есть куда пойти”.


Она открыла глаза и уставилась на него. Она начала плакать, но он обнял ее, погладил по волосам, и она перестала плакать, и с ней все было в порядке.


“Ужасная, ужасная трагедия”.


“Они были прекрасной честной семьей. Они были христианами. Когда что-то подобное случается с обычными людьми, задумываешься, в каком мире мы живем ”.


“Я уверен, что эту маленькую девочку никогда не увидят живой. Они найдут ее мертвой в канаве. Мне невыносимо думать, через что ей придется пройти в первую очередь ”.


“Тот, кто это сделал, должен быть пристрелен, как собака”.


“У меня дома есть пистолет. Всегда был. Моей жене не нравится его вид. Не любит оружие. Что ж, она собирается привыкнуть к его виду, прикосновению и звуку. Клянусь Богом, с сегодняшнего вечера она собирается научиться им пользоваться ”.


“Не думаю, что смогу нормально уснуть, пока они не поймают человека, который это сделал”.


“Ты всю свою жизнь усердно работаешь, а кто-то приходит и забирает у тебя все это”.


“Должно быть, в первый час утра продал двадцать ружей. И патроны, я не могу держать их на складе”.


“Виселица - это слишком хорошо для него”.


“Когда нация поворачивается спиной к Богу—”


“Виселица - это слишком хорошо для него”.


“Животные”.


“Виселица - это слишком хорошо для него”.


“Виселица - это слишком хорошо для него”.


“Виселица - это слишком хорошо для него”.


Десять


Хижина была маленькой и примитивной. Там хватило места для двуспальной кровати и комода и не более того. Ванная была из той же категории противоречий, что и зеленые классные доски и пластиковые стаканы. Ты не смог бы в нем помыться. Там не было ни ванны, ни душа, только умывальник и унитаз. Капли из двух кранов протерли железно-красные каналы в фарфоре раковины. В ванной не было двери, что само по себе невероятно, и ей постоянно приходилось пользоваться туалетом. Ей не нравилось делать это, особенно когда он растянулся на кровати всего в нескольких ярдах от нее, но ее кишечник не оставлял ей выбора. Она знала, насколько он привередлив, и надеялась, что он не потеряет уважения к ней.


Но он, казалось, совершенно ничего не замечал. Он лежал на спине с закрытыми глазами. Он разделся, и простыня прикрывала его почти до шеи. Его руки были снаружи. Она поймала себя на том, что часто смотрит на его руки, и ей казалось, что они бестелесны, лежат по обе стороны от холмика белого хлопка, с которым у них не было никакой реальной связи.


Домик был одним из дюжины сразу за Тедфордом, примерно в ста сорока милях к северо-западу от Гранд-Айленда. Им потребовалось два с половиной часа, чтобы преодолеть это расстояние, и она едва помнила дорогу. Там было мало чего запоминающегося. Он вел машину, а она сидела рядом с ним. Ни один из них почти не разговаривал.


Промежуток между их бурными занятиями любовью и поездкой был размыт в ее воспоминаниях по-другому. Она достаточно хорошо помнила детали — поднималась наверх, складывала вещи в чемодан, останавливалась, чтобы причесаться и вымыть руки и лицо. Неохотно возвращаюсь на первый этаж и пытаюсь пройти через гостиную, не глядя на тела, но не могу не пялиться на каждое по очереди. Она помнила все это, и все же каким-то образом ее память была окутана дымкой, как тонкие облака окутывают луну. Возможно, дело было в том, что она сама все это время находилась в оцепенении, передвигаясь и выполняя задания, но на самом деле не совсем там.


Когда ей было десять, учительница внезапно распахнула дверь, когда она проходила мимо, и тяжелый дуб с силой ударил ее в висок. Ее немедленно отвели к школьной медсестре, которая велела ей прилечь на несколько минут, дала ей неизбежную таблетку аспирина, с любопытством заглянула ей в глаза, нос и уши, вставила кляп в деревянный фиксатор языка и, наконец, констатировала, что она в ужасном состоянии, и отправила ее обратно в класс. В тот день она оставалась в школе до последнего звонка, участвуя в занятиях точно так же, как делала это всегда. Когда занятия в школе закончились, она пошла домой, выпила стакан молока с печеньем и пошла в свою комнату прилечь. Она проспала четыре часа, и когда проснулась, с ней было совершенно все в порядке, как всегда, но воспоминание о том промежутке между получением сотрясения мозга и отходом ко сну было таким же размытым, как и это настоящее воспоминание. Как будто она не была полностью собой в тот конкретный период времени.


Теперь она сидела на краю кровати и смотрела на него. Несколько часов назад он убил ее отца, ее мать и ее бабушку, а она смотрела на это с ... чем? Она даже не знала. И теперь она смотрела на него и понимала, что влюблена в него, но не понимала, что все это значит.


Она ненавидела своего отца. И свою мать. И если бы она не ненавидела бабушку, то, конечно, не испытывала к этой женщине ничего, кроме презрения, и часто думала, что ей было бы лучше умереть, чем жить. Что ж, теперь она была мертва. Они все были мертвы, все трое.


Он все делал с такой мгновенной уверенностью. Он никогда не колебался. Он был очень порядочен с ее отцом, говорил так мягко и вежливо, а потом, когда ее отец ударил его и собирался убить, в его руке внезапно оказался пистолет, и прежде чем она действительно поняла, что происходит, все трое были мертвы. Он просто действовал, внезапно и уверенно, и все начиналось и заканчивалось в мгновение ока.


И потом, пока они втроем лежали там.—


Она заставила себя пока пропустить эту часть. Вместо этого она подумала о конце поездки, о внезапном визге тормозов, о том, как она рванулась с ремнем безопасности, когда он развернул машину влево, на покрытую шлаком подъездную дорожку, ведущую к домикам для туристов. “Мы останавливаемся здесь. Я больше не могу вести машину сегодня вечером. Мне нужно переночевать”.


“Это выглядит довольно запущенно”, - предложила она. “Не хочешь подождать и попробовать в следующем заведении по дороге? Возможно, здесь не очень красиво”.


“Хорошо, останусь здесь”.


“Хорошо”.


“Я пойду зарегистрируюсь. Ты пригнись, чтобы они тебя не видели, понимаешь? Ты тот, кого они будут искать”.


“Ты думаешь—”


“Пока нет, но рано или поздно, и тогда они будут повсюду показывать твою фотографию. И кто-нибудь может вспомнить, что видел тебя. Никто не знает, что меня нужно искать”.


Он припарковал машину в тени, оставив ее там, а сам пошел в офис. Она нервно ждала его и думала о том, что он сказал. Они будут искать ее. Они остановились у ее дома, чтобы отговорить ее родителей от вызова полиции, чтобы им не пришлось беспокоиться о том, что ее будут искать, а теперь ее родители и бабушка мертвы, и они будут искать кого-то гораздо более важного для них, чем сбежавший подросток.


Но что он мог сделать? Ее отец собирался избить его, возможно, забить до смерти, зная характер этого человека и его физическую силу. Он мог защищаться только с помощью пистолета, и—


Она никогда не знала, что у него есть пистолет. На самом деле она мало что знала о нем. И все же она знала его, а он знал ее так, как никто никогда не знал их обоих раньше. Она была уверена в этом.


В их домике он скрипнул зубами при виде этого места, затем тихо, но основательно выругался из-за отсутствия душа. Он вымылся губкой у раковины, побрился, почистил зубы. Потом выпил лекарство от кашля, проглотил красную таблетку и растянулся на кровати.


Она подумала о том, чтобы самой лечь спать, и поняла, что это невозможно. Она была измотана, опустошена, и все же никогда в жизни так сильно не бодрилась. Одна из его маленьких красных таблеток могла бы дать ей покой, но ей не нравилась идея принимать хоть одну. В школе были дети, которые принимали таблетки, повышающие и понижающие, и тому подобные, названия которых она не знала. Были дети, которые курили траву, и ходили разговоры, что некоторые старшеклассники употребляли кислоту. Но она никогда не пила ничего крепче кофе, который запретил ей отец.


Ей было трудно усидеть на месте, но в каюте не было места, чтобы расхаживать по полу. Она пошла в ванную и снова вымыла руки и лицо. Квадратное зеркало без рамы висело в футе над раковиной. Она посмотрела в него и попыталась что-нибудь прочесть в отраженном лице. Она чувствовала, что то, что она пережила, должно каким-то образом изменить ее, но ее лицо выглядело так, как оно всегда казалось ей.


Телевизора не было, но на комоде стоял старый радиоприемник. За полчаса прослушивания приходилось класть в него четвертак.


Она подошла к кровати и спросила: “Ничего, если я включу радио?”


Он не ответил, и она решила не рисковать и не будить его. Она снова села и продолжила думать о чем-то другом, когда он сказал: “Давай, включи это. Мне это не помешает”.


“Я думал, ты спишь”.


“Не сплю и не бодрствую. Продолжай”.


Его сдача лежала на комоде. Она взяла четвертак и опустила его в щель. Она убавила громкость, чтобы не мешать ему спать.


Радио помогало ей не думать. Она слушала его, не обращая на него особого внимания. Иногда она поворачивалась, чтобы посмотреть на него. Он не менял позы, лежал абсолютно неподвижно. Она слушала Тэмми Уайнетт, Бака Оуэнса, Уэйлона Дженнингса и Джинни К. Райли. Когда пошли десятичасовые новости, она услышала о расследовании Конгрессом цен на мясо и затруднении в переговорах по разоружению, и она не обратила на это особого внимания, а потом голос сказал:


“ — прорыв в расследовании вчерашнего ограбления на Гранд-Айленде. Источники в полиции штата сообщили сегодня вечером, что скомканный товарный чек дал им вескую ниточку к автомобилю, использованному при ограблении заправочной станции, в результате которого погиб девятнадцатилетний Ричард Стурдевант. Юный Стурдевант неправильно оформил квитанцию, и проверка показала, что правильной квитанции для этой конкретной продажи найти не удалось.


“Звонок в отдел кредитных карт Standard подтвердил, что карта является собственностью мистера Уокера П. Ферриса из Бэлч-Спрингс, Техас. Ферриса, бизнесмена из Техаса, ожидали дома несколько дней назад. Его жена сказала следователям, что не получала от него известий почти неделю, но что его деловые предприятия требуют значительных поездок и что она не была чрезмерно встревожена его длительным отсутствием.


“Феррис был за рулем нового Oldsmobile Toronado, синего с белым верхом. На машине техасские номерные знаки. Номер лицензии 4-YJ-302. Позволь мне повторить, что—4-YJ — это Y, как в Young J, так и в John-302. Полиция в настоящее время не выразила мнения относительно того, является ли Феррис подозреваемым в ограблении и убийстве или же он сам ранее мог стать жертвой пока неизвестного убийцы. Был установлен специальный номер полиции, по которому можно принимать звонки от любого, у кого есть информация об автомобиле Феррис. Номер для звонка...


Он назвал номер и повторил описание машины. Она подождала, пока он скажет что-нибудь еще, и тогда он заговорил о бензовозе с пропаном, который перевернулся недалеко от Флагстаффа, Аризона, и она встала и выключила радио.


Этого не могло быть. Все было неправильно. Должно быть, он покупал там бензин в тот день, и товарный чек потерялся или что-то в этом роде. Ограбление произошло вчера поздно вечером, и он был с ней в ту ночь, она вспомнила, когда впервые услышала об этом, вспомнила, как подумала, что это, должно быть, произошло как раз в тот момент, когда они занимались любовью. Он был с ней, его не могло быть на той заправке и—


Но он вышел. Он оставил ее спать и вышел ненадолго. На сколько? Конечно, недостаточно долго, чтобы ограбить заправку. Недостаточно долго, чтобы кого-то убить.


Он все делал так быстро. Принял решение, сделал это, и все было кончено. Как долго его не было? Она спала, она не знала. Но внезапно он вернулся и занялся с ней любовью, и—


Сегодня вечером он тоже занимался с ней любовью. На полу в ее гостиной, с еще горячим стволом своего пистолета.


Нет. Нет, все это было невозможно. Рассказываю о жене Уокера П. Ферриса, и о том, как она ждала, что он вернется домой, но Уокер П. Феррис умер в больнице, а его жена умерла много-много лет назад, вот что было так печально, богатый старик, у которого никого не было в целом мире, и вот почему Джимми Джон знал, что будет правильно взять машину и уехать.—


“Джимми Джон!”


Он не пошевелился. Она положила руку на его обнаженное плечо под простыней. Кончиками пальцев почувствовала, как кость затвердела под кожей. Она встряхнула его и снова произнесла его имя, и его глаза открылись и встретились с ее глазами.


“Они знают о машине!”


“О чем ты говоришь?”


“По радио. Они знают о машине; они дали описание, номерной знак и все такое. Они—”


“Это невозможно. Нас никто не видел”.


“Там была квитанция по кредитной карте. На станции ”Стандард".


Он сел. Его взгляд был таким пронзительным, что она почувствовала себя пронзенной им. Он спросил: “Когда это было?”


“Только что. В десятичасовых новостях. Что мы собираемся делать?”


“Расскажи мне все, что ты слышал”.


“Они знают о машине. Они знают о мистере Феррисе, но они думают, что, возможно, он был убийцей. Они—”


“Притормози и сдай назад. Успокойся, Бетти. Все останется хорошо и прохладно. Просто вернись к началу и расскажи мне все, что они сказали ”.


Она не могла рассказать все по порядку. Ей пришлось пару раз отступить и дополнить, и когда она закончила, он вернул ее к этому и расспросил по нескольким пунктам, его голос был таким спокойным и ровным, как если бы он интересовался прогнозом погоды. Когда он был удовлетворен, то встал с кровати и начал одеваться.


Она спросила: “Что же нам теперь делать?”


“Мы собираемся убираться отсюда к чертовой матери. Как только небо загорится, какой-нибудь сукин сын увидит эту машину и соберет всю Национальную гвардию вокруг этого домика. Мне нужно купить нам машину.”


“Как?”


“Здесь остановились другие люди. Все, что мне нужно сделать, это взять у кого-нибудь ключи, и мы купим машину ”.


“Но—”


“Первый шаг - передвинуть это сзади, чтобы никто не видел с дороги. Ты оставайся здесь. Я вернусь через пару минут. Ты оставайся здесь, внутри, и жди, а я вернусь не больше чем через пару минут.”


Ей нужно было спросить его о стольких вещах. Но он не дал ей времени собраться с мыслями. Он вышел и закрыл за собой дверь, а она посмотрела на закрытую дверь, и ей захотелось закричать. Но она не кричала.


Она все еще смотрела на дверь, когда та открылась. Ее мысли блуждали, и она вздрогнула, когда дверь распахнулась. Ее первой реакцией было, что это были Они.


Но это был Джимми Джон. В руке у него была связка ключей, и он ухмылялся.


Новой машиной был "Додж универсал" двухлетней давности. На полу валялись обертки от конфет, а в пепельнице - окурки. На лобовом стекле с ее стороны была полоса от неисправной щетки стеклоочистителя.


Сейчас они направлялись на юг. Они вернулись в Тедфорд и направились на юг по 83-й улице. “Они найдут машину и решат, что мы продолжали двигаться в том же направлении”, - объяснил он. “Мы ехали на северо-запад. Так что теперь мы отступаем на несколько миль и срезаем на юг, пока они бегают вокруг и ищут нас в Вайоминге или где-то в этом роде ”.


“Они ведь будут знать, что нужно искать эту машину, не так ли?”


“Пока что нет. Я не собираюсь держать эту машину вечно”. Он похлопал ее по руке. “Сказать по правде, она мне не очень нравится. "Торонадо" был прекрасной машиной. Все это время я знал, что не смогу хранить ее вечно, но я, конечно, хотел этого ”.


“Я не мог поверить в то, что случилось на заправке”.


“О”.


“Я просто не мог в это поверить”.


Некоторое время он ехал молча. Потом сказал: “Выбирал либо он, либо я, Бетти. Набросился на меня с монтировкой. Проклятый дурак заряжал пистолет монтировкой, и я ничего не мог сделать, кроме как всадить в него пулю. Либо это, либо стоять там и позволить ему раскроить мне голову ”.


“Как в случае с моим отцом, который бил тебя и подходил к тебе так, как он это делал”.


“Вот так”.


Она поколебалась, затем кивнула. “Наверное, это случилось, когда я спал. В мотеле”.


“Это верно. Знаешь, мне нужно было раздобыть для нас немного денег. Знал, что больше не смогу пользоваться кредитными карточками ”. Он коротко рассмеялся. “Использовал их еще раз, чем следовало”.


“Джимми Джон? Чья это машина? В которой мы сейчас?”


“Ты можешь сказать, что теперь он наш”.


“Я имею в виду, у кого ты это забрал?”


Он взглянул на нее, затем снова перевел взгляд на дорогу. Внезапно он рассмеялся. Он сказал: “Никогда в жизни не видел ничего подобного. Вы могли заметить, что там были еще две машины, кроме нашей. Итак, после того, как я перевез "Торонадо", я проверил их оба, потому что иногда люди оставляют ключи в замке зажигания. Удивлюсь, сколько людей так поступят. Не в этот раз. Итак, я взглянул на две хижины, в одной горит свет, а в другой нет, и я решил, что к черту пытаться разбудить какого-то дурака, и пошел к освещенной.


“Даже не запер дверь. Я занес ногу, чтобы вышибить ее, а потом подумал, черт возьми, сначала попробуй ручку, повернул ее и вошел. И вот они здесь, разгоняются со скоростью мили в минуту. Мужчина и женщина, оба голые, как сойки, и он - маленький парень в маленьких очках в проволочной оправе, нацепленных на нос, чтобы он ничего не упустил из виду, а ей сорок лет, она пытается выглядеть на семнадцать, с косметикой, губной помадой и всем прочим, и я не скажу тебе, чем они занимались ”.


Она не хотела спрашивать, но ничего не могла с собой поделать. “Не обращай внимания”, - сказал он. “Просто скажи, что гордиться нечем. И они посмотрели, понимаешь, сначала на него, потом на нее, и не знали, срать им или ослепнуть. Я сказал отдать мне ключи от машины, или я разнесу его чертову башку, а он просто сказал: ‘На комоде, на комоде, и деньги тоже забери’. Как будто мне и в голову не придет взять деньги без его чертова разрешения.


“Ты застрелил их”.


“Я подумал, что ты, наверное, слышал выстрелы”.


“Нет. Или я хотел, но не знал об этом”. Она просто так устала, и все давило на нее. “Я просто...Я не знаю. Я просто знал, что ты их застрелил. Мои отец, и моя мать, и моя бабушка, и тот мальчик на заправке, а теперь и эти люди. Как их звали?”


“Я не знаю. Я оставил бумажник; я просто достал деньги. Может быть, в бардачке есть что-нибудь с их именами. Я имею в виду его имя. Она ему не жена, можешь не сомневаться. Со своей женой так не поступают.”


“Я не хочу знать их имен”.


“Как скажешь”.


“Но я все равно их услышу. По радио. Завтра, послезавтра”.


“Я должен был это сделать, Бетти”. Теперь его голос звучал по-другому. Легкость исчезла. “Если бы я оставил их в живых, они бы звонили в полицию через пять минут после того, как мы ушли. И они дали бы им описание машины и номер лицензии, и мы вернулись бы туда, где были, с машиной, о которой говорят по всем полицейским радиостанциям в округе ”.


“Они все равно узнают о машине. Когда найдут тела”.


“Это не раньше утра. Потому что никто не войдет в хижину самое раннее до девяти часов, и это дает нам столько времени, чтобы преодолеть как можно больше миль между нами и ними. Я должен был выиграть для нас это время. Разве ты не понимаешь?”


Она видела. Она продолжала видеть разные вещи и не хотела их видеть. Служащий бензоколонки, и ее отец, и ее мать, и ее бабушка, и мужчина, и женщина. Шесть человек. А кто еще? Уокер П. Феррис? Вероятно. Если у Уокера П. Ферриса была жена, после всего, что он наговорил о том, что этот человек вдовец, возможно, вся эта история о сердечном приступе и головокружительной поездке в больницу была такой же ложью. Но то, как он говорил об этом, то, как он заставил мужчину ожить для нее, когда он говорил—


Через некоторое время она спросила, куда они направляются. Он сказал, на юг. На юг и запад. Колорадо, Нью-Мексико. Куда-нибудь, где они были бы в безопасности.


Она спросила: “В безопасности?”


Он посмотрел на нее.


“Утром они найдут мужчину и женщину”, - сказала она. “И они узнают об этой машине, поэтому нам придется купить другую, а потом еще одну, и тогда—”


Он нажал на педаль тормоза. Ее швырнуло вперед из-за ремня безопасности. Он съехал с дороги, включил передачу и повернулся к ней, и она подумала, что он собирается убить ее.


Он сказал: “Теперь послушай меня. Ты меня выслушаешь? Сейчас по всему штату трупы, их шесть. Это убийство. Это не кража пятицентовиков из парковочного счетчика. Это значит, что если они доберутся до меня, я умру. Ты понимаешь это? Я умру. ”


Тогда она увидела его мертвым, и на мгновение по ее венам побежала ледяная вода. Картина была невыносимой. Ее семья, служащие на заправке, мужчина и женщина — она каким-то образом могла выносить эти образы, эти образы реальности, но фантастический образ мертвого Джимми Джона был неприемлем.


“Я должен увезти нас отсюда”, - сказал он. “И это означает делать то, что я должен сделать. Что бы это ни было. Эти мужчина и женщина выиграли для нас, возможно, десять часов. Черт возьми, ты знаешь, что это были за люди? Чтобы ты плакала из-за них?”


“Я не был—”


“У нее был его член во рту, черт побери! Она сосала его член!” Он на мгновение закрыл глаза. Тихо, как бы про себя, он сказал: “Дело в том, что ты не видишь, что происходит. Всю свою жизнь я мотался туда-сюда, везде и никогда ничего не добивался, никогда ни к чему не стремился, никогда никем не был, и вдруг все начинает складываться воедино ”. Он сжал руку в кулак и ударил кулаком по рулю. “У меня все складывается удачно, и я бы знал обо всем заранее, я бы предвидел, как это произойдет, и я бы просто делал все правильно, гладко, как шелк, все аккуратно, опрятно и остро, как бритва. Сначала машина, а потом ты, все хорошее происходит со мной точно по расписанию, просто знаю, что нужно дождаться подходящей машины, просто знаю, что нужно остаться на Гранд-Айленде и разъезжать по округе, пока не найду подходящую девушку, и всю свою жизнь ищу подходящую девушку, а потом скучаю по тебе, когда ты выходишь из школы, никогда тебя не вижу, а потом получаю еще один шанс, когда ты выходишь из кинотеатра, как раз когда я проезжаю мимо него, и один взгляд на тебя, и один взгляд от тебя - и все. Помнишь?”


Она кивнула.


“Все как надо. Помнишь, ты спросил меня, как тебя зовут, а я неправильно понял? Я думал, ты думал, что я на самом деле не помню твоего имени. Черт. Я узнал о тебе все, черт возьми, просто взглянув на тебя. В ту минуту я узнал о тебе больше, чем ты когда-либо знал о себе.


“И теперь все налаживается все быстрее и быстрее, и я все еще на вершине успеха, я знаю, что это так, и это сработает. Потому что все это где-то записано. Все спланировано, и я настроен на это прямо сейчас, и вся скорость и мощь течет прямо через меня. Ты понимаешь, о чем я говорю?”


“Я так думаю”.


Он взял ее за подбородок большим и указательным пальцами. Он сказал: “Ты, может быть, думаешь, что я сумасшедший”.


“Нет”.


“Может, и так. То, что я говорю, звучит безумно, не так ли?”


“Я не знаю”.


“Да. Не думай, что я этого не знаю. Если бы я услышал, как кто-то другой так говорит, я бы решил, что он сумасшедший. Моя мать держала меня в приюте пару лет, и там был один ребенок, и он был сумасшедшим. Он считал свои шаги. Он ходил вокруг да около: ‘Девяносто семь, девяносто восемь, девяностодевять, сто, сто один, сто два", просто считал каждый раз, когда поднимал и опускал ногу, и сбивался со счета и начинал сначала по дюжине раз на дню. Самое ужасное, что ты когда-либо видел, никогда не делал шага, не рассчитав его.” Он нахмурился. “Старшие мальчики часто проделывали с ним разные штуки. Ты понимаешь, о чем я говорю?”


“Я не уверен”.


“Я имею в виду такие вещи, как секс”.


“Так я и думал”.


“Он сделает все, что угодно, понимаешь. Я никогда не делал ничего подобного. Никогда. Это правда ”.


“Я тебе верю”.


“Я никогда не хотел лгать тебе. Черт бы это побрал. Я наговорил тебе столько лжи, что пока не могу сказать тебе правду о ней. Но я это сделаю. Ты должен дать мне время.”


“Хорошо”.


“Двадцать два года я никому ничего не рассказывал. Трудно все изменить за один день”.


“Я понимаю”.


“Бетти? Ты можешь выбраться из этого, ты знаешь. Я могу выпустить тебя из машины, и ты пойдешь к какому-нибудь фермерскому дому и позовешь полицию. Скажи им, что ты была заложницей, я наставил на тебя пистолет и заставил пойти со мной. Убил твоих родителей, убил мужчину и женщину, и у тебя не было шанса освободиться до этого момента. Тогда, по крайней мере, ты от этого избавлен.”


“Нет”.


“Но я должен сделать это сейчас. Еще немного, и им будет трудно это купить. Ты хочешь это сделать? Просто выйди из машины и иди пешком. Дай мне немного времени, чтобы убраться из этого района, вот и все. И не называй им моего имени. Ты хочешь этого, детка?”


“Нет, не заставляй меня уходить”.


“Заставить тебя? Я бы чуть не умерла, если бы ты захотел. Но я бы тебе позволила”.


“Я просто хочу быть с тобой”.


Он взял ее за руку и сильно сжал. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза.


Она сказала: “Я просто—”


“Что?”


“Убиваю людей. Тебе придется... сделай это снова?”


“Только не тогда, когда мы выберемся из этого”.


“Но до тех пор—”


“Может быть, да, может быть, нет”.


“Я просто ненавижу это, Джимми Джон”.


“Конечно, хочешь”.


“Я хочу!”


Его глаза бросали ей вызов. Он сказал: “Кажется, я помню одного человека, который лежал на полу в гостиной и не испытывал ненависти ни к одной минуте этого”.


“Это было не из-за убийства”.


“Разве не так?”


“Нет!”


Он на мгновение нахмурился. “Ты носишь трусики под этой юбкой?”


“Почему?”


“Ты что? Сними их”.


“Зачем?”


“Просто сними их. Теперь иди сюда”. Он обнял ее правой рукой за плечи, а левой положил на колено. Его рука двинулась вверх по ее бедру. Она раздвинула для него ноги, и он прикоснулся к ней.


“А теперь я тебе кое-что скажу. Я рассказывал тебе о том мужчине и той женщине. Маленький парень в забавных очках, крупная толстозадая женщина с черными волосами, накрашенная и большими висячими сиськами, и она свернулась калачиком в ногах кровати и сосет его, пока он кладет голову на подушку и надевает очки, чтобы смотреть. Ну, я взяла ключи от машины и деньги из его бумажника, а он весь дрожит, и у нее глаза закатываются.


“Поэтому я заставил ее сделать это снова. Что она делала, когда я вошел в хижину. Сказал ей, что если она этого не сделает, я убью ее. И она не хотела, понимаешь, но я ткнул ей в лицо этим старым пистолетом и сказал, что это отстой, или то, или другое, и она может решить, что именно.


“Итак, она сделала это. Я просто наблюдал за ней минуту или около того, и меня чуть не вырвало, но сдержался, такие вещи можно контролировать, когда нужно, и я наблюдал за ней, может быть, минуту, а потом выстрелил ей в затылок, а ему в грудь. И я оставил их вот так, видишь, с его членом все еще у нее во рту. Вот так я их и оставил.


“И мне понравилось это делать. Лучше я скажу тебе это. Мне понравилось это делать. Именно так, как тебе нравится слышать об этом, потому что посмотри, что это с тобой делает, посмотри, какая ты горячая. Не так ли? Не так ли?”


Его пальцы гладили ее, и она хотела закричать, но не закричала, хотела отстраниться, но не отстранялась, хотела стать безжизненной и оцепеневшей, но не стала. Она не могла сопротивляться ему. Все, что ему нужно было сделать, это положить на нее руку, и ее способность к сопротивлению исчезла. Собственная страсть вызывала у нее отвращение, но ее отвращение не могло ни на градус охладить ее.


Только его пальцы. Только его рука у нее под юбкой. Пока, наконец, она не зарыдала, не задрожала и не прижалась к нему, измученная, завершенная.


Машина тронулась. Она вернулась на свою половину салона, снова пристегнутая ремнем безопасности. Очевидно, оргазм снова погрузил ее в сон. То, как это произошло, было неловко.


Она сказала: “Ты можешь делать со мной все, что захочешь. Ты знаешь это, не так ли?”


“Тебе нужно немного поспать, детка. Хочешь сесть сзади? Я опущу заднее сиденье, и ты сможешь вытянуться и устроиться поудобнее”.


“Я хочу быть с тобой откровенным”.


“Тогда закрой глаза. Уже поздно”.


“А как же ты?”


“Ну, я думаю, мне лучше не спать, раз уж я за рулем”.


“Ты, должно быть, устала”.


“Со мной все в порядке”.


“Но ты и раньше был уставшим, а потом тебе совсем не удалось поспать”.


“Я приняла таблетку”.


“Я думал, это для того, чтобы помочь тебе уснуть”.


“Есть другие, которые будут держать тебя в курсе событий. И бодрствовать. Я уже принимал некоторые ”.


“Таблетки, чтобы проснуться, и таблетки, чтобы лечь спать”.


“Да. Разве наука не великолепна?”


“Может быть, мы откроем аптеку”, - сказала она. Теперь ее глаза были закрыты, и она с трудом подбирала слова. “В Мексике”, - ответила она. “Только мы вдвоем”.


Она почувствовала его руку на своей, а потом все затуманилось, и она уснула.


ЭТО все время у меня в голове. Я почти не думаю ни о чем другом, и большую часть ночей мне это снится. Мне приснится все именно так, как это произошло, за исключением того, что это будет растянуто во времени, как это бывает во снах. Чтобы нажать на спусковой крючок моего специального полицейского пистолета, мне потребуется вечность, и пуля, которая попала в меня, в моих снах я как будто вижу, как она летит до конца, просто плывет ко мне в замедленной съемке, и я просто не могу пошевелиться, чтобы увернуться от нее.


Теперь, думая об этом, когда я не сплю, я продолжаю пытаться найти способы сделать так, чтобы все вышло иначе, чем было на самом деле. Нравится падать на землю и стрелять из положения лежа, чтобы меньше представлять зону поражения цели и добиться большей стабильности при прицеливании и стрельбе. Лежать лучше всего, на коленях - на втором месте, а стоять хуже всего. Меня учили этому, когда я был новичком в полиции, и я всегда это знал, но когда все происходит внезапно, времени так мало. У тебя нет времени на раздумья, но ты должен действовать без промедления. Тогда у тебя есть остаток своей жизни, чтобы думать, как ты должен был это сделать.


В мечтах, когда время растянуто и ты знаешь, как все происходит, пока это происходит, это должно быть хуже всего. Все эти перестрелки и пропажи, перестрелки и пропажи, перестрелки и пропажи. Это самое худшее, что может быть, целиться в человека, стрелять в него и просто промахиваться снова и снова.


Одиннадцать


И я собираюсь провести остаток своей жизни,

Не вернусь к тебе домой.


Пока она спала, он держал радио в машине настроенным на "КОМА", радиостанцию с четким каналом из Омахи. В поздние часы количество коммерческих спонсоров уменьшалось, и диск-жокей проигрывал три или четыре пластинки подряд, не прерываясь на рекламу. Каждые полчаса выходила пятиминутная сводка новостей. Он снова и снова слышал одно и то же — расследование цен на мясо, столкновение четырех машин на шоссе 64 за пределами Каунсил-Блаффс, Айова, разбитый грузовик, из-за которого разлился пропан где-то в Аризоне.


И, с небольшими изменениями время от времени, история о том, что произошло на Гранд-Айленде.


В первых двух выпусках новостей ничего не говорилось ни о налете на заправку, ни о резне в доме Дейнхардтов. В полночь он ехал по шоссе 30, направляясь на запад из Норт-Платта, направляясь к Колорадо Лайн, и тут наступила первая передышка.


Подробности были скудными, факты не совсем точными. Фамилия жертв была указана как Рейнхарт, а количество трупов указано как четыре. Тела были обнаружены, когда соседка заинтересовалась, почему так поздно во всем доме горит свет. Она подошла, постучала, открыла дверь и вошла на место смерти. Следователи штата и местной полиции были на месте происшествия, и вскоре ожидался перерыв в расследовании.


Конечно, так оно и было, подумал он. Если они даже не могли сосчитать трупы, как они могли рассчитывать чего-нибудь добиться?


Он проверил указатель уровня бензина. Остался всего галлон или два, и скоро останавливаться будет небезопасно. Или было безопасно останавливаться сейчас? Его бы искать не стали, но позже кто-нибудь мог вспомнить машину, и полиция узнала бы, каким путем они приехали. Он притормозил машину на открытой остановке в Огаллале. У двух заправок стояли машины, и одна из них была полицейской патрульной машиной. Он нажал на акселератор и поехал дальше.


Копы. Они сидели там, заправляя свою машину бензином, а себя кофе, в то время как он проезжал мимо них. И они никогда об этом не узнают.


На другом конце города была еще одна станция. Она была закрыта, но он уже решил, что станция, закрытая на ночь, безопаснее. Слева от самой станции было припарковано несколько машин - небольшого здания, искусно построенного так, чтобы напоминать бревенчатую хижину. Он поставил фургон в ряд с остальными, и когда он выключил зажигание, Бетти открыла глаза.


“По радио передали, - сказал он ей, - что ты мертва”. Когда она наморщила лоб, он объяснил. “Это было в новостях. Сказали, что в твоем доме нашли четыре тела, так что, если кто-то не заполз туда и не умер просто так, кто-то совершил ошибку. Узнал, что в семье четверо, и сложил два и два, и посмотри, что у них получилось. Он наклонился и поцеловал ее. “Ты выглядишь довольно здоровой для мертвой девушки”, - сказал он.


“Не говори так”.


“Насчет того, чтобы выглядеть здоровой?”


“О другом. Я не хочу об этом думать”. Она закинула руки за голову. “Где мы?”


“Ничего особенного. Заправочная станция. Она закрыта, но я собираюсь ее открыть ”.


“А что, если там сработала охранная сигнализация?”


“В центре страны?” Он открыл дверь. “Подожди здесь. Возможно, они заперли насосы, но, возможно, оставили ключ где-то поблизости. Я посмотрю”.


Насосы были заперты, как он и наполовину ожидал. В наши дни люди просто не доверяют своим ближним. Он разбил стекло в двери имитированной бревенчатой хижины, просунул руку и повернул замок. Он тщательно поискал, но, если и были какие-то ключи от насосов, он их не нашел. На доске возле двери было несколько комплектов ключей от машины. Он предположил, что они, вероятно, принадлежат другим машинам, припаркованным снаружи, и подумал о том, чтобы сменить машину. Однако само собой разумеется, что эти машины были доставлены в ремонт, и были все шансы, что с ними еще не поработали. С его везением он выбрал бы машину без тормозов или с двигателем, который заглох бы у него на глазах через тридцать-сорок миль.


Он нажал кнопку “Распродажа запрещена” на кассовом аппарате. Последний уходивший мужчина забрал все купюры, но сам сдал их в торговые автоматы. Он вернулся к машине с охапкой сэндвичей, несколькими упаковками крекеров и двумя пластиковыми контейнерами кофе.


“Завтрак”, - сказал он. “Комплименты от руководства”.


“Я не знаю, голоден ли я”.


“И я не знаю, когда мы сможем остановиться снова. Тебе лучше поесть”.


“Хорошо. Ты ничего не собираешься есть?”


“У меня была пачка крекеров. И я выпью кофе”.


Он вернулся на станцию и взял ключи от машин с пульта. Он повернул ключ зажигания в каждой машине по очереди и посмотрел на индикаторы уровня топлива. В двух машинах было примерно по половине бака в каждой. Он принес со станции красное пластиковое ведро и порылся в нем, пытаясь найти длинный шланг. Там был кусок пластиковой трубки, но он был слишком коротким. В конце концов он взял ножовку на рабочем месте и отрезал несколько ярдов воздушного шланга. Любого, кто хотел заправить шины, ждало разочарование. Он перекачал бензин из двух машин. Воздушный шланг был небольшого диаметра, и процесс был медленным. Он наполнял ведро, выливал его в бак фургона, затем возвращался и откачивал еще немного. Каждый раз он не мог удержаться, чтобы не набить рот бензином. Вкус был ужасный, а на нижней десне у него было воспаленное место, которое раздражало.


Пока он работал, она сидела в машине с закрытой дверцей, чтобы не горел верхний свет. На шоссе было очень мало движения. В какой-то момент он поднял голову и увидел проезжающую полицейскую машину, вероятно, ту, которую он видел на другом участке. Она даже не притормозила.


После того, как он вылил последнее ведро бензина в фургон, он достал банку кока-колы, чтобы смыть бензиновый привкус изо рта. Хотя этот привкус все время повторялся. Он пошел в мужской туалет, и его вырвало, затем выпил остаток кока-колы, чтобы успокоить желудок. Он вернулся к машине как раз в тот момент, когда Бетти вышла из нее, чтобы воспользоваться дамским туалетом. Пока он ждал ее, он зарядил пистолет. Он начал возвращать его в бардачок, вспомнил о полицейской машине, вспомнил сцену остановки за превышение скорости, проезд на запрещающий сигнал светофора или просто потому, что полицейским было скучно и им больше нечем было заняться. Он увидел, как соглашается предъявить права и техпаспорт, протягивает руку, чтобы открыть бардачок, и достает оттуда не права и не техпаспорт, а пистолет, прикрывая его своим телом от полицейского, а затем быстро разворачивается, щелкая патронами через открытое окно—


Затем он начал перечислять все возможные ошибки. Лучше держать пистолет поближе к руке. Он засунул его между сиденьем и спинкой сиденья и потренировался доставать его. Это было как раз в нужном месте, но он продолжал практиковать это движение, чтобы быть знакомым с ним, когда понадобится.


Она вернулась, села в машину рядом с ним. Она вымыла руки и лицо, но выглядела измученной. Она хотела узнать больше о выпуске новостей. Он повторил это еще раз, заводя машину и выезжая обратно на шоссе.


“Ты сам услышишь это через несколько минут”, - сказал он. “Мы пропустили новости в половине третьего, но они покажут их снова в три часа”.


“Я не знал, что уже так поздно”.


“Ты давно спал”.


“Ты, должно быть, сам очень устал”.


“Со мной все в порядке”.


В Биг-Спрингс он свернул на шоссе 138 и поехал на юго-запад. Трехчасовые новости показали, как только они пересекли границу Колорадо. Ведущий по-прежнему называл семью Рейнхарт, но на этот раз они назвали точное количество жертв. Бетти была упомянута по имени, с информацией о том, что она пропала, и полиция предположила, что она была похищена в качестве заложницы убийцей или убийцами.


“Убийца или убийцы’, ” сказал он. “Я же говорил тебе, что они подумают, что ты заложница. Ты уверена, что не хочешь сбежать от убийцы или убийц?”


Она хихикнула, и он спросил, что в этом смешного. “То, как ты это сказал”, - сказала она.


“Ну?”


“Я всегда хочу быть с тобой”, - сказала она.


Она снова задремала, проснулась, когда он съехал с дороги, чтобы свериться с дорожной картой Колорадо, которую взял на станции, затем снова погрузилась в сон, как только машина снова тронулась. Он решил продолжать следовать по Платт, пока не доберется до чего-то под названием Браш, а затем направиться прямо на юг. В противном случае он поехал бы прямиком в Денвер, а он хотел держаться подальше от больших городов. Они все равно всегда вызывали у него дискомфорт, и теперь он чувствовал, что их шансы будут выше на открытой местности и в маленьких городках.


Впервые с тех пор, как он убил мужчину и женщину в туристическом домике, он начал задаваться вопросом об их конечном пункте назначения. Она снова упомянула Мексику, там, на заправке, и он подумал, хорошая ли это идея. Ему казалось, что люди в бегах всегда стремятся к границе, той или иной границе, и что полиция, несомненно, разгадала эту конкретную схему и прилагала особые усилия для охраны приграничных районов. Казалось маловероятным, что они смогут эффективно патрулировать всю границу. Они, конечно, будут следить за дорогами, но любой, кто едет по пересеченной местности, скорее всего, сможет проехать. В фильмах, действие которых происходит за Железным занавесом, всегда показывают границы, защищенные километрами колючей проволоки и стаями сторожевых собак. Границу такого рода было бы трудно пересечь, но он не мог поверить, что между Соединенными Штатами и Мексикой существует какая-либо сопоставимая система укреплений. Он, казалось, помнил, что на границе была река, но он также, казалось, помнил, что река не образует всю границу целиком. Они могли бы бросить машину, срезать путь через поля, или пустыню, или что там у них там есть, и идти прямо в Мексику.


И потом, какого черта они там будут делать? Она сказала, что говорит по-испански, и он предположил, что значительное количество мексиканцев, должно быть, говорят по-английски, да и вообще, было не так уж много людей, с которыми ему очень хотелось поговорить. Может быть, это сработало бы. Какой-нибудь маленький мексиканский городок, затерянный в горах, где никогда не читали газет и не слушали радио. Какое-нибудь захолустное местечко, куда американским копам никогда бы не пришло в голову заглянуть.


Тем временем они просто продолжали бы бежать. Теперь перед ними простиралась длинная дорога, а дорога, которую он видел в своем воображении, была еще длиннее. Он не мог видеть, что было в конце этого, и на мгновение подумал, что, возможно, не так уж важно, что было в конце этого. Важно было двигаться, двигаться.


Новости в три тридцать были повторением, слово в слово, трехчасового эфира. В четыре часа появилось еще несколько деталей — информация о Дейнхардтах, предположение, что убийца, возможно, имел зуб на семью.


В половине пятого небо начало светлеть. Местность была холмистой, и дорога, по которой они ехали, теперь изгибалась между холмами. У Dodge wagon были паршивые амортизаторы, и ему приходилось нянчиться с ним на поворотах, и он продолжал с ностальгией вспоминать Toronado. Он бы выпрямил эти изгибы; он бы съел эти холмы на завтрак.


Новости снова были те же самые, и он попеременно то скучал от их однообразия, то радовался милям, которые они преодолевали, в то время как полиция ничего не добивалась. Затем без десяти пять станция прервала передачу на середине старой пластинки Хэнка Уильямса с сообщением. Баллистическая проверка установила, что тот же пистолет, из которого была убита семья Дайнхардт, использовался прошлой ночью при ограблении станции техобслуживания. Что ж, он ожидал этого.


И через пять минут после этого — можно было подумать, что они будут ждать пятичасовых новостей, но нет, ублюдки должны были показать, какие они крутые ребята — появился еще один выпуск новостей. Они нашли мужчину и женщину в туристическом домике, а "Торонадо" был припаркован на заднем дворе. И он не ожидал этого, не так скоро.


“Почему мы останавливаемся? Мы уже дома?” Она моргнула, стирая сон с глаз. Сначала он не ответил ей. Он сидел за рулем, крепко сжав его пальцами. Он съехал на обочину и выключил зажигание. С полей поднимался туман.


Он не мог думать. Его мозг работал быстро, но он ускользал от него, и он не мог крепко держать его в узде. в этом и заключалась проблема со скоростью, когда ты слишком долго на ней гонялся. Ты не мог этого сделать, не должен был этого делать. Если бы только он мог поспать ночь в маленьком туристическом домике, если бы только он мог уложиться в это количество часов, прежде чем чертовы копы нашли ту кредитную квитанцию и сделали "Торонадо" машиной для ограбления. Если бы только этот тупой сукин сын Стурдевант правильно оформил квитанцию с первого раза, чтобы он мог забрать одну квитанцию с собой и покончить с этим. Если бы только—


“Джимми Джон?”


“Машина никуда не годится”, - коротко сказал он.


“Что с этим не так?”


“Они знают об этом”.


“Как они—”


Он повернулся к ней. “Послушай, у меня нет времени на вопросы. Они нашли другую машину и должны знать, на чем мы едем сейчас, или узнают через пару часов. И, кроме того, эта чертова штуковина - кусок дерьма для вождения, а универсал ни к черту не годится, потому что у них повсюду будут твои фотографии, и если мы где-нибудь остановимся, тебе придется прятаться в багажнике, а в гребаном универсале нет гребаного багажника ”. Он уловил выражение ее лица и заставил себя расслабиться. “ Прости, - сказал он. “ Не хотел на тебя огрызнуться. Я весь скручен в узел.


“Мне очень жаль”.


Он вышел и обошел машину спереди. Он не мог открыть капот и несколько мгновений яростно проклинал это, затем проверил внутри машины и нашел выключатель. Он поднял капюшон.


“А это еще зачем?”


“У нас был срыв, - сказал он, - и какая-нибудь добрая душа остановится, чтобы протянуть руку помощи”.


“И что потом?”


“Тогда мы поменяемся машинами”.


Он достал пистолет, засунул его за пояс. Пока он это делал, она смотрела прямо перед собой. Затем он встал перед машиной и притворился, что разглядывает двигатель. Довольно долго ни одна машина не проезжала ни в одном направлении. Затем мимо проехал пикап, двигавшийся в том же направлении, что и они. На переднем сиденье сидели двое мужчин. Они были темноволосыми и выглядели как мексиканцы, но говорили без акцента. Он все равно поблагодарил их, но он уже позвонил в "трипл-А", и к ним направлялся служебный грузовик. Они пожелали ему удачи и уехали.


“Универсал - это само по себе плохо”, - сказал он. “Последнее, что нам нужно, это чертов грузовик”.


Две машины проехали мимо, даже не сбавив скорости. Затем на другой стороне дороги остановилась машина, направлявшаяся на север, и водитель вышел. На нем была поплиновая ветровка и выцветшие джинсы Levi's, и он слегка прихрамывал на одну ногу, когда переходил дорогу в их сторону. Его машиной был "Додж Коронет". Снаружи машина была грязной от дорожной пыли, но выглядела довольно новой.


Водителю было лет пятьдесят пять. У него была густая шевелюра с проседью. Когда он улыбался, на его щеках появлялись глубокие морщины. Сейчас он улыбнулся и сказал: “Похоже, у тебя неприятности”.


Джимми Джон сказал: “Это еще и не половина тех проблем, которые у тебя есть”.


Дорогая Бетти,


Надеюсь, ты не возражаешь, что я называю тебя Бетти. Но я чувствую, что знаю тебя, хотя мы никогда не встречались и ты меня не знаешь.


Я уже писал тебе однажды. Это было около шести недель назад. Я не знаю, дошло ли до тебя письмо или нет, потому что я ничего от тебя не слышал. Я знаю, что ты очень занята и у тебя нет времени писать, но мне просто интересно, получила ли ты когда-нибудь мое письмо.


В любом случае, меня зовут Карен Брейден, и я живу в Уэллс-Крик. Это маленький городок в штате Вашингтон. Ближайший крупный город - Спокан. Мне 14 лет, и я учусь в десятом классе.


Я полагаю, глупо писать и тратить свое время на это письмо. Просто я думаю обо всем, через что ты прошла, и чувствую близость к тебе. Я все время думаю о тебе и Джимми Джоне.


Могу я задать тебе пару вопросов? Я знаю, у тебя, вероятно, не будет времени ответить на это письмо, но я все равно задам их. Я знаю, что любимой пластинкой Джимми Джона была "Not Comin’ Home to You”, а его любимым кантри-исполнителем был Уэйлон Дженнингс. Не могли бы вы назвать мне какую-нибудь другую музыку, которая ему нравилась? Что-нибудь о других его симпатиях и антипатиях? О том, как он относился ко всему, и о чем вы двое обычно говорили? Все, что ты можешь мне рассказать, я бы с удовольствием услышала.


Если я могу что-нибудь для тебя сделать, просто дай мне знать. Все, что тебе нужно, или что-нибудь в этом роде. Думаю, на этом все; я не могу придумать, что еще написать.


Искренне твой,


КАРЕН БРЕЙДЕН


Двенадцать


Радио THE Coronet не слушало Омаху. Она нашла денверскую станцию, но он терпеть не мог музыку, которую они играли, поэтому она крутила диск, пока не выбрала то, что ему понравилось. Затем она откинулась на спинку стула и попыталась закрыть глаза, но они не оставались закрытыми, потому что каждый раз, когда она их закрывала, она видела то, чего не хотела видеть.


“Прелестная страна”, - сказал он.


Она выглянула в окно, но не могла заставить себя обратить внимание на пейзаж. Справа были горы. Она никогда раньше не видела гор, а теперь увидела их и не могла сосредоточиться на том, на что смотрела.


Хуже всего было, когда он наехал на мертвеца. Это было почему-то хуже, чем стрельба. Она не наблюдала за стрельбой, но не смогла заглушить звук выстрела, два выстрела близко друг от друга, а затем третий, и даже с закрытыми глазами она могла видеть, что происходило у нее в голове. Потом она посмотрела, хотя и не хотела смотреть, и увидела мужчину, лежащего мертвым посреди дороги, и Джимми Джона, схватившего его за лодыжки и вытащившего на гравийную обочину.


А потом он подвинул универсал вперед, припарковав его над трупом. Он все ей объяснил. Тело на обочине дороги сразу привлекло бы внимание, а в фургоне не было багажника, в который можно было бы спрятать тело. Но фургон сам по себе отлично справился бы с задачей скрыть кузов, пока кто-нибудь не осмотрит его поближе, а машина с поднятым капотом не привлекает пристального внимания; обычный человек просто предположил бы, что у машины возникли механические неполадки и водитель отправился за помощью. Конечно, рано или поздно какой-нибудь нетерпеливый полицейский узнал бы номер машины, но тем временем они бы выиграли лишнюю пару часов.


Однако что-то на нее нашло, когда машина двинулась вперед, переезжая через мертвеца. Она продолжала ждать, когда колеса проедут по трупу. Она знала, что он расположил кузов так, чтобы колеса проезжали мимо него с обеих сторон, но все равно приготовилась к удару, которого не последовало. А потом он снова зарядил ружье, очень неторопливо, и взял коробку с патронами с собой, когда они садились в "Коронет", развернул его и уехал.


Теперь у нее болела голова, тупая пульсирующая боль в уголках глаз. Она потерла лоб, но боль не проходила. В животе заурчало, и она подумала, не следует ли ей что-нибудь съесть. Остался бутерброд с сыром, но пить было нечего, а во рту у нее уже пересохло, так что мысль о бутерброде с сыром, которым нечем было запить, была непривлекательной.


Запись закончилась, и она стала ждать новостей. Ведущий начал пятнадцатиминутную сводку цен на ферме. Она поискала другую станцию, потом сдалась, выключила радио и откинулась на спинку стула.


Она сказала: “Он хотел помочь нам”.


“А?”


“Человек, которого ты убил. Другие проехали мимо, но он остановил свою машину, потому что хотел помочь нам, и теперь он мертв ”.


Он обдумал это. “Это заставляет задуматься”, - сказал он.


“Заставляет тебя задуматься”?


“Разве не к этому ты клонил? Ублюдки, которые продолжают гнать, они не понимают, что упустили. И вот этот парень, который просто пытается быть милым, он припарковался там, а над ним припаркована машина. ”


По ее телу пробежал холодок. Она скрестила руки на груди и обхватила себя руками. Она решила ничего не говорить. Но она должна была что-то сказать.


“Зачем тебе понадобилось его убивать?”


“Ты знаешь ответ”.


“Чтобы выиграть время”.


“Это верно”.


“Значит, они найдут его, и эта машина будет такой же плохой, как и предыдущая”.


“Они еще какое-то время будут этим заниматься”, - сказал он. Его тон был очень будничным. “Я забрал его бумажник, так что им придется некоторое время выяснять, кто он такой, и еще одно - пока они будут выяснять, на какой машине он был за рулем. Тогда как, если бы я просто пожал ему руку, он бы уже разговаривал по телефону. Не говоря уже о том, что он был свидетелем. ”


“Я тоже”.


“Как это?”


“Я тоже свидетель, Джимми Джон”. Ее голос повысился, но она ничего не могла с собой поделать. “Я свидетель, только посмотри, какой я чертовски хороший свидетель, так когда ты собираешься пристрелить меня? Когда ты собираешься —”


Он ударил ее, даже не взглянув на нее, нанес резкий удар слева, который пришелся ей по щеке. Ее голова откинулась на подголовник. Она закрыла лицо рукой.


Еще милю или около того ни один из них не произнес ни слова. Потом он сказал: “Бетти, прости меня. Я никогда не хотел этого делать”.


“Все в порядке”.


“Что-то не так. Я не должен был тебя бить. Это так сильно заводит меня ”.


“Я не имел права говорить то, что сказал”.


“Ну, есть вопросы, которые ты больше не можешь задавать, детка. Ты должна это знать”.


“Я знаю”.


Джимми Джон внезапно свернул с шоссе, ничего не сказав, и прошла почти целая минута, прежде чем она поняла, что они едут по узкой проселочной дороге из грязи и гравия.


“Я не думаю, что это дорога”.


Он сказал ей, что это фермерская дорога. “Фермерская дорога чаще всего ведет к фермерскому дому”, - сказал он. “Это естественный ход вещей”.


“На ферму?”


“Я больше не могу водить. Я должен врезаться, пока мы не врезались в дерево. Я начинаю видеть вещи перед собой на дороге. Машины едут на нас, когда на нас никто не едет. И нам обоим нужно помыться и поесть настоящей еды. Я чувствую, что у меня по коже вот-вот поползут мурашки. Вот он, большой белый дом и большой старый сарай. На такой частной дороге, как эта, машину никто не увидит.”


Он заглушил двигатель. Она посмотрела на дом. Это было большое каркасное строение, просторный дом, который, очевидно, часто расширялся на протяжении многих лет. Дом был в хорошем состоянии, вагонка свежевыкрашена, двор перед домом прибран, вдоль дома и дорожек были разбиты клумбы с только что распустившимися нарциссами. На скотном дворе были корова и несколько кур. К обветшалому забору был прислонен гоночный велосипед, а рядом с ним детский трехколесный велосипед.


Дети.


“Теперь подожди здесь”, - сказал он. И она попыталась не заметить, что он взял пистолет с собой.


Он вышел из машины. Большая желтая собака неопределенной породы выбежала из-за дома. Джимми Джон хлопнул себя по бедру, и собака поспешила к нему, позволив почесать себя за ушами. Она вообще не лаяла и оставалась рядом с Джимми Джоном, пока он шел к боковой двери.


Она заставила себя думать о Мексике. В Мексике они будут в безопасности, решила она. Как только они пересекут границу, с ними все будет в порядке. В Мексике им не понадобится оружие. Они могли бы выбросить это до того, как пересекут границу, и им никогда больше не пришлось бы причинять кому-либо боль.


О Боже, трехколесный велосипед.


Они могли бы быть очень счастливы в Мексике. Испанский всегда давался ей легко, единственный предмет, с которым у нее никогда не возникало трудностей, единственный предмет, который ей действительно нравился. И было намного, намного легче выучить язык, любой язык, когда ты действительно жил в стране, где на нем говорили. Ты использовал его каждый день, и это стало твоей второй натурой; ты даже думал на этом языке так же часто, как на английском. Джимми Джон не говорил по-испански, но ей хватало языка, чтобы какое-то время ладить, и он учился, она помогала ему с этим, и прошло совсем немного времени, прежде чем он заговорил на нем так же хорошо, как она. Может быть, они говорили бы между собой по-испански, может быть, они действительно превратились бы в мексиканцев, жили бы где-нибудь в уютной маленькой хижине, растили детей и—


Не думай о детях.


Если бы она была на Гранд-Айленде, ей бы уже почти пора было вставать в школу. Был ли сегодня учебный день? Да, была пятница. Они встретились днем в среду. И теперь была только пятница. Это казалось невозможным. Не прошло и двух дней, и вот уже четыре человека на Гранд-Айленде мертвы, и два человека в мотеле, и мужчина под фургоном, и, и—


Сколько?


В Мексике было бы очень хорошо. Может быть, они жили бы за городом, вдали от толпы и шума. Может быть, у них были бы куры и корова, и, может быть, она научилась бы ездить верхом, а у детей был бы ослик, и—


Иначе у детей был бы трехколесный велосипед. Может, им просто взять этот трехколесный велосипед для детей, погрузить его в машину и позже поменять на другую машину, и, о Боже, что с ней происходило?


Мексика. Подумай о Мексике.


“Эй!”


Она открыла глаза. Он стоял, прислонившись к дверце с ее стороны машины, его глаза сияли.


“Никогда раньше не видел тебя такой”, - сказал он. “Руки связаны узлом, а глаза крепко зажмурены. Ты в порядке?”


Она кивнула. Она развела руки и посмотрела на ладони, на них были полукруглые вмятины от ногтей. Она даже не осознавала, что делает это.


“Заходи”, - сказал он. “Это отличный дом”.


“Сколько?”


“Сколько чего?”


Она закрыла глаза. “Люди”.


Он сказал: “О”. Затем он сказал: “Что ж, для разнообразия нам повезло. Дома никого нет. Отчасти ожидал этого, учитывая, что поблизости нет машины, поэтому я немного постучал, вошел внутрь и совершил экскурсию по дому без гида. Дома никого. ” Его глаза сузились: “Хотя к тому времени, когда это попадет на чертово радио, я думаю, в каждой чертовой комнате будет по три трупа. Будет целая чертова кровавая баня, когда они закончат с этим. Внезапно он откинул голову назад и рассмеялся. “О, черт”, - сказал он. “А теперь не будешь ли ты так любезен выйти из машины и взглянуть на этот дом, который я нашел для тебя?”


Это был хороший дом. Интерьер был чистым и опрятным повсюду, обставлен просто, но удобно. В гостиной на окнах были самодельные занавески, а журналы аккуратно разложены на журнальном столике на трех ножках. Мебель нуждалась в протирке, но в остальном все было безупречно. Единственным дорогим предметом мебели в комнате была комбинация телевизора, радио и стереосистемы. Наверху были расставлены фотографии в одинаковых серебряных рамках — свадебная фотография мужчины и женщины, более свежие фотографии тех же двух человек и множество фотографий их детей, некоторые поодиночке, некоторые группами. Очевидно, там было трое детей, два мальчика и девочка, и, согласно последним фотографическим свидетельствам, старшему мальчику было около подросткового возраста, младшей - около шести, с девочкой где-то посередине.


Она пыталась понять, как включить радио, когда Джимми Джон спустился по лестнице и вошел в комнату. “Ванна и душ наверху”, - сообщил он. “И большая старая латунная кровать с матрасом, который тебя проглатывает. Выключи это, почему бы тебе не сделать этого”.


“Я подумал, что ты, возможно, захочешь услышать новости”.


“Я не хочу слышать ни звука в течение следующих восьми часов. Не имеет значения, что будет в новостях. Что бы они ни говорили, мы собираемся сделать то же самое. А именно приму душ, поем и немного посплю.”


“А что, если они придут домой, пока мы спим?”


“Они не придут домой”.


На мгновение она подумала, что он имел в виду, что они мертвы, что он все-таки убил их и оттащил их трупы в подвал, чтобы пощадить ее чувства. Затем он сказал: “Ты должна научиться читать знаки. Видишь, какой слой пыли на всем? Здесь живет аккуратная женщина. По тому, как она содержит этот дом, ты знаешь, что она не из тех, кто уходит, не вытирая пыль. К тому же я заглянула в холодильник, и там нет ничего, кроме продуктов, которые не могли бы испортиться. Ни молока, ни овощей, ни мяса. Мне кажется, они в поездке.”


“Когда-нибудь им придется вернуться”.


“Это будет не сегодня”. Он взял ее за плечи. “Вот еще что”, - сказал он. “Все фермерские дома в штате Колорадо, и мы пришли к этому. Первый, на который мы только взглянули, и вокруг ни души. Теперь не часто встретишь фермерский дом, куда все ушли. Слишком много дел нужно делать каждый день. Я предполагаю, что случилось что-то неожиданное, из-за чего им пришлось забрать детей из школы и всем набиться в машину. Допустим, в семье кто-то умер, и им всем пришлось пойти на похороны. Поэтому они договариваются, чтобы кто-нибудь пришел подоить корову и бросить немного кукурузы курам, и уходят.


“А что касается их возвращения, то это произойдет не сегодня. Нам было предназначено прийти именно в этот дом, возможно, единственный в округе, где никого нет дома. И то же самое, из-за чего это произошло, не позволит им вернуться домой сегодня, и, кроме того, они бы не вернулись домой в начале выходных, не так ли? Они будут дома в воскресенье вечером, и не раньше.”


“Может быть, нам действительно было суждено прийти сюда”.


“Черт возьми, разве я не говорил, что так и было? Я уберу машину с глаз долой на случай, если кто-нибудь из соседей появится до того, как мы отсюда выберемся. Мешок у коровы опущен, так что утренняя дойка уже закончена, но никогда не знаешь, кто пройдет мимо.”


“Как ты заметил корову?”


“Просто так получилось, что я это заметил. Почему?”


“О, как ты все замечаешь. Я увидел пыль и все такое и не подумал”.


“О, ты бы сама подумала об этом через пару минут”, - сказал он. Но она увидела его лицо и поняла, что он гордится собой и доволен тем, что она его хвалит.


Он позволил ей принять душ первой. Она ждала в постели, пока он принимал душ и брился. Когда он присоединился к ней, она сказала, что, по-ее мнению, не сможет уснуть.


“Из-за того, что все это время спал в машине”.


“Такой сон не принесет тебе ничего хорошего. Настоящий сон в настоящей постели - это то, что нужно человеку. Как тебе кровать?”


“Он такой мягкий. Я бы хотел—”


“Что?”


“Я просто подумал, что хотел бы когда-нибудь, чтобы у нас была такая кровать”.


“Когда-нибудь, может быть, и придем. Давай я принесу тебе стакан воды”.


“Я не хочу пить”.


“Нет, чтобы проглотить это. Или лучше тебе просто взять одно, ты к ним не привыкла”.


“Кто они?”


“Красные. Они помогают тебе уснуть. Давай, не бойся этого. Я никогда не дам тебе ничего, что вредно для тебя. Я приняла две, но тебе хватит и одной ”.


Она запила таблетку глотком воды. Вода была очень холодной, с легким минеральным привкусом, который она совсем не сочла неприятным. Он спустился вниз, чтобы убедиться, что во всех комнатах выключен свет, затем вернулся наверх и лег в постель рядом с ней.


Они занимались любовью. Медленно, нежно, и ближе к концу снотворное начало действовать, придавая акту мечтательный замедленный вид. Он долго ласкал ее руками, а потом взял, и когда он вздрогнул и задохнулся на ней, чувство бесконечного покоя разлилось по всему ее телу.


Был момент, между занятиями любовью и сном, когда ее начали посещать дурные мысли. Но ее разум был затуманен, а мысли - расплывчатыми и бесформенными, и прежде чем она успела ухватиться за какую-либо из них, все выскользнуло у нее из-под ног, и она уснула.


Она проснулась испуганная, не понимающая, где находится, неспособная отличить реальность от обрывочного сна о преследовании. Она лежала неподвижно, ее тело покоилось на глубоком мягком матрасе, лицо уткнулось в подушку, и она боялась открыть глаза. Она ждала, пока не поняла наверняка, где она и что произошло.


Открыв глаза, она заморгала от солнечного света, пробивающегося сквозь ситцевые занавески. Она была одна в спальне, и ее первой мыслью было, что он бросил ее. Потом она подумала, что он не бросит ее просто так, что он застрелит ее первым, и яростно прикусила губу, злясь на себя за такое предательство.


Она подошла к двери и позвала его по имени.


“Думал, ты проспишь весь день, девочка”.


“Который час?”


“Заканчиваю на три часа. Для человека, который не думал, что сможет уснуть, ты неплохо постарался ”.


“Наверное, я устал”.


“Ну, накинь что-нибудь и спускайся сюда. Ты это имел в виду, когда сказал, что умеешь готовить? У тебя есть шанс доказать это”.


Он нашел бекон в морозилке и успел его разморозить, а также свежие яйца, украденные еще теплыми из гнезд в сарае. Яйца получились немного эластичными, но он экстравагантно похвалил ее стряпню и попросил еще. Она не могла разобраться, как пользоваться кофеваркой, но нашла банку растворимого кофе и приготовила чашки для них обоих. Они пили черный кофе с сахаром. Она всегда пила кофе со сливками, но теперь обнаружила, что без них он вкуснее.


Он кое-что исследовал, пока она спала. В подвале он нашел старую стиральную машину Maytag и газовую сушилку, и после того, как они поели, она спустилась по крутым ступенькам и загрузила всю их грязную одежду в машину. Пока стиралась одежда, она сидела с ним в гостиной. Он нашел большой семейный фотоальбом в кожаном переплете, и они вместе сели на диван и стали просматривать его, придумывая истории о людях на фотографиях.


“Теперь этот парень здесь, он плохой дядя, сукин сын, которого больше никто не может терпеть. Видишь ли, он никогда особо не преуспевал, это видно по этим бегающим глазкам, но та девушка, о которой говорилось пару страниц назад, была уродливой сестрой, как мы и решили, и никто другой не женился бы на ней ”.


“Итак, он женился на ней, а остальные члены семьи его терпеть не могут, но они сделали вид, что пришли ради бедняжки Джессики ”.


“Это именно то, что они делают. Приходится мириться с Томом, чтобы сделать старушку Джесси счастливой ”.


“И он ужасно с ней обращается”.


“Нет, на самом деле он относится к ней довольно хорошо, но ко всем остальным он относится плохо, и он такой бездельник, что ты ничего не можешь с ним поделать. Они все думают, что он женился на ней из-за ее денег, но на самом деле он любит ее, несмотря на то, что он плохой сукин сын для всех остальных.”


“И она единственная, кто ценит его истинные достоинства”.


“Старушка Джесси, она настоящий ценитель. Но все остальные, ну, старина Том из тех, кто одалживает твою газонокосилку и возвращает ее ржавой”.


“Если он вообще привезет это обратно”.


“О, без вопросов, ты должен спрашивать его снова и снова, а потом он приносит его обратно, как будто делает тебе величайшее одолжение, и уверен, что он заржавел, лезвия зазубрены от гравия, и вроде бы ремень не сломан. Это Том для тебя каждый раз. Почему ты смеешься? ”


“Ты забавный”.


“Ты думаешь, я смешной, просто взгляни на тетю Элис. Вот она любуется клумбой с розами. Теперь тетя Элис - просто самая милая маленькая старушка, с которой ты хотел бы познакомиться. Полагаю, ты это понимаешь.”


“Ну, она определенно подходит для этой роли”.


“Она, конечно, придет, и вдобавок ко всему, тетя Элис не совсем там. Знаешь, у нее какой-то отстраненный взгляд, и когда ты заводишь с ней разговор, чего ты не делаешь, когда у тебя есть выбор в этом вопросе, она как бы сосредотачивается на нескольких футах у тебя за спиной, и если ты задашь ей вопрос, ты получишь ответ, но это может быть не то, что ты имел в виду. Как будто ты скажешь что-нибудь вроде вопроса, который сейчас час, а она ответит, что зима наверняка будет холодной, потому что птицы улетают на юг раньше обычного.”


“Тетя Элис когда-нибудь была замужем?”


“Был парень, который всегда хотел жениться на ней, но ходили слухи, что в нем течет кровь негра, так что она никогда бы не пошла на это. Теперь вся семья думает, что тетя Элис все еще девственница.”


“Но это не так?”


“Черт возьми, нет. Тот парень, который хотел на ней жениться, он навещает ее каждый сентябрь в полнолуние. Она тайком затаскивает его к себе в комнату, и они делают то, что делают ”.


“Она когда-нибудь забеременеет?”


“Каждый чертов раз. Но какой бы пухленькой она ни была, это не слишком заметно, и каждую весну она высиживает очередного маленького ублюдка и прячет его в своем шкафу, пока ему не исполнится год. Затем она сворачивает ему шейку, выкапывает ямку в саду и сажает над ним розовый куст. Вот почему ей удается вырастить эти розы, получившие призы ”.


“Почему она продолжает это делать?”


“Ну, тетя Элис, ты бы назвала ее не совсем там, тетя Элис. Она не на сто процентов присутствует и не отчитывается. И дело в том, что, видишь ли, она любит детей, но она просто не выносит детей ”.


“Может быть, в один прекрасный день она получит то, что ей понравится настолько, что она сможет оставить его себе”.


“Можно так подумать, но факт в том, что тете Элис в августе прошлого года исполнилось сто четырнадцать лет, и у нее впереди не так уж много детородных лет”.


“Тогда вместо того, чтобы говорить, что она терпеть не может детей, ты сможешь сказать, что она их терпеть не может”.


“О, девочка. Теперь я собираюсь быть настоящим джентльменом и притвориться, что никогда не слышал, как ты это говорила”.


На кухне, где он сидит в одном кресле, положив ноги на другое, и пьет кофе, пока она складывает чистую одежду и укладывает ее в их сумки. В гостиной, на диване, его рука обнимает ее, ее голова лежит у него на плече, просто сидит, и ей не нужно говорить ни слова. Наверху, в спальне, в мягком коконе кровати, прикасаюсь, щекочу и целуюсь, играю, как котята.


“Джимми Джон? Я бы хотел, чтобы сегодняшний день длился вечно. Я бы хотел, чтобы мы могли остаться здесь на всю оставшуюся жизнь ”.


“Я тоже”.


“Знаешь, раньше я никогда не был живым”.


“Пару минут назад ты была довольно оживленной”.


“Я никогда не был человеком. Ты сделал из меня человека”.


“Ты был большим человеком, чем ты когда-либо думал”.


“Мне просто нравится быть с тобой”. И поворачиваюсь к нему, изо всех сил стараясь сдержать слезы: “Мне все равно, мне все равно, что происходит, что бы ни случилось. Я всегда буду рад, что ушел из того фильма и ты был там. Всегда. Даже если...


“Теперь полегче”.


“Даже если они догонят нас—”


“Они не придут”.


“Но даже если они придут”.


“Они не придут”.


Ближе к вечеру она спросила его, не хочет ли он послушать выпуск новостей.


“Не здесь”, - сказал он. “Не в этом доме. Ты понимаешь, к чему я клоню?”


“Да”.


“Я хочу, чтобы в этом доме все было в порядке. У нас будет достаточно времени, когда мы уедем. О, я мог бы сказать тебе прямо сейчас, что они скажут. Но, возвращаясь в дорогу, я буду держать радио включенным, слушать его, слышать одно и то же чертово слово снова и снова. Но не здесь. ”


“Я знаю”.


Пару раз, молча сидя рядом с ним, она играла с прелестной маленькой мечтой наяву. Семья Читтертон - они узнали это имя из ящика, набитого счетами, в буфете в столовой, — никогда не вернется на ферму. В первой версии "Мечтаний" они погибли в автомобильной катастрофе, но впоследствии она исправила это, исключив трагический элемент и заставив мистера Читтертона найти урановую шахту, или принять фантастическое предложение о работе, или унаследовать состояние и отправиться со своей семьей в кругосветное путешествие.


Какими бы ни были обстоятельства, Читтертоны никогда не вернутся, и она и Джимми Джон смогут остаться там до конца своих дней.


Полиции и в голову не придет искать их там. Соседи будут держаться на расстоянии, как добрые деревенские жители, просто предполагая, что она и Джимми Джон купили это место у Читтертонов.


Каждое утро и каждую ночь она выходила доить корову, а по утрам сопровождала его, чтобы собрать свежеснесенные яйца. Они объедались огромными деревенскими завтраками и проводили долгие дни, гуляя по полям и собирая фрукты со своих деревьев. Через несколько лет у них будет собственный мальчик, который будет кататься на том самом трехколесном велосипеде, который она видела. Они проживут всю свою жизнь в окружении своих детей, своих животных, неба, деревьев и цветов, пока она не станет такой же старой и чокнутой, как тетя Элис в семейном фотоальбоме, а когда они умрут много лет спустя, их похоронят на их собственной земле, под их собственным кусочком неба.


Через час после захода солнца он коснулся ее руки, и она поняла. Она посмотрела на него, и он кивнул.


“Могу я осмотреться, прежде чем мы уйдем?”


“Мне все равно нужно за машиной”.


Она прошла по комнатам старого дома. Она никогда не забудет эти комнаты; проживи она сто лет, она смогла бы нарисовать их по памяти. Все, к чему они прикасались, было возвращено на свои места, каждая тарелка и ложка вымыты, высушены и положены туда, откуда они были взяты. На самом деле они оставили дом в лучшем виде, чем нашли его, потому что она потратила добрый час, переходя из комнаты в комнату с тряпкой для пыли. Миссис Читтертон была безупречной экономкой, и ей не следовало возвращаться к покрытым пылью столам.


Она ждала его в прихожей. Он прошел мимо нее на кухню, и она последовала за ним. Он сказал: “За еду, которую мы использовали, и все такое”, - и положил на стол немного денег.


“Может, нам оставить записку?”


“Я не знаю. Что ты думаешь?”


“В противном случае они не будут знать, откуда взялись деньги, и это может привести их в замешательство”. Она взяла карандаш и маленький клочок бумаги, лежавший рядом с телефоном, и напечатала: “Это за еду, которую мы съели, и в знак того, что мы ценим ваше гостеприимство”.


Она постучала кончиком карандаша по переднему зубу и посмотрела на него. “Мне подписать это?”


“Нет смысла называть наши имена или что-то еще”.


Она напечатала: " ТВОИ ТАЙНЫЕ ДРУЗЬЯ".


Они не были в пути и десяти минут, как начался выпуск новостей. Джимми Джон, казалось, воспринял все это спокойно, но она испугалась, услышав все это вот так. Теперь они знали его имя по отпечаткам пальцев, оставленным в доме ее родителей. Они нашли мужчину под фургоном. Они знали о "Коронете", на которой они сейчас ехали.


“Зря взял эту машину”, - философски заметил он. “Если бы я знал, но в тот момент я не думал останавливаться так скоро. Пришло время обменять ее”.


Но на этот раз он все спланировал более тщательно. Он припарковал машину на обочине у поворота дороги. Всего в нескольких ярдах от обочины был крутой спуск в усыпанный валунами овраг.


В бардачке Coronet нашлась пара аварийных сигнальных ракет и фонарик. Он включил сигнальные ракеты и встал посреди дороги с фонариком, и у первой попавшейся машины был выбор: остановиться или переехать его. Машина остановилась, водитель опустил стекло, и Джимми Джон застрелил его.


Он засунул мертвеца без бумажника в багажник "Коронета". Он снял с "Коронета" номерные знаки и бросил их вместе с сумками в багажник новой машины. Затем он завел "Коронет" и пошел рядом с ним, направляя его, затем ловко отпрыгнул в сторону, пока тот летел остаток пути с обрыва.


Шум был оглушительный. Она закрыла глаза от этого звука, открыла их и увидела Джимми Джона, стоящего на утесе и смотрящего вниз на обломки.


“Давай”, - говорил он. “Давай, гори, сукин ты сын”.


Секундой позже она услышала взрыв. Из разбитого "Коронета" вырвалось пламя. Он удовлетворенно повернулся к ней, взял за руку и усадил в новую машину.


“Теперь просто позволь им помочиться”, - сказал он. “Пусть они попробуют опознать этого бедного ублюдка, при условии, что они хотя бы найдут его. Черт возьми, пройдет несколько дней, прежде чем они поймут, что это именно тот "Додж", который они ищут, и вот мы здесь, в чем там дело, в "Понтиаке", и ты хочешь кое-что узнать? На этот раз у нас получилось, Бетти. На этот раз мы будем в паре тысяч миль отсюда, и они не будут иметь ни малейшего представления о том, что с нами случилось. Он хлопнул себя по ноге. “Эй, девочка, мы сделали это!”


Она включила радио и нашла станцию с их музыкой. Час спустя была еще одна новость. Владелец ранчо в Техасе обнаружил тело Уокера П. Ферриса, и судебно-медицинский эксперт установил причину смерти в результате неоднократных ударов тупым предметом по голове.


Она ничего не сказала. Через некоторое время он сказал: “Я мог бы сказать тебе, что это чушь собачья о причине смерти и о том, что у него был сердечный приступ, и я знал, что он мертв, и оставил его в поле, потому что не мог позволить себе неприятностей с законом. Но черт со всем этим. Все так, как они сказали. ”


Она кивнула.


“Разозлить тебя?”


“Нет”, - сказала она.


И этого не произошло. Потому что, во-первых, она уже считала само собой разумеющимся, что он убил Ферриса. И потому что, во-вторых, ее больше не волновало, сколько незнакомых людей должно было умереть. Она знала, что ей должно быть не все равно, но не сейчас. День, который они только что провели, стоил всех этих жизней.


“У меня мурашки бегут по коже при одной мысли об этом. И что вы, ребята, должно быть, чувствуете”.


“Ну, ты и представить себе не можешь”.


“Ты испугалась?”


“В то время речь шла не о том, чтобы испугаться, потому что тогда у нас не было возможности узнать, кто это был и все такое. Но иногда теперь я буду думать о чем-то другом, и это застигнет меня врасплох, и я чуть не упаду в обморок. Не могу перестать думать о том, что могло бы произойти и все такое. ”


“Мы не в безопасности в наших собственных домах, ни один из нас”.


“Как только я открыла дверь, я поняла, что внутри кто-то был. Не спрашивай меня, как я узнала”.


“Иногда ты просто знаешь кое-что”.


“Торн говорит, что, возможно, в подобных случаях действует шестое чувство”.


“Мы многого не понимаем в этом мире, вот что я всегда говорю”.


“Я вошел и сначала подумал, что там еще кто-то есть, и я сказал Тому, и он позвал, но ответа не последовало, и он сказал, что я просто веду себя глупо, потому что устал от поездки, и он вошел, и включил свет, и все такое. И я знал, что кто-то был внутри и ушел. Если вы спросите, что изменилось, я не думаю, что смогу сказать. Ты можешь подумать, что что-то передвинули или что-то в этом роде, но ты не хуже меня знаешь, что когда в доме есть дети, ничто не стоит все время на одном и том же месте. Как вы могли подумать, фарфоровый кувшинчик всегда стоял слева от стойки для завтрака, и оказалось, что кто-то из детей передвинул его, чтобы расставить шахматную доску или что-то в этом роде. Потом я пошла на кухню, увидела записку и деньги и чуть не упала в обморок.”


“Значит, это правда, что они оставили деньги”.


“Почти сто долларов. В записке говорилось, что это плата за то, что они съели, но если бы они съели чего-нибудь на пять долларов, мне было бы трудно это доказать. А ты знаешь, как была подписана записка?”


“Что-то о тайных друзьях?”


“Твои тайные друзья’. Том только рассмеялся и сказал, как наши тайные друзья могли вернуться снова, выплачивая такие суммы, и он взял и положил деньги в свой бумажник без твоего разрешения. Я скажу тебе, я почувствовал себя довольно странно при мысли о незнакомцах, которые придут в мой дом, когда меня не будет, но мы обсудили это и решили, что это были какие-то студенты колледжа на каникулах или что-то в этом роде, и, возможно, у них были проблемы с машиной, и им пришлось остановиться на ночь. ”


“Но когда ты узнал—”


“О, Господи. Меня до сих пор пробирает дрожь”.


“Тебе просто повезло, что тебя не было дома”.


“Ну, я бы, конечно, так и сказал. Но знаешь, мне интересно, все ли они были такими плохими, как их малюют. Том думает, что я сумасшедший, раз так много говорю, но я не могу не задаваться этим вопросом. Ничего не крали и не оставляли деньги, когда в этом не было необходимости, и я говорю тебе, они вымыли посуду и оставили все в таком порядке, о каком ты только мог мечтать. Я знаю, что они сделали то, что сделали, и все такое, но я задаюсь вопросом, не было ли в них чего-то большего, чем мы знаем. ”


“Я все еще говорю, что вас бы убили в ваших постелях, если бы вы были дома, когда они пришли”.


“Может и так. Я просто не знаю. Ты хочешь что-то узнать? Я просто думаю, что это позор, что Том подобрал эти деньги и спрятал их, все вперемешку со своими собственными, так что отличить их было невозможно. Это глупо, доллар есть доллар, но я хотел бы сохранить эти деньги отдельно на память. ”


“У тебя есть записка, не так ли?”


“О, я бы ничего не взял за эту записку. Я куплю для нее маленькую рамку, когда приеду в город, если не забуду”.


Тринадцать


Были моменты, когда казалось, что он вел машину целую вечность, как будто он родился за рулем автомобиля несколько сотен и неисчислимых лет назад и проведет вечность за рулем этой темной пустоты. Они мчались на юг через Колорадо в сторону границы с Нью-Мексико. Они проезжали много миль за раз, не видя ни единого светофора, за исключением редких встречных машин. Большую часть времени облака закрывали луну, и черное асфальтовое покрытие, казалось, поглощало лучи фар и ничего не отражало. Пару часов радио бормотало музыку и новости, музыку и новости, пока он больше не смог это выносить и выключил. Это были не что иное, как пластинки, которые он слышал тысячу раз, прерываемые каждые полчаса одними и теми же проклятыми выпусками новостей, снова, и снова, и снова. Обычно он мог также отключить музыку и новости, но сегодня вечером это было невозможно. Это раздражало, и, казалось, теперь его легко раздражать.


С выключенным радио тишина была еще хуже. Он чуть было не включил эту чертову штуку снова. Бетти неподвижно сидела на своем месте, почти не разговаривая, а он, со своей стороны, все хотел начать разговор, но не знал, как его начать.


Он сказал бы, что это была чертовски темная ночь, и она согласилась бы, что так оно и было. Или она сказала бы, что определенный холм был довольно крутым, и он буркнул бы в знак согласия. Он вроде как хотел, чтобы она поговорила с ним. Было бы даже неважно, что она сказала, если бы только она могла начать приятный свободный монолог, с которым он мог бы просто плыть по течению. Но ты не можешь попросить человека поговорить с тобой, не будучи готовым ответить тем же.


Его мысли постоянно возвращались к тому фермерскому дому. Какими счастливыми они были там и все такое, как будто они шагнули прямо в другой мир. И как ей хотелось, чтобы этот день длился вечно, как она надеялась провести там всю жизнь, никогда не видя другого человека, кроме него.


Чем больше он думал об этом, тем больше радовался, что догадался оставить деньги. Конечно, это не причинило ему вреда. В последнее время казалось, что они продолжают накапливать деньги и у них практически нет возможности их потратить. Он оставил Читтертонам сотню долларов, что, учитывая все обстоятельства, было довольно высокой ценой за яичницу с беконом и кофе, но ему понравилась идея, что кто-то, чьи пути пересеклись с их, извлек выгоду из этого опыта. Бог знал, что многие из них проиграли.


Он подумал о самой последней жертве, которую засунули в багажник "Коронета", сбросили с обрыва и поджарили дотла. Это замедлит копов, это точно. Дай им пока немного передышки.


Он сказал ей, что теперь они дома и свободны. И подумал, поверила ли она ему.


Он надеялся, что она вернется. Она была так счастлива в том фермерском доме, и он хотел, чтобы она была счастлива как можно больше времени. Потому что, насколько он мог видеть, у них не было никакого способа полностью выпутаться из этого.


Просто повсюду было разбросано слишком много мертвых людей, и вместе они излучали столько тепла, что ты никогда не мог ожидать, что оно утихнет. Пересечение границы штата принесло тебе столько же пользы, сколько переход улицы, и дошло до национальной границы — возможно, это было просто его настроение сейчас, усталый и погруженный в себя, грустный из-за того, что покидал ферму, но он не мог увидеть Мексику из-за пыли. У них наверняка были бы вертолеты, и каждый пограничный патруль был бы хорошо снабжен фотографиями этих двоих.


Он даже не знал, что у них в файлах есть его фотография. Это, должно быть, было что-то старое, по крайней мере, пару лет назад, и он даже не мог вспомнить, когда в последний раз кто-то со значком направлял камеру в его сторону. Но тогда это не должно было быть слишком похоже на него. Просто должно было быть достаточное сходство, чтобы заинтересовать какого-нибудь полицейского, и тогда ничего не оставалось делать, кроме как попытаться выбраться из этого живым, и если тебе это удавалось, это давало тебе право побегать еще немного, пока ты не пройдешь через все это заново.


Все это стоило бы того, сказала она. Даже если бы их поймали, даже тогда все это стоило бы того.


Что ж, у нее, вероятно, будет шанс выяснить, так ли это на самом деле.


Он непроизвольно нажал на педаль газа, и машина рванулась вперед. Она вздрогнула и спросила, в чем дело, и он сказал ей, что ничего не случилось, просто тень на обочине.


Он глубоко дышал, не отрывал глаз от дороги и прокручивал все в голове. Он больше не собирался думать об этом. Они заставили его чувствовать себя плохо, они лишили его самообладания, и, кроме того, они не были правдой. Они просто не могли быть правдой.


Потому что, пока ты делал правильные вещи и делал правильный выбор, у тебя все было в порядке. Например, тот фермерский дом. Каковы были шансы против того, чтобы с первого раза обнаружить фермерский дом, в котором никого не было дома? Сто к одному? Тысяча к одному? Но именно это они и сделали, доказав, что он все еще в курсе событий, все еще плывет по течению, и благодаря этому у них был лучший день в их жизни, а Читтертоны выиграли на сто долларов больше.


Если бы Читтертоны были дома, у них не было бы этой сотни долларов. Вместо этого они все были бы мертвы. Но будь он проклят, если собирался думать об этом сейчас. В этом просто не было никакого процента.


Проехав несколько миль по Нью-Мексико, он впервые за долгое время взглянул на указатель уровня бензина. Стрелка попала на большую букву "Е" Он не мог вспомнить, когда в последний раз видел заправку, открытой или закрытой. И Бог свидетель, он не мог позволить себе ждать, пока она закроется.


Разве это не было бы просто так. Наконец-то у него действительно чистая машина, и ему пришлось менять машины, потому что он был настолько глуп, что заправил бак досуха.


Он выключил зажигание, перевел машину в нейтральное положение и позволил ей катиться. С таким же успехом можно выжать каждый лишний ярд из того, что у него осталось.


“В чем дело?”


“У нас, черт возьми, почти кончился бензин, вот в чем дело”.


“Где станция? Я ее не вижу”.


“Я, черт возьми, не знаю, где находится станция. Я не провожу так много времени в Нью-Мексико, черт возьми”. Он взял себя в руки и сказал: “Мы не сможем быть вдвоем в машине, если я найду станцию. И твоя фотография наверняка уже будет во всех газетах. Я кладу тебя в багажник.”


“Я боюсь”.


“А?”


“Ты положил его в багажник. Последний”.


“Ты предпочитаешь, чтобы я тебя выпустил и вернулся за тобой? Делай это, если хочешь, но я могу проехать десять миль, и у меня кончится бензин, и тогда, черт возьми, как мы найдем друг друга?”


“Нет, я залезу в багажник”.


“Нет, если ты не сможешь с этим справиться”.


“Со мной все будет в порядке”.


Она вышла из машины. Он открыл багажник, и она на мгновение заколебалась, прежде чем забраться внутрь. Теперь это дошло до него; он был взволнован тем, что она сказала. Каждый образ, который он мелькал, был плохим.


“Ты ведь будешь прямо в машине, не так ли?”


“Все время”.


“Не бросай меня или что-то в этом роде”.


Он потянулся к крышке багажника и увидел, как захлопываются крышки гробов, как полные лопаты земли бросают в открытые могилы. Он почти сказал ей убираться и попытаться узнать, предпочтя возможность застрелить служащего, чем вот так запереть ее.


“Я в порядке, милая”.


Он захлопнул крышку и вернулся за руль.


Он проехал почти двадцать миль, прежде чем нашел заправку. Всю дорогу он экономил оставшийся запас бензина, переключаясь на нейтральную полосу, ведя машину как участник дерби на мили на галлон.


Старик, который заправлял бак, при ходьбе волочил одну ногу, а одна рука свободно свисала вдоль тела. На нем была охотничья куртка и красная клетчатая кепка, и он заговорил только один раз, чтобы назвать сумму продажи. Джимми Джон расплатился с ним и уехал, не дожидаясь сдачи, а через пару сотен ярдов вниз по дороге остановился и достал ее из багажника.


“Напрасные усилия”, - сказал он. “Ты могла бы быть не только впереди, но и совершенно голой, и этот старый пердун никогда бы не заметил разницы. Он шел вот так”.


Она хихикнула.


“Прости, что заставил тебя это сделать. Ты в порядке?”


“Казалось, что это длилось вечно. Но потом я так обрадовался этому. О, это прозвучит глупо, но я думал о том, как ты все делаешь, ты знаешь, и я просто вроде как рядом, и для разнообразия я кое-что делал, и я был рад, что у меня был шанс это сделать ”.


Когда взошло солнце, он затормозил машину. Она выглядела обеспокоенной. Он положил руку ей на ногу и сказал, что все в порядке.


“Я просто хотел на минутку взглянуть на все это”, - сказал он. “Большое старое солнце встает над пустыней. Все эти цвета, красные и пурпурные, Там нет ничего, кроме песка и камней, и ты только посмотри, какие цвета они приобретают, когда на них попадает солнце. Никогда не видел ничего подобного. ”


“Ты когда-нибудь раньше бывал в этой части страны?”


“Может быть”.


“Разве ты не помнишь?”


Он продолжал смотреть в окно. Наконец он сказал: “Ну, я не уверен на сто процентов. Я знаю, что никогда не видел того, на что смотрю сейчас. Думаю, я прошел через это, все в порядке. Может быть, ночью или в середине дня, или, может быть, я не был настроен на происходящее и никогда долго не осматривался. Некоторые люди всю жизнь идут таким путем, никогда не видя того, на что они смотрят. Даже воздух здесь другой. Дышать хочется сильнее, чем обычно. Черт возьми, отсюда видно на многие мили, и куда бы ты ни посмотрел, везде есть что-то, на что стоит посмотреть.”


“Это ...как в кино”.


Он откинул голову назад и рассмеялся. “Знаешь, “ сказал он, - это именно так. Настолько реально, что выглядит как картинка. Ты смотришь туда и не видишь, что какой-то старый ковбой скачет изо всех сил? Шляпа отброшена назад, шпоры вонзились в его лошадь, а далеко позади него поднимается столб пыли, показывая, что за ним гонится отряд? Видишь это?”


“Они его поймают?”


“Никто не поймает старину Тревора Коула. Пока он там, наверху, на своем верном скакуне. Черт возьми, если я могу вспомнить имя его верного скакуна”.


“Его верный конь - золотой паломино”.


“У старины Тревора ничего другого и не было. Золотой паломино, и зовут его Торнадо, потому что он быстрый, как ветер ”.


“Почему они за ним охотятся?”


“О, дай-ка я прикину. Ограбил банк? Нет, Тревор не стал бы грабить никакой банк. Давай посмотрим сейчас. Ну, старина Тревор вернулся домой и узнал, что его старую овдовевшую мать выгнала с родового поместья компания sumbitch mining company. Поэтому он ограбил дилижанс, забрал весь их груз золота и раздал его беднякам и индейцам ”.


“У него есть верный компаньон-индеец?”


“Да. У меня был напарник по имени Пронто, но банда сукиных детей увела его далеко за те холмы. Никто не ушел, кроме Тревора и Торнадо. Это наводит меня на мысль об этой машине. "Торнадо" и "Торонадо". Что ж, старина Торнадо, у него сам по себе передний привод. Никакой отряд его не догонит.”


Она не ответила. Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел слезы в ее глазах. Он сказал: “Привет, девочка”, и слезы потекли рекой. Он поцеловал ее, и она вцепилась руками в его плечи.


Через некоторое время она сказала, что с ней все в порядке. Она выпрямилась и насухо вытерла глаза. “Я не знаю, что это было”, - сказала она ему. “Просто как здесь красиво, я думаю”.


“И все это время бегал, и не высыпался”.


“Наверное”.


“Не говоря уже о том, что ты, должно быть, проголодался. Мне следовало купить несколько сэндвичей, когда мы заправимся, но я не хотел оставлять тебя в багажнике”.


“Со мной все в порядке”.


“Я куплю нам что-нибудь на вынос в следующем месте, которое увижу. Тебе не придется снова залезать в багажник, если это то, о чем ты думал. На заправке все по-другому, там кто-то подходит прямо к машине. Возможно, через пару миль появится какой-нибудь ресторан.”


“Где мы?”


“Нью-Мексико”.


“Ну, я так и знал”.


“Это примерно все, что я знаю сам. Никогда не обращал особого внимания на последние несколько мест, которые мы просматривали. Просто прошелся по ним, не тратя время на чтение. Напомни мне, что мне нужно раздобыть несколько патронов.”


“Пули?”


“Ага. Осталось всего пара штук, кроме того, что в пистолете, а завтра воскресенье, а это значит, что магазины будут закрыты”.


Она ничего не сказала, пока машина снова не тронулась с места. Потом она сказала: “Я думала, теперь мы в безопасности”.


“С тех пор, как у нас появилась эта машина? Я бы сказал, что мы стали намного безопаснее, чем раньше”.


“Знаешь, я думал, нам не придется этого делать”.


“Продолжать бежать?”


“Нет, я знаю, что мы должны это сделать”.


“Потому что мы не в таком месте, где безопасно оставаться надолго”.


“Я знаю это. Я имел в виду, о, нам больше не придется ни в кого стрелять”.


“Надеюсь, что мы этого не сделаем”.


Она ничего не сказала.


“Надеюсь, что нет”, - повторил он. “Как и старина Тревор, я знаю, что никакая банда нас не поймает. Но старина Тревор, ты не видел, чтобы он выбрасывал свое ружье. Даже несмотря на то, что "Торнадо" несется у него под ногами изо всех сил, он все еще держит этот шестизарядный пистолет на бедре.”


Прославление преступника ... глубоко укоренилось во всей западной цивилизации, и та или иная версия мифа о Робин Гуде сохранилась в европейской культуре. В Америке эта тенденция находит, пожалуй, свое самое полное выражение. Популярное мнение наделяет Диллинджера двадцатидвухдюймовым пенисом и изображает Красавчика Флойда другом бедных. Вилли Саттон появляется на телевидении с банковской кредитной картой; Арнольд Шустер, ответственный за его поимку, считался предателем, и его убийство ...вызвало небольшой общественный резонанс.


Возникает вопрос, не наше ли чувство драмы наделяет преступника героизмом, которым он не обладает. В конце концов, невинные жертвы - это не тот материал, из которого сделана мифология, и методичная полицейская бюрократия не вызывает у нас симпатий. Каковы бы ни были его истинные мотивы, какова бы ни была истинная природа его характера, мы предпочитаем представить преступника как мятежника-одиночки, сражающегося против мира, который он никогда не создавал.... И теперь, в эпоху, когда героизм одиночек Линдбергов уступил место механистическим коллективным усилиям "выстрелов в луну", где война - прерогатива невежественных армий, которые сражаются с помощью компьютерных технологий, преступник - едва ли не единственный герой, оставшийся нам.


Поэтому не совсем удивительно, что преступники привыкли верить мифам, созданным о них.


—Дж. Дональд Герландер, Злодей в роли жертвы


Я знаю, что однажды они пристрелят их

И похоронят бок о бок

Для кого-то это будет горем, для закона большим облегчением

Но для Бонни и Клайда это смерть


—Бонни Паркер


Четырнадцать


Вывеска торгового поста Apache Tears перечисляла его предложения — мексиканскую и американскую кухню, сувениры, пиво, упаковочные товары, образцы минералов, изделия индейцев навахо. Когда они добрались до заведения, оно показалось им слишком маленьким для всего, что там предлагалось. Это было квадратное глинобитное здание с плоской дощатой крышей, расположенное в пятидесяти ярдах от дороги, позади большой, посыпанной гравием парковки. Напротив находилась заправочная станция, а по диагонали через перекресток - таверна. Он припарковался на приличном расстоянии от полудюжины других машин.


“Ты можешь немного сгорбиться на сиденье”, - сказал он ей. “Я оставлю мотор включенным на случай, если нам придется куда-то спешить”.


Воздействие его слов не ощущалось до тех пор, пока он не исчез внутри торгового поста. Затем она начала дрожать. "Понтиак" работал на холостых оборотах, двигатель слегка сотрясал кузов, и теперь ей казалось, что это едва заметное движение разрывает ее на части.


На случай, если нам придется идти куда-нибудь в спешке. На случай, если кто-нибудь узнает его или каким-то образом создаст проблемы. На случай, если ему придется вытащить этот ужасный пистолет из-за пояса и убить еще людей. Или он оставил пистолет? Она проверила, где он его держал, между сиденьем и спинкой сиденья, и он исчез. Конечно, он взял бы его с собой, и почти по той же причине, по которой оставил мотор включенным. Он не мог позволить себе рисковать.


Она продолжала готовиться к звукам выстрелов. Но услышит ли она их, если они раздадутся? Здание было далеко, дверь закрыта. Она уставилась на дверь и продолжала ждать, что Джимми Джон ворвется в нее с дымящимся пистолетом в руке и помчится к машине. А в голове у нее все время мелькали варианты, как все могло пойти не так. Предположим, двигатель заглох прямо сейчас? Предположим, что он заглох и стоил ему драгоценного времени, когда он выбегал из здания? Знает ли она, как завести его снова?


Дверь открылась, и она напряглась, и появился кто-то еще с полными пакетами в руках. Он сел в синий "Форд", дал задний ход по широкой дуге и уехал.


Дверь открылась еще три раза, когда другие люди покидали заведение. Каждый раз она напрягалась, и каждый раз ей удавалось немного полнее расслабиться, говоря себе, что, скорее всего, не было бы никаких проблем, если бы их не было до сих пор.


Она включила радио. Казалось, он не хотел это слушать, но она могла выключить его, когда он вернется. Она быстро набрала номер, не попав на выпуск новостей, затем так же быстро снова выключила радио.


Когда дверь открылась, она сначала не узнала его. Большой коричневый бумажный пакет закрывал его от пояса почти до глаз, и эти глаза были прикрыты парой темных солнцезащитных очков с высокой оправой. Но это был он, и он шел быстро, но не торопливо, двигаясь уверенно, и она выдохнула, сама не осознавая, что задержала дыхание.


В машине он сказал: “Знаешь, я купил их, даже не подумав о маскировке. Несмотря на яркое солнце, я подумал, что они помогут моим глазам немного отвлечься от дороги. Потом я подумал еще раз и купил пару для тебя. Вот они. Скажу тебе, я не скажу, что не узнал бы тебя сам, но они отлично скрывают тебя. Ты их снимаешь время от времени, ладно? Не хотел бы я забыть, как выглядят твои глаза.”


“Я могу просто закрыть глаза и узнать, как выглядят твои глаза”.


“Злой и напыщенный”.


“О, нет”.


Он ухмыльнулся. “Я купил нам еды на месяц”, - сказал он. “Бутерброды, кока-колу и кучу шоколадных батончиков. У них даже были маленькие пакетики с вяленой говядиной, какими питается старина Тревор, когда прячется в горах. У меня их целая куча. Думаю, мы могли бы заправиться прямо через дорогу. Пусть он тоже проверит масло. Двигатель странно гудит. Никто не посмотрит на тебя дважды в темных очках. Ты даже можешь пойти в дамскую комнату, немного освежиться. Причина, по которой я так задержался, заключалась в том, что я наскоро побрился там, в мужском туалете. У них был такой автомат, который продавал тебе все, что только можно придумать. Пазлы, брелки, резинки и аспирин. Зубная щетка, паста. Я положил пару четвертаков и купил маленькую пластиковую бритву с лезвием. Лезвие могло бы быть и пластиковым для моего бритья, но я ненавижу выглядеть неряшливо.”


“Ты прекрасно выглядишь”.


“Я побрился поплотнее, но сойдет и так. Он подходит к моей стороне машины, так что ты выходи со своей стороны и просто иди прямо в дамскую комнату. Ты видишь, где это? Он высунул голову из окна. “Наполни ее высшим тестом, - сказал он, - и, может быть, загляни под капот”.


По дороге он сказал: “У меня там в магазине была стопка газет. Альбукерке и Эль-Пасо, Техас. Твоя фотография была прямо на первой странице газеты в Эль-Пасо. Говорю тебе, это было не очень похоже на тебя. Я думаю, кто-нибудь мог бы узнать тебя по этой фотографии, но он бы постарался это сделать ”.


“Почему ты не купил газету?”


“Так сильно хочешь увидеть себя? Теперь, когда ты знаменитость? Думаю, в следующий раз ты захочешь завести альбом для вырезок”.


“Нет, я просто—”


“Дело в том, что у них тоже была моя фотография”.


“О”.


“Я должен был купить ее, чтобы ты мог хорошенько посмеяться над ней, Должно быть, они забрали ее лет пять назад. Меня задержали, ты знаешь, за то, что я одолжил машину, но я вышел. Тем временем они сделали мне одну из своих причесок и сфотографировали меня. Он рассмеялся. “Волосы длиной всего в четверть дюйма по всей окружности, и на этой фотографии я выгляжу лет на четырнадцать, и выражение моего лица такое, что я, должно быть, была чертовски напугана, когда они сделали эту фотографию. Не думаю, что сейчас это очень похоже на меня.”


“Хотел бы я это увидеть”.


“А ты? Думаю, когда-нибудь придешь. Однако я подумал, что куплю газету, и это может натолкнуть кого-нибудь на мысль подольше присмотреться ко мне и к этой фотографии, и, переводя взгляд с одной на другую, вы, возможно, заметите сходство. Сэндвич подойдет?”


“Угу”.


“У меня есть все необходимое, чтобы убедиться, что ты найдешь то, что тебе понравится”.


“Это очень хорошо”, - сказала она.


“Я мог бы съесть один из этих батончиков ”Кларк“, - сказал он, - если ты развернешь его и передашь мне”.


Она шарила в поисках шоколадного батончика, когда нашла ожерелье, это был кусок шнура, на который были нанизаны круглые камешки диаметром в полдюйма. Они были гладкими, как стекло, прохладными на ощупь. Большинство из них были черными, некоторые - темно-серыми.


“Для тебя”, - сказал он. “О, ничего особенного. Это то, что они называют слезами апачей. Они такие отполированные. Тереза, с ними рассказывают, что женщины апачей плакали, когда их мужчины погибали в бою, а потом их слезы превращались в камень. Потому что они были такими храбрыми или я не знаю, что еще. Это ожерелье стоило всего пару долларов, так что, я думаю, эти женщины-апачи много плакали ”.


Она справилась с задвижкой, застегнула нитку с блестящими камнями на шее.


“Это прекрасно”, - сказала она.


“Ну, я думал, из-за истории и того места, которое называется торговый пост "Слезы Апачей". Выглядит не очень. Сначала подумал, что это черные стеклянные бусы. На самом деле много лет назад здесь были вулканы, и вот откуда они взялись. ”


“Мне больше нравится история о женщинах-апачах”.


“Из этого действительно получается хорошая история”.


“Я думаю, это правда. Они плакали, и их слезы превратились в камень. Ничего, если я в это поверю?”


“Верь во что хочешь, детка. Я тоже в это поверю, если хочешь”.


Она прикоснулась к камням у себя на шее, изучая пальцами их форму. Она не была католичкой, но перед ней возник образ монахини, перебирающей четки.


Пару лет назад были времена, когда идея стать монахиней не лишала ее привлекательности. Она представляла себя закутанной в черное, проводящей годы за стенами монастыря, посвящая себя служению, никогда не слыша громкого голоса. Примерно в то время она иногда представляла, что Джуди, возможно, стала монахиней. Тогда не казалось невозможным, что Джуди могла испытывать глубокое религиозное чувство, которое могло привести ее к такому повороту.


Теперь она подумала о Джуди и задалась вопросом, насколько ее сестра на самом деле соответствует тем нескольким представлениям, которые сложились у нее за последние несколько лет. Джуди в одеянии монахини, униформе стюардессы, накрахмаленной белой одежде медсестры. Все эти образы, которые так легко удерживались в голове так долго, теперь отказывались оставаться в фокусе. Потому что на самом деле Джуди больше не было. Не в ее жизни, не совсем. Джуди ушла от нее на шесть лет, и в каком-то смысле Джуди перестала существовать вне ее собственного сознания, где она была вольна рисовать портрет Джуди так, как ей хотелось.


“Я не переставал хотеть этот бар ”Кларк", Бетти".


“О”, - сказала она. “Прости”. И полезла в сумку, чтобы достать это для него.


В городе под названием Розуэлл он сказал: “Магазин спортивных товаров”.


“Нужны ли нам спортивные товары?”


“Пули. Гильзы для пистолета”.


Она забыла.


“Правда, прямо в центре города”. Он продолжал вести машину: “Будь счастлив с домом на окраине”.


“Почему?”


“Просто проще, вот и все. Мне нравится останавливаться на краю чего-то, чтобы я мог сразу же выйти из этого, когда закончу ”.


“О”.


Он проехал через город до его южной окраины, затем объехал западную часть и исследовал сначала одну коммерческую улицу, затем другую. Город напомнил ей Гранд-Айленд, хотя она и не могла сказать почему. Он выглядел больше, и здания были совсем не похожи на здания на Гранд-Айленде, все они были построены из самана и увенчаны плоскими крышами.


“Был один”.


“В магазин?”


“На твоей стороне. Проехал мимо. Черт. Мы объедем квартал и припаркуемся прямо напротив ”.


Они объехали квартал, и почти прямо перед магазином нашлось место для парковки. Спортивный магазин Морта, в витрине которого выставлены удочки и винтовки. Справа от него находилась прачечная, узкая витрина магазина с рядами стиральных и сушильных машин. Слева некто по имени Майкл Москато занимался недвижимостью и страхованием.


“Это ненадолго. Ты мог бы немного пригнуться на сиденье”.


Она посидела неподвижно минуту или две после того, как он вышел из машины. Тут ей захотелось пить, и она достала из пакета банку кока-колы. Она боролась с открывалкой для колец, когда краем глаза заметила полицейских. Их было двое, высокие худощавые мужчины в серой униформе, подкованных ботинках и широкополых шляпах западного образца. Они шли по тротуару позади нее.


Она совершенно застыла. Она хотела отвернуться от них, но не могла перестать смотреть на них. Сначала она была уверена, что они идут к машине, а затем, когда они проехали мимо нее, она поняла, что они войдут в магазин спортивных товаров. Возможно, владелец нажал на кнопку, которая их вызовет. Или, может быть, они просто хотели взять охотничье ружье, и они входили в дверь, и Джимми Джон видел их и—


Ей показалось, что они остановились, когда поравнялись со входом в магазин. Но потом, как по волшебству, они шли по-прежнему, мимо магазина спортивных товаров, шли по широкой улице прочь от нее.


Казалось, она не могла отдышаться. Она посмотрела на свои ладони. Они блестели от пота. Она вытерла их о юбку, но не смогла ни высушить, ни согреть руки. Она снова подняла глаза и увидела, что копы приближаются к углу. Как только они начали переходить улицу, она услышала выстрел. Копы тоже услышали его. У нее пересохло во рту, когда один из них взял другого за руку и развернул его лицом к себе. Ей показалось, что они оба смотрят прямо на нее. Они просто стояли как вкопанные, казалось, целую вечность,


Подумала она, Просто грузовик дал задний ход. Вот и все, что это было, черт бы тебя побрал, просто встречный огонь машины или грузовика, а не выстрел, так что разворачивайся снова и уходи, уходи, продолжай идти, пожалуйста, развернись и уходи.


Теперь они шли к ней. К ней. К магазину. Не в спешке, а со странной спокойной обдуманностью, как будто они прекрасно знали, что то, что они услышали, было не более чем звуком работающего двигателя, но все же решили провести расследование,


Ей удалось перевести дух. Мотор работал, и прямо перед ними не было припаркованной машины. Если он выйдет сейчас, то сможет завести машину до того, как они сообразят, что происходит. Они шли пешком; они не могли догнать их.


Чего он ждал?


Затем второй выстрел, и третий.


Их нельзя было спутать с ответными выстрелами. Копы распознали в них перестрелку и знали, откуда они доносились. Она смотрела, как они подбежали к витрине магазина на расстояние тридцати ярдов. Один из них вытащил пистолет, другой потянулся за своим.


И тут в дверях появился Джимми Джон.


“Копы, Джимми Джон! Там!”


Она высунула голову из окна, кричала и показывала пальцем, и один из полицейских посмотрел в ее сторону, его внимание на мгновение отвлеклось, а другой полицейский стрелял, и она услышала, как разбилось стекло, когда его пуля попала в витрину магазина. Он выстрелил снова и снова промахнулся, а Джимми Джон опустился на одно колено, держа револьвер на вытянутой руке, и она увидела, как пистолет дрогнул в его руке и полицейский упал. Он лежал на спине и не двигался.


Теперь стрелял другой коп. Пуля пробила тротуар в дюжине ярдов позади Джимми Джона. Джимми Джон целился, и, казалось, это длилось целую вечность, а коп делал один выстрел за другим, все они мимо цели, и Джимми Джон выстрелил, и коп упал с пулей в плече.


Она открыла для него дверцу. Он сел, захлопнул дверцу и бросил две коробки с патронами на сиденье между ними. Он нажал на акселератор, и машина рванулась вперед. Поравнявшись с полицейскими, он резко затормозил, и она подалась вперед, затем упала назад, когда он перегнулся через нее и направил пистолет в окно. Он нажал на спусковой крючок, и курок щелкнул по пустому патроннику.


Он сказал: “Черт”, снова взялся за руль и снова вдавил педаль газа в пол. Он проехал поворот на двух колесах, снова повернул в конце короткого квартала.


Он сказал: “Смотри в заднее окно. И держись обеими руками за спинку сиденья. Мне предстоит немного пофантазировать за рулем”.


Она послушно повернулась и посмотрела в заднее окно. Она никого не увидела позади них и сказала ему об этом.


“Они подъехали на машине? Те двое сзади”.


“Нет, они шли пешком”.


“Это уже что-то. Не то чтобы кто-то из них был в состоянии водить, но если бы у них была машина под рукой, они могли бы включить радио. Одного из них я ударил не по нему, а по руке ”.


“Я знаю”.


“Думаю, я убил другого. Как раз то, что нужно для завершения дня, не так ли? Ничто так не успокаивает человека, как убийство полицейского. Заставь других копов понять, что ты серьезно относишься к делу, и тогда они поймут, что с тобой лучше не связываться ”.


“Я думал, они действительно охотятся за тем, кто стреляет в полицейского”.


“Я был саркастичен. Сзади все еще чисто? Господи, он сделал меня мертвее ада, если бы умел стрелять. Ты бы не подумал, что они научат копа стрелять из пистолета? Он холодно обошелся со мной, и все, что он мог сделать, это перестрелять остальной город. Как я и говорил с самого начала. ”


“Что?”


“Как все ломается, если ты остаешься на высоте. Та заправочная станция на как ее там, Гранд-Айленде. Я был на предохранителе, если ты можешь в это поверить. Курок не двигался. И потом я вечно искал этот чертов предохранитель и снимал его, и все это время он просто стоял там, стоял там. Он мог схватить что угодно и наброситься на меня, а он просто стоял там, стоял там. Знаешь, что ты только что сделал? Ты спас мне жизнь, вот что ты сделал.”


“Я была так напугана. Я думала, что не смогу даже пошевелиться”.


“Но ты сделал то, что должен был сделать. Спас мою чертову жизнь. Я никогда даже не думал, что там меня может поджидать полицейский. Никогда об этом не думал, просто схватил ракушки и решил, что дома ты свободен. Ты знаешь, кто ты?”


“Что?”


“Вопрос должен быть в том, знаешь ли ты, кем тыне являешься. Кем ты не являешься, так это заложником ”.


“А?”


“Заложник. У нас все еще был шанс заставить все работать таким образом. Если бы они поймали нас. Ты мог бы сказать, что тебя держали в плену, как мы говорили раньше. Но сейчас не могу этого сделать. Теперь ты можешь сесть. Мы достаточно далеко от города, так что сзади нас ничего не будет.”


Она повернулась и устроилась поудобнее на своем месте.


“Но ты никак не можешь быть заложником сейчас. Мужчина не оставляет заложницу одну в машине с работающим мотором и не ожидает найти ее там, когда вернется. А заложник не кричит, чтобы предупредить его о полиции. Он покачал головой. “Вот почему я пытался добраться до того второго полицейского. Затем пистолет оказывается пустым. Что ж, это был единственный раз, когда мне было лучше, когда в нем было шесть пуль вместо пяти. Черт возьми, я должен был остановиться, перезарядить ружье и застрелить его, но я этого не сделал, и теперь ты не заложник, и все это знают ”.


“Что это значит?”


“Означает, что ты сообщник. Означает, что было бы неплохо не попадаться. Тюрьма для тебя, если тебя поймают ”.


“А как же ты?”


“Им пришлось бы убить меня, чтобы поймать. И я не собираюсь позволять им это делать”. Он перекинул руку через спинку сиденья, сжал ее плечо. “О, черт”, - сказал он. “Нет причин, почему они должны поймать кого-то из нас”.


“ВИСЕЛИЦА - это слишком хорошо для них”.


Пятнадцать


МЕЖДУ Хондо и Руидозо небольшая гравийная дорога вилась на юго-восток. Он проехал по ней несколько миль, пока не добрался до саманной хижины, стоявшей отдельно. Домик стоял довольно далеко от дороги. Рядом с домом был припаркован небольшой грузовичок, а у обочины - потрепанный "Шевроле". У "Шевроле" был ключ в замке зажигания. Как только он убедился в этом, он вернулся в "Понтиак" и задним ходом поставил его туда, где его не было видно из салона.


“Теперь смотри в оба”, - сказал он. “Если кто-нибудь притормозит, чтобы получше рассмотреть, жми на клаксон”.


Он перенес их вещи в "Шевроле" — сумки, пакет с едой, коробки с патронами. Пистолет, снова заряженный, был на месте, у него за поясом. Он использовал "Шевроле", чтобы скрыть свое тело от посторонних глаз, и он быстро преодолевал открытое пространство каждый раз, когда ему приходилось пересаживаться из одной машины в другую.


Из багажника "Понтиака" он достал номерные знаки, которые снял с "Доджа Коронета" перед тем, как сбросить его с обрыва. Он снял передние и задние номерные знаки с "Шевроле" и заменил их номерными знаками "Коронета". Закончив, он присел на корточки за задним крылом "Шевроле", не сводя глаз с салона. Он не видел никаких признаков, указывающих на то, что кто-то наблюдал за ним.


Он вернулся к "Понтиаку". Он спросил ее, умеет ли она водить, и она ответила, что не умеет. “Ты вообще никогда не водил?” Она покачала головой, опустив глаза. “Как-нибудь на днях напомни мне научить тебя”, - сказал он. “Иногда это бывает полезно”.


“Мне очень жаль”.


“О, не беспокойся об этом”.


Он вернулся к "Шевроле" и завел двигатель, уверенный, что шум зажигания должен быть слышен на многие мили вокруг. Но никто не вышел из двери домика и не появился в его окнах. Он выехал на нем из поля зрения на дорогу, затем катался взад-вперед по узкой дороге, пока ему не удалось повернуть его обратно в том направлении, откуда они приехали. Он проехал на нем мимо коттеджа и припарковался напротив "Понтиака". Он оставил двигатель включенным и сказал Бетти садиться в "Шевроле".


Затем он припарковал "Понтиак" прямо там, где раньше стоял "Шевроле", подбежал к "Шевроле" и, ухмыляясь, уехал.


Они вернулись на дорогу в Руидозо, прежде чем она что-либо сказала. Он знал, что она пытается разгадать это, и позволил ей поработать над этим.


Наконец она сказала: “А что, если в хижине кто-то был?”


“А что, если бы это было так?”


“Ну, разве он не свидетель?”


“Конечно”.


“Но—”


“Ты не хотела больше стрелять, и я подумал, что сделаю все возможное, чтобы пощадить твои чувства”. Он рассмеялся, увидев выражение ее лица. “О, это не так уж и сложно. Во-первых, я думаю, что в том домике либо никого не было дома, либо тот, кто это был, прилег вздремнуть. Так что он не собирается хвататься за машину прямо сейчас.


“Дело в том, что он может выглянуть в окно и подумать, что его машина все еще там. "Понтиак" и "Шевроле" издалека выглядят примерно одинаково. Обе машины темного цвета.


“Но рано или поздно он поймет разницу, и это просто прекрасно. Он позвонит копам и скажет им, что его машины нет, а на ее месте стоит другая, и они узнают номер машины и поймут, что это та, на которой мы ехали, и тогда они узнают, на какой машине мы сейчас ездим ”.


“Ты улыбаешься и все такое, но я этого не понимаю”.


“Ну и что они будут искать? Темный "Шевроле" с номерами Нью-Мексико. И мы будем в темном потрепанном "Шевроле ", но это такая же редкость, как ниггер на грядке с дынями, а у "Шевроле", на котором мы едем, техасские номера, потому что именно из-за этого я снял ”Коронет " миллион лет назад и поменял номера ".


“Я этого не знал. Мне было интересно, что ты делаешь”.


“Что я делал, так это менял номера. Они будут искать номера Нью-Мексико, отправляясь в Мексику, а мы наденем техасские номера и поедем в Канаду ”.


“Канада?”


“Черт возьми, да. Ты имеешь что-нибудь против Канады?”


“Я не—”


“Великая страна. Зимой, наверное, холодно, но это далеко в будущем. Они не следят за границей так, как в Мексике. Просто заезжай и занимайся своими делами ”.


Он прибавил скорость, обогнал белый "Фольксваген". Теперь он чувствовал себя намного лучше. Те "бенни", которые они продавали на торговом посту, были лучшим, что он когда-либо пробовал. И они держали его именно там, где он хотел быть. Переключение передач произошло так плавно, как только можно было пожелать.


Она что-то сказала. Он не расслышал и попросил ее повторить.


Она спросила: “Как нам добраться до Канады?”


“Ничего особенного”.


“Я серьезно. Как мы вообще сможем добраться до Канады?”


Он бросил на нее тяжелый взгляд, но тут же смягчил его. “Ну, просто поехав на север”, - сказал он. “Ты просто направляешься на север и держишь это направление пару тысяч миль, и ты вряд ли сможешь не попасть в Канаду. Как бы она ни была велика, тебе будет трудно ее не заметить ”.


На север, в Альбукерке, на запад, в Гэллап. Снова на север, через резервацию навахо. У Шипрока повернуть налево и через линию в Аризону. Несколько миль по Аризоне и еще один поворот, на этот раз направо, и они выехали из Аризоны в Юту.


Удивительно, что ты можешь входить в состояние и выходить из него за такое короткое время.


Он включил радио вскоре после того, как они забрали "Шевроле". Радио было неважным, а в горах были сильные помехи, но он все равно включил его и слушал сквозь помехи. Сначала появились новости о перестрелке в Розуэлле, включая дезинформацию о том, что убитому полицейскому удалось ранить своего убийцу в ногу. Позже появилось описание "Понтиака". Сначала номер лицензии был неполным, но в следующий раз они получили его полностью, вероятно, в результате проверки документов.


И на какое-то время это было все, что у них было. Потом они узнали о последней замене машины и ошиблись, как он и планировал. Номер лицензии, который они распространяли, был номером, который раньше был у Chevy, а не тем, который он носил сейчас. И власти были уверены, что машина направлялась либо в Техас, либо в Мексику, и устанавливали блокпосты, чтобы отрезать им путь. Теперь круг поисков сужается, заключил диктор, и власти рассчитывали, что юный любитель острых ощущений и его крошечная подружка-боппер будут задержаны до наступления темноты.


Бедные проклятые дураки.


Он сказал: “Я никогда не рассказывал тебе о магазине. В Розуэлле”.


“А что насчет этого?”


“Знаешь, я пошел туда не в расчете на неприятности. Я зашел и увидел маленького кругленького парня за прилавком и маленькую кругленькую женщину за кассовым аппаратом. Клянусь, они выглядели как Порки Пиг и его подружка. Как, черт возьми, ее звали?”


“Полин”.


“Не было. Полин Свин? Черт возьми”.


“Подожди минутку. Петуния”.


“Петуния". Я собирался сказать "Петула, как Петула Кларк", но это была Петуния. Порки за прилавком, Петула, я имею в виду Петунию, у кассы, и высокий тощий парень у задней стены изучает удочки. Я бы сказал, что он был похож на Багза Банни, чтобы история получилась получше, но, честно говоря, я не заметил, как он выглядел.


“Итак, я подошел к Порки, поставил пустую коробку из-под ракушек на прилавок и спросил, можно мне, пожалуйста, две коробки таких же, и он сказал, что конечно, без проблем, и я подумал, что это совершенно нормально, а потом он достал эту маленькую старую записную книжку, раскрыл ее большим пальцем и спросил мое имя и адрес. Итак, я придумал имя и назвал Альбукерке в качестве адреса, полагая, что, возможно, они не смогут продать его кому-либо за пределами штата, и он сказал, что ему нужен адрес улицы, поэтому я придумал номер и сказал Вашингтон-авеню, полагая, что в Альбукерке может быть один, и откуда ему было знать, если его там нет? Итак, он все это записал, и Петуния осталась у кассы, а Багз Банни вернул одну удочку на место и начал примериваться к другой, и тогда Порки сказал, что должен посмотреть мои водительские права ”.


Он покачал головой при воспоминании. “Итак, я не видел, где у меня был выбор. Я попыталась сказать, что забыла его в машине и торопилась, но он сказал, что таков закон, и я подумала, что к черту все это, вытащила пистолет и ткнула ему в лицо. Я думал, у него вот-вот случится инсульт. Я сказал, что он может отдать мне эти патроны без всякого дерьма, или я разнесу его гребаную башку, и все, о чем я могу думать, это о том, что тупой сукин сын был слишком напуган, чтобы поверить мне. Или слишком глуп, чтобы мыслить здраво. Он весь побелел и продолжал говорить, что таков закон, что ему нужно было предъявить удостоверение личности, чтобы продать мне патроны, и я снова повторил ему то, что говорил ему раньше, и он снова сказал, что это закон, поэтому я просто повернулся и застрелил его проклятого покупателя.


“Я сказал: ‘Теперь, черт возьми, ты собираешься забыть гребаный закон или мне и тебя пристрелить?’


“Тогда он понял, в чем дело, но просто не мог относиться к этому спокойно. В первый раз он принес не те патроны. У меня хватило ума прочитать надпись на коробке, даже если он этого не сделал, и я отправил его обратно за нужными, а потом этот чертов дурак начал называть мне цену, пытаясь подсчитать налог и тянуться за бумагой, чтобы завернуть их, как будто до него все еще не дошло, что происходит, даже когда его клиент истекает кровью на полу.


“Я схватил две коробки. И тогда я подумал, скольких людей мне пришлось убить, которые никогда ничего мне не делали, но я просто должен был убить их, чтобы мы могли освободиться. И вот этот сукин сын, на которого я действительно зол. Поэтому я сказал ему, что он слишком туп, чтобы жить, и застрелил его, а потом повернулся и застрелил Петунию, а потом я вышел на улицу, и там были копы.


“Знаешь, все, что я хотел сделать, это купить эти ракушки. Ты сам разберись”.


Когда они прервались на середине записи с бюллетенем, его руки крепче сжали руль, а в виске забился пульс. Это могло быть только потому, что они знали о номерных знаках, но они просто не могли знать. Это было несправедливо. Теперь они были дома, свободны, и это было несправедливо.


Затем он услышал сообщение, и напряжение покинуло его. Двое юных любителей острых ощущений снова нанесли удар, прощебетал диктор. Всего несколько минут назад они ограбили заправочную станцию недалеко от Ван Хорна, штат Техас, и застрелили владельца и тяжело ранили одного из его сотрудников. Полиция и Техасские рейнджеры оцепили район, перекрыли все дороги, и в течение часа ожидался арест.


Он взглянул на нее и рассмеялся, увидев вопрос в ее глазах. “Разве ты не помнишь ту станцию? Я и моя подружка-подросток, мы были в Техасе, ограбили заправочную станцию и застрелили тех двух старичков. Ты хочешь сказать, что это так быстро вылетело из твоей памяти?”


“Что случилось?”


“Только то, что мы не единственные, кто когда-либо в кого-то стрелял. Кто-то напал на станцию, и они решили, что это должны быть мы ”. Он на мгновение задумался. “Было бы здорово, если бы он ушел чистым. Они будут смотреть туда вечно. Но я думаю, что довольно скоро мы услышим другую версию этой истории ”.


И они вернулись, но на этот раз не в виде бюллетеня. Это была главная статья запланированного выпуска новостей. Грабитель пытался прорваться через контрольно-пропускной пункт, и они застрелили его. Это был мексиканец в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет за рулем пикапа, и он точно не был Джимми Джоном Холлом.


Остановка за бензином и маслом. Парень, который заправлял бак, пытался отрастить усы и все время трогал верхнюю губу. Он даже не взглянул хорошенько ни на одного из них. Джимми Джон заплатил ему, и они уехали.


Теперь проще простого. Просто продолжай идти, и они становились в большей безопасности с каждым прошедшим часом и каждой пройденной милей.


Ближе к вечеру он спросил: “Что самое худшее ты когда-либо делала?”


“Я?”


“Нет, бабуин с кольцехвостым сиденьем. С кем еще мне было разговаривать?”


“Худшее, что я когда-либо делал?”


“То, чего ты стыдишься больше всего. Из тех времен, когда ты был совсем маленьким”.


“Самое худшее. Я думаю— я не знаю”.


“Что ты собирался сказать?”


“Я не знаю. Ничего. Самое худшее? Я ничего не могу придумать”.


“Это результат того, что я веду чистую жизнь”.


“Я имею в виду—”


“Хочешь знать худшее, что я когда-либо делал?”


“Хорошо”.


“Я могу сказать тебе сразу. Ты думаешь, что это было что-то с тех пор, как мы встретились. Ты ошибаешься. Это было, о, я думаю, мне было одиннадцать или двенадцать лет в то время. Живу с мамой. У нас был дом не в деревне и не в городе. Можно сказать, на окраине. Не думаю, что это можно назвать домом. Что это было, так это трейлер без колес. Она назвала бы это домом на колесах, и он прямо там, с твоим пластиковым стаканом и зеленой классной доской, потому что нельзя было выбрать ничего менее мобильного, чем трейлер без колес.


“Там были эти крысы, которые приходили и ели мусор. Большие старые крысы. Они опрокидывали банки, и мне приходилось складывать мусор обратно и надеяться, что там не было крысы, которая только и ждала, чтобы выпрыгнуть на меня. В любом случае, у меня была рогатка, за которой ты послал по объявлению в конце комикса. Рогатка "Бам-О". Никогда не забывай ее название.


“Днем я обычно сидел на задворках дома, то есть в трейлере, и был там со своей рогаткой "Бам-О" и горкой камешков. Я ждал, пока не появится крыса, а потом запускал в нее камешком. Обычно я бил по одному из мусорных баков, и ты не поверишь, какой был шум. Никогда не бил крыс. Рогатка обладает огромной мощностью, но попадание в то, во что ты целишься, - это совсем другое дело.


“В тот день вокруг не было даже крыс, и я не знаю, как долго я сидел там на солнышке. В общем, появился этот серо-белый уличный кот. Я привыкла видеть его все время. Я не знаю, принадлежал ли он кому-нибудь. Пожилая женщина через два дома от нас готовила ему еду. Большой кот, весь в шрамах от драк с другими котами.


“Итак, что я сделал, так это взял камешек и запустил им в него.


“Знаешь, я никому об этом не рассказывал. Конечно, я никому ничего не рассказывал до того, как встретил тебя, так что это о многом не говорит.


“Ну, я никогда не ожидал, что ударю эту кошку. Клянусь, я никогда этого не делал. Все это время я скучал по тем крысам, и к этому времени я уже почти принял это как должное, что никогда ни во что не попаду, но тот камешек попал ему прямо в затылок и издал звук, который никогда не выйдет у меня из головы. Я слышу это сейчас, просто думая об этом. Пока я жив, я буду помнить это.


“Я думаю, это, должно быть, сломало ему хребет. Он лежал там, издавая этот тонкий пронзительный скулеж, и как сумасшедший двигал передними лапами, но его задние лапы вообще не двигались, и я предполагаю, что они, должно быть, были парализованы. Он гадил и мочился, как будто не контролировал то, что делал. И я знал, что должен убить его или умереть сам, наблюдая за его страданиями.


“Наверное, нужно было воспользоваться рогаткой, но я просто повернулся и забросил эту рогатку как можно дальше, и больше я ее никогда не видел. Я взял самый большой камень, который смог найти, и попытался ударить его им по голове. Думаю, я продолжал сдерживаться в последний момент, потому что каждый раз бил его и даже не вырубал, не говоря уже о том, чтобы убить. И все это время он издает этот шум, и я чувствую запах его дерьма, мочи и еще какой-то запах, которого я никогда не ощущал ни до, ни после, и я не знаю, что это было.


“Наверное, я ударил его сразу после этого, потому что он умер.


“Я вышел, вырыл яму на заднем дворе и похоронил его как можно глубже.


“И знаешь, чего я продолжал желать? Все время, снова и снова, и все еще будут моменты, когда я поймаю себя на том, что желаю этого. Что я мог бы найти какой-нибудь способ вернуть время к тому моменту, когда я запустил в него камешком, и на этот раз не выстрелил в него. Я скажу тебе кое-что. Мне снились сны, в которых все происходило именно так, и я просыпался и знал, что это был сон, и что кот мертв, и никакой сон не вернет его к жизни ”.


“Джимми Джон?”


Он не ответил.


“Джимми Джон, ты в порядке?”


“Почему?”


“Ты выглядишь забавно. Ты весь потный, и твое лицо, ты просто выглядишь забавно”.


Он вытер лоб. “Просто то, о чем я говорил, вот и все. Таким образом возвращаюсь в прошлое”.


“Ты хочешь остановить машину?”


“Нет. Мои мысли витают в слишком многих местах одновременно, вот и все. Со мной все в порядке”.


“Я боюсь”.


“Я тоже”, - сказал он. “Нет, не собираюсь, я просто так сказал. Бояться нечего”.


“Я ничего не могу с этим поделать”.


Он услышал панику в ее голосе, и это задело за живое. Он боролся с собой, крепче вцепился в руль, сильнее надавил на педаль газа. Его зубы были так крепко сжаты, что у него заболели челюсти.


“Теперь все в порядке”, - заставил он себя сказать. “Все в порядке, все в порядке и—”


“В чем дело? Джимми Джон?”


“Это была полицейская машина”.


“Я этого не видел”.


“Я пришел. И эта мать увидела нас”.


“Ты уверен?”


“Уставился прямо на нас. Их двое, и они уставились прямо на нас. Повернись, пожалуйста? Я не вижу его в зеркале. Ты видишь его?”


“Да”.


“Он останавливается?”


“Я так думаю. Да!”


“Черт бы его побрал. Он должен развернуться. Это стоило ему небольшого времени”. Он вдавил педаль газа в пол, и "Шевроле" слегка покачивало. Он сказал: “Черт бы побрал этот кусок дерьма. Надо было оставить "Торонадо". Ты видишь его сейчас?”


“Нет”.


“Ну, оторвись от него, пока он разворачивается. Но прямо сейчас он заезжает вперед, и они перекрыли дорогу. О, черт, нам нужна еще одна машина. Не могу остановить одного, когда мы остановим его, он будет на нас сверху. Посмотри на это. Если я сбавлю скорость, они нас догонят, а если я буду ехать на полной скорости, двигатель будет готов сам себя вытрясти из машины. Чистая машина и чистые номера, и нет причин искать нас в этой части страны, и они должны нас обнаружить, и будь я проклят, если знаю как ”.


Она что-то говорила, но он ее не слышал. Речь шла о коте, решил он. Должно быть, так оно и было. Это испортило ему настроение и вывело из равновесия, а когда ты был не в себе, все шло наперекосяк так же верно, как и то, что все шло хорошо, когда ты все контролировал. Но теперь он снова взял себя в руки, он чувствовал, что все налаживается, и теперь все, что ему было нужно, - это самый маленький хороший перерыв, и они выпутались бы из этого.


Он свернул за угол, взвизгнув шинами, и это был его хороший отрыв.


Машина на обочине. Большая длинная блестящая машина на обочине, на другой стороне дороги, указывающая путь, которым ему теперь придется ехать, указывающая назад, откуда они приехали. Большая быстрая машина, и они пронеслись бы прямо мимо этих полицейских, прежде чем те сообразили бы, что происходит, и проехали бы пятнадцать миль, прежде чем сообразили бы развернуться.


Он резко перебежал дорогу, затормозил, выскочил из машины с пистолетом в руке. Большая блестящая машина, на крыле которой стоит фермер и курит сигарету. Он бросился на фермера, а Бетти вышла из машины и погналась за ним, и он направил пистолет на фермера и попросил ключи.


Этот идиот просто стоял там.


“Ключи. Ты, тупое дерьмо, отдай нам эти ключи!”


“Это ни к чему хорошему не приведет”. Слова прозвучали невыносимо медленно, растягивая слова. “Ты никуда не поедешь на этой машине”.


“Ты тупой ублюдок. Мне обязательно тебя пристрелить? Ты тупой сукин сын—”


“Ты можешь стрелять, но ты никуда не сможешь вести эту машину. Просто посмотри”.


Он услышал приближающуюся сирену. Теперь уже слишком поздно, даже если этот идиот дал ему ключи. Слишком поздно, если только—


И тут он увидел, на что показывал фермер. Машина стояла на домкрате, правое заднее колесо было оторвано.


“Плоская”, - говорил фермер. “Эти дороги и то, как в наши дни делают шины”.


Теперь две сирены, по одной с каждой стороны. Бетти прямо за ним, повторяющая: “О Боже, о Боже”, снова и снова. Идиот-фермер перед ним говорил, говорил, и он рисовал кошку, кролика и все плохие образы, которые когда-либо отпечатывались у него в голове, и у него за лбом была полоса огня, и он всадил пулю в заднее стекло машины.


“Теперь это тебе нисколько не поможет”, - сказал фермер.


Он прострелил левое переднее колесо и некоторое время смотрел, как машина оседает, прежде чем соскользнуть с домкрата.


“Ну вот”, - сказал фермер.


Он застрелил этого тупого сукина сына.


И повернулся с пистолетом в руке, и мир замедлился, и его глаза охватили все, все зарегистрировали. Полицейская машина подъезжает с другой стороны дороги, и другая машина появляется в поле зрения с противоположной стороны, и Бетти прижимает руку к горлу и открывает рот, но ничего не выходит, и копы опускаются на колени, прикрывая их своей машиной, и вторая машина тормозит, останавливаясь с другой стороны от них, и рука Бетти непроизвольно сжимает ожерелье "Слезы апача", и кровь фермера ярко выступает на его рубашке спереди, и веревочка лопается, и маленькие черные камешки рассыпаются и медленно, как перышки, падают на землю, и—


И Бетти кричит.


“Помогите! Он сумасшедший, он стреляет во всех, он убивает все!”


Кричит во всю глотку и бежит навстречу полиции.


Они всегда разочаровывали тебя. Ты ничего не мог с этим поделать. Ты ожидал всего, и какое-то время казалось, что они могут дать все, на время, на время, но в итоге всегда было одно и то же.


Он наставил на нее пистолет.


Они стреляли в него. Пули со свистом врезались в машину позади него, машину фермера, машину, которую он уже застрелил. Но пули не задели его. Никто из них не смог бы его ударить.


Он взял ее на прицел.


И мелькнули кролик, и кот, и то, как она выглядела, когда спала.


Он повернулся и со всей силы швырнул пистолет. И повернулся снова. Теперь один из полицейских держал ее, позволяя ей рыдать в ворот его формы. Другой осторожно вышел из-за машины. Другие копы из второй машины теперь двигались к нему, их пистолеты были наготове, и вдалеке он мог слышать еще больше сирен.


“Почему бы тебе не выстрелить”, - сказал он.


Он все еще повторял это, когда они добрались до него.


От: Фил Посмантур


Кому: Мюррей Хаттер


Тема: ДОМАШНЕЕ лечение (enc.)


Мюррей—


Я отправляю обработку последнего акта " ДОМА". Благодаря роману и некоторым исследованиям, которые я провел по первоначальному делу, я думаю, что у меня есть хорошее представление о динамике действий главных героев.


Предполагая, что их можно понять.


Я позволю моему обращению говорить само за себя. Однако есть один незначительный момент. Кавана описывает пистолет как револьвер "Магнум" калибра 357 на раме 38 калибра, что бы это ни было. Я полагаю, он имеет в виду пистолет 38-го калибра под патроны "Магнум". Прекрасно. Но у Джей-Джея проблемы с предохранителем, и, насколько я знаю, нет такого оружия, как револьвер с предохранителем, за исключением. для очень странных иностранных пистолетов. Я полагаю, мы либо сделаем пистолет автоматическим, либо его заклинит по какой-то другой причине, но не могли бы вы уточнить у К. и посмотреть, не ошибаюсь ли я в этом вопросе?


Фил


НЕ ВЕРНУСЬ К ТЕБЕ ДОМОЙ

экранизация последнего акта

АВТОР : ФИЛИП ПОСМАНТУР


После задержания МЫ сразу направляемся в зал суда. До сих пор мы видели все глазами БЕТТИ и ДЖИММИ ДЖОНА — одна из них или обе присутствовали в каждой сцене и почти в каждом кадре, и единственный намек на внешний мир был в безличных голосах, слышимых по радио. Но с момента поимки их роль полностью меняется с активной на пассивную. И точно так же, как мы видим, что они больше не имеют никакого контроля над ходом событий, мы также видим, что весь механизм судебных процессов и освещения в прессе не имеет реального значения, что это никоим образом не связано с тем, кто они такие.


Это не значит, что история становится обвинительным актом для судебных процедур, газет или даже для самого общества. Но показания, которые мы слышим, аргументы адвокатов, разговоры посторонних, голосование в комнате присяжных - все это выстраивается в краткий монтаж, позволяющий предположить, что ни двое убийц, ни остальная часть общества не способны понять, что именно произошло, или как, или почему.


Все это обработано очень импрессионистично. Здесь нет полных бесед, только фрагменты из множества фрагментов диалога. Среди наших фрагментов есть множество подростковых фрагментов, которые намекают на становление Джимми Джона как своего рода народного героя для подростков.


Буквально происходит вот что: их вместе судят в Небраске за убийство ее семьи, два адвоката защиты более или менее отмазывают друг друга, Джимми Джон получает газовую камеру, а Бетти - пожизненное. (В реальной жизни она была более чем честной ставкой на то, что ее саму отравят газом, несмотря на ее возраст и пол. Насколько я могу определить, она все еще внутри.)


Когда должен быть вынесен приговор, мы отказываемся от нашего фрагментарного подхода. Мы только что услышали, как бригадир объявляет вердикт, и переходим к сцене вынесения приговора, где судья зачитывает полный приговор каждому из них по очереди. На протяжении всего этого мы продолжаем переключаться между ними двумя. Мы видим их только очень крупным планом и никогда не видим судью.


ПЕРЕХОДИМ к черному экрану. Это освещается фарами автомобиля, который впоследствии въезжает в кадр, и мы видим, что находимся на большой парковке, где уже собралось с десяток машин. Машина занимает свое место в ряду с остальными, когда камера отъезжает назад, чтобы показать высокий электрифицированный забор cyclone, увенчанный колючей проволокой, который отделяет парковку от территории тюрьмы. Мы продолжаем отступать, пока не видим сцену с точки зрения начальника тюрьмы. Он наблюдает за этим зрелищем из окна своего кабинета. Фары машины гаснут, и он поворачивается, качает головой и возвращается к своему столу.


На протяжении всего фильма мы будем переключаться между интерьером тюрьмы и постоянно растущим скоплением машин снаружи. Из обрывков разговоров станет ясно, что эти зрители находятся здесь по разным причинам. Есть типы из колледжа, которые приехали сюда по той же причине, по которой они посещают все, что может быть квалифицировано как хеппенинг — это все лагерь, они выше этого, но заниматься этим - нечто дурацкое. Есть старшеклассники, которые заняты псевдоциничным отношением ко всему этому. Есть организаторы, помешанные на технике — переходят из машины в машину, у всех включают свет, у всех переключают радио на одну и ту же станцию и т.д. Есть девочки-подростки, которые сильно отождествляют себя с Бетти (и это вполне возможно; они удручающе похожи на нее) и которые чувствуют, что совершают важный жест. (“Надеюсь, в два часа они сыграют ‘Не приду к тебе домой’. Это его любимая песня. Это была их песня”. “Ты думаешь, он услышит это внутри? Он должен это услышать, он должен знать, что мы чувствуем”.)


Что чувствуют все эти зрители, что их объединяет, так это радость от того, что они являются частью всего этого. Мы понимаем, что казнь часто откладывалась и что некоторые из них бывали здесь несколько раз раньше. Если Джимми Джон не напьется сегодня вечером, многие дети почувствуют себя обманутыми.


Мы продолжаем перепрыгивать из этого бардака в камеру Джимми Джона, и контраст между нарастающим бедламом снаружи и полной тишиной внутри разителен. Он вообще ничего не говорит, пока мы его видим мельком. Когда охранник дает ему понять, что сегодня определенно та самая ночь, мы заключаем по его невербальной реакции, что он рад покончить со всем этим. Ему приносят поднос с едой. Он ничего не ест, просто игнорирует это. Приходит капеллан. Джимми Джон некоторое время стоически слушает, затем просто качает головой, и капеллан замолкает на полуслове. Тюремный парикмахер приходит побрить его, и мы видим бритву вблизи и знаем, что Джимми Джон подумывает о том, чтобы отобрать ее у него, но потом отказывается от этой мысли. Когда парикмахер уходит, он потирает щеку и показывает нам, что, по его мнению, бритье было недостаточно тщательным, но его это не настолько волнует, чтобы долго размышлять об этом.


Сокращения происходят все чаще по мере приближения часа, назначенного для казни. Камера, дети снаружи, камера, надзиратель, смотрящий на часы, камера, подготовка газовой камеры, камера, надзиратель присоединяется к нескольким охранникам и покидает свой кабинет, камера и т.д.


Когда надзиратель и его группа добираются до камеры, в наших кадрах снаружи диск-жокей несет какую-то чушь о том, что все знают, для кого звучит следующая песня, а затем, когда они открывают дверь камеры и забирают Джимми Джона, во всех автомобильных радиоприемниках на стоянке звучит песня Уэйлона Дженнингса “Not Comin’ Home to You”, и звучит так, будто все автомобильные радиоприемники в Америке играют одновременно.


Они идут по коридорам к газохранилищу. Когда они добираются туда, действительно одиозный ФУНКЦИОНЕР начинает выкрикивать заученную цифру о том, что лучше всего дождаться, пока поднимется уровень газа, а затем сделать как можно более глубокий вдох, чтобы выйти на улицу как можно безболезненнее. Функционер чертовски нервничает, а Джимми Джон продолжает одаривать его старым взглядом Мухаммеда Али, который заставляет его нервничать все больше. Джимми Джон позволяет ему пройти большую часть пути, а затем внезапно взрывается, отшвыривая охранника в сторону и рыча. На секунду мы подумали, что он действительно собирается устроить драку, но охранники, очевидно, были полностью готовы к таким непредвиденным обстоятельствам. Они приближаются и ставят его на колени.


С того момента, как Джимми Джон посмотрит камеру, мы прекращаем нарезку. Мы просто оставляем ребят равнодушными, Вэйлона Дженнингса и всех остальных. (Кстати, я всегда думал, что это Уэйлин Дженнингс. Ни с того ни с сего ....)


Функционер возобновляет свою подготовленную речь, более или менее с того места, где он ее оборвал, когда Джимми Джон выступал со своим номером сопротивления. Он дочитывает до конца, и тот же капеллан подходит и произносит свою маленькую пьесу, и мы видим, что Джимми Джон буквально не слышит его. Дверь в газовую камеру открывается, и двое охранников втаскивают его внутрь, усаживают на стул и пристегивают ремнями. Он не оказывает им никакого содействия, сохраняя неподвижность своего тела, но они все равно делают свою работу.


Мы уже слышали, в ходе подготовленной речи чиновника, чрезмерно подробное объяснение того, каким образом гранула цианида попадает в раствор кислоты, или что там, черт возьми, она делает. Теперь мы увидим то, о чем только что услышали. Прежде чем выпасть гранула, Джимми Джон набирает в легкие столько свежего воздуха, сколько может вместить, под обеспокоенные взгляды зрителей. Уровень газа повышается, и вместо того, чтобы проглотить его, как рекомендовано, он борется с ним, задерживая дыхание так долго, как только может. Газ попадает ему в глаза, и они начинают гореть и слезиться, но он продолжает задерживать дыхание, пока не может сдерживать его ни секундой дольше, и он выпускает его и вдыхает немного газа, но не совсем достаточно, чтобы выполнить свою работу, и он кашляет, и его рвет, и он умирает чертовски ужасно, но все равно остается мертвой дичью.


Мы сворачиваем на стоянку. Песня закончилась, и играет что-то еще, а когда она заканчивается, идет реклама чего-то, чего-то вроде Clearasil, а потом она заканчивается, и появляется запись, на которой шесть голосов дисгармонично поют позывные радиостанции, и еще одна запись, и мы получаем сообщение, что толпа там не знает, что сукин сын мертв. Два часа пришли и ушли, так что он должен быть мертв, но у них нет возможности узнать наверняка.


Мы снимаем море машин с высоты птичьего полета, и мы держим это в руках, и в некоторых машинах замолкают радиоприемники, и мы слышим, как заглушается двигатель. Пара машин выезжает из кадра, заводится еще несколько двигателей, и мы отъезжаем все дальше и дальше, так что видим, как многие машины выезжают и сворачивают на разные дороги, удаляясь от тюрьмы.


Около трети машин все еще припаркованы, у них все еще горят фары и ревет радио, в то время как мы очень медленно погружаемся в темноту.


НОВОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА


"Не возвращаюсь к тебе домой" была третьей и последней книгой, которую я опубликовал под псевдонимом Пол Кавана. Первый, "Такие люди опасны", якобы был рассказан его автором, перегоревшим оперативником ЦРУ, ставшим отшельником; второй, "Триумф зла", был романом политического саспенса от третьего лица с участием убийцы из Центральной Европы. "Не возвращаюсь к тебе домой" - художественное произведение, вдохновленное, но не слишком похожее на серию реальных убийств, произошедших примерно пятнадцатью годами ранее в Небраске.


Трудно понять, что общего есть в трех произведениях Пола Кавана, кроме того, что они вписываются в широкий круг криминальной фантастики. В послесловии к "Триумфу зла" я размышлял о том, какие у меня могли быть причины писать под псевдонимом, поэтому я избавлю вас от повторения этого; достаточно сказать, что три романа Кавана на момент их написания были книгами, которые я рассматривал как свои самые серьезные попытки.


Чарльз Старкуэзер и Кэрил Энн Фьюгейт убили группу жителей Небраски, включая ее семью, в 1958 году. Примерно десять лет спустя я подумал о том, чтобы сделать из этого что-нибудь, и увидел в этом исходный материал не для романа, а для фильма. В то время единственным сценарием, которым я занимался, был черновик для продюсера, который выбрал одну из моих книг о Таннере. Из этого так ничего и не вышло, но я обсудил свою новую идею со своим агентом и написал трактовку (по сути, набросок) для предлагаемого фильма. Я отправил его своему агенту, и он разнес его по магазинам, и никому не было дела. У меня были другие дела, и я их сделал.


Я написал сценарий на чердаке дома в Нью-Брансуике, штат Нью-Джерси, и не вспоминал об этом снова, пока мы не провели пару лет на ферме недалеко от Ламбервилля. Я понял, что то, что никуда не ушло в качестве сценария, может стать романом, и, насколько я помню, я написал его за пару недель довольно напряженных усилий. У меня была привычка писать свои книги в Нью-Йорке, в одной из комнат, которые я держал для этой цели, но к концу моего пребывания в этом доме я, наконец, начал там кое-что писать.


У меня не было ни кабинета, ни берлоги, но в нашей столовой стоял великолепный обеденный стол в стиле Якобинцев, и я написал "Не приду к тебе домой" за этим столом, начав работать поздно ночью, когда остальные члены семьи спали. Я подозреваю, что годы, прошедшие с тех пор, как я написал "Лечение", были полезными; у моего подсознания было достаточно времени, чтобы понять, что делать с этой историей, и она была очень реальной для меня, когда я ее писал.


Я намеренно перенес историю в настоящее время — в начало семидесятых — и намеренно избегал фактов по делу, реальных историй жизни и личностей реальных убийц. Я понял, к черту все это. Это был роман, и его нужно было полностью переосмыслить.


Я показал это своему агенту, а он показал Клайду Тейлору из издательства G. P. Putnam's Sons publishing. Я назвал это "Просто пара детей". Клайду это не понравилось, и он предложил мне использовать название песни, которую я написала для книги. Я согласилась, потому что он был редактором, и я хотела, чтобы он был доволен. Но я не думаю, что это правильное название. Дети было бы лучше. Или просто дети. Или, я не знаю, что-то в этом роде.


И Клайд, и я с оптимизмом смотрели на возможности книги не только в книжных магазинах, но и на экране. Затем, незадолго до публикации книги, вышел фильм Терренса Малика "Бесплодные земли" , в котором Мартин Шин и Сисси Спейсек сыграли Старкуэзера и Фьюгейта в главных ролях. Это убило все шансы на продажу фильма.


Когда я посмотрел этот фильм, ко мне плохо относились. У меня, конечно, не было никаких прав собственности на исходный материал, и не было вероятности, что кто-то другой был бы вдохновлен подобным образом, но моя обработка экрана была показана примерно за пару лет до того, как был снят фильм, и в моей обработке была сцена, которую я придумал на основе цельного материала.


В моем лечении, и снова в не возвращаюсь к тебе домой, двое убийц находят убежище в пустующем фермерском доме и устраивают небольшую домашнюю передышку, во время которой они ведут себя как порядочные, ненасильственные люди, которые даже прилагают усилия, чтобы оставить помещение в хорошем состоянии, прежде чем продолжить свою серию убийств. Этого никогда не было, и ничего подобного никогда не случалось, но я подумал, что это будет приятный драматический штрих.


И Терренс Малик, очевидно, тоже; в Badlands есть похожая интерлюдия, в которой они вдвоем строят что-то вроде комплекса домов на дереве, скрепляя жерди вместе. (Они за пару часов строят то, на что у любого другого ушло бы две-три недели, но таков Голливуд.) В то время я был уверен, что тот, кто был ответственен за эту сцену, прочитал мою трактовку и почерпнул из нее идею, и у меня были фантазии о том, как я буду представлен Малику, скажем, на вечеринке, и отделаю сукина сына.


Я никогда не сталкивался с этим человеком, но если когда-нибудь столкнусь, должен сказать, что он в безопасности от моего гнева. Он, вероятно, придумал сцену так же, как и я, понимая, что это сработает драматично и что сюжетная линия требует такого рода перерыва.


Ирландская болезнь Альцгеймера - так они называют это, когда обнаруживаешь, что забываешь обиды. Похоже, у меня ранняя стадия.


Пару слов об этой песне. Я написал ее для книги, а затем использовал в качестве эпиграфа. Хотя книга была написана Полом Кавана, песню приписали мне, Лоуренсу Блоку.


Когда я закончил книгу, ее прочла моя жена — она не прочла всего, что я написал, но она прочла это. Я решил, что собираюсь посвятить это своим трем дочерям, но она обратилась с нехарактерной для нее просьбой: могу ли я посвятить это ей? Это показалось мне достаточно разумным, и я соответствующим образом изменил посвящение:


Моим дочерям

Эми, Джилл и Элисон

и их матери.


Наш брак, который почти распался шестью годами ранее, окончательно распался летом 1973 года. Я вернулся в город, и мой агент Генри Моррисон передал книгу Клайду Тейлору. Я осчастливил Клайда, согласившись на его титул. И вот книга под названием "Не возвращаюсь домой к тебе" получила посвящение, цитированное ранее.


А потом, примерно через год после выхода книги, со мной связался один парень. Он был пианистом, композитором и преподавателем вокала, жил в Верхнем Вест-Сайде, и звали его Мак. (Будь я проклят, если смогу вспомнить его фамилию, а Google, похоже, не в состоянии мне помочь. В последний раз я слышал о нем в 1977 году; он играл на пианино в бродвейском шоу, и мы встретились, чтобы выпить в баре наверху у Сарди. Ужасно милый парень, и мне жаль, что мы потеряли связь.)


Он связался со мной в первую очередь потому, что тренировал молодую певицу. Он взял мой роман, прочитал текст и подумал, что это будет отличная песня для нее. На самом деле он написал для нее мелодию, и она работала над ней и хотела включить ее в демо-альбом, но, насколько он знал, у нее уже была мелодия, и, возможно, она даже будет записана, и—


Ну, этого не было и не могло быть, и меня все устраивало. Я встретил его, и познакомился с ней, и даже пошел на сессию звукозаписи. Я написал ее как песню в стиле кантри, а его версия была больше похожа на рок, но звучала она нормально.


Из этого так ничего и не вышло. Я давно забыл ее имя и не знаю, делала ли она когда-нибудь карьеру, но если и делала, то не моя песня подтолкнула ее к этому.


Странно, куда события приводят тебя, а куда нет. Если это кого-то из вас заинтересует в стране электронных книг, дайте мне знать об этом. Я действительно не ожидал услышать что-нибудь от Мака так поздно или от певицы (привлекательная девушка с хорошим голосом), но это может случиться. Странные вещи случаются постоянно.


—Лоуренс Блок

Гринвич Виллидж

Лоуренс Блок (lawbloc@gmail.com) приветствует ваши ответы по электронной почте; он читает их все и отвечает, когда может.


Биография Лоуренса Блока


Лоуренс Блок (р. 1938) - лауреат премии "Великий мастер" от американской ассоциации авторов детективов и автор всемирно известных бестселлеров. Его плодотворная карьера охватывает более ста книг, включая четыре серии бестселлеров, а также десятки рассказов, статей и книг по писательскому мастерству. Он получил четыре премии Эдгара и Шеймуса, две премии Falcon Awards от Общества мальтийских соколов Японии, премии Неро и Филипа Марлоу, награду за пожизненные достижения от писателей-частных детективов Америки и бриллиантовый кинжал Cartier от Ассоциации писателей-криминалистов Соединенного Королевства. Во Франции он был удостоен звания Гранд-мэтра римского нуара и дважды получал приз Societe 813 trophy.


Блок родился в Буффало, штат Нью-Йорк, учился в Антиохийском колледже в Йеллоу-Спрингс, штат Огайо. Бросив школу до окончания, он переехал в Нью-Йорк, место, которое заметно в большинстве его работ. Его самые ранние опубликованные произведения появились в 1950-х годах, часто под псевдонимами, и многие из этих романов сейчас считаются классикой жанра криминального чтива. В ранние писательские годы Блок также работал в почтовом отделе издательства и просматривал подборку материалов для литературного агентства. Он назвал последний опыт ценным уроком для начинающего писателя.


Блок первый рассказ, “вы не можете потерять”, которая была опубликована в 1957 году в розыск, первый из десятки рассказов и статей, которые он хотел бы опубликовать в течение многих лет СМИ, в том числе американского наследия, публикации, Плейбой, Космополит, журнал GQ, и Нью-Йорк Таймс. Его рассказы были представлены и переизданы более чем в одиннадцати сборниках, включая "Достаточно веревки" (2002), который состоит из восьмидесяти четырех его рассказов.


В 1966 году Блок представил страдающего бессонницей главного героя Эвана Таннера в романе "Вор, который не мог уснуть". Среди разнообразных героев Блока также вежливый и остроумный книготорговец— и вор на стороне - Берни Роденбарр; суровый выздоравливающий алкоголик и частный детектив Мэтью Скаддер; и Чип Харрисон, комичный помощник частного детектива с зацикленностью на Ниро Вульфе, который появляется в "Без счета", "Чип Харрисон снова забивает", "Разберись с убийством" и "Тюльпановые капризы Топлесс". ................" Блок также написал несколько рассказов и романов с участием Келлера, профессионального киллера. Работы Блока хвалят за богато придуманных и разнообразных персонажей и частое использование юмора.


Отец трех дочерей, Блок живет в Нью-Йорке со своей второй женой Линн. Когда он не гастролирует и не посещает мистические конференции, они с Линн частые путешественники, уже почти десять лет они являются членами Клуба путешественников Century Club и посетили около 150 стран.