Сирин Кифа Василиус : другие произведения.

Из пепла

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:


 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Не бьёт ли вам в сердце пепел Джонстауна?
    "Полуориджинал". Фанфик по отдалённым мотивам вселенной "Хеллсинг", в котором, кроме трёх персонажей, ничего от первоисточника нет. Писалось для конкурса "Трое в лодке" http://hellfiction.forum24.ru/?0-19-0 , в рамках которого получила менее всего баллов. Автор очень торопился к сроку сдачи, а потому некоторые сюжетные ходы выглядят недостаточно обоснованно. Но получилось. говорят, достаточно интересно. %)


   Название: "Из пепла"
   Автор: Kifa
   Бета: команда Iscariot
   Герои: Хайнкель Вольф, эпизодически Юмико/Юмиэ Такаги.
   Категория: джен
   Рейтинг: R
   Предупреждения: жестокость.
   Жанр: драма, экшн, AU
   Размер: миди
   Саммари: "Сгорая - рождаюсь"
   От автора: Все имена, фамилии, страны есть лишь плод Фантазии автора. Всякое совпадение может быть только случайным. Но всё, описанное в этой книге, основано на реальных событиях. Все персонажи или выдуманы или позаимствованы из манги Коуты Хирано "Хеллсинг", книг Полины Дашковой Misterium tremendum и Елены Чудиновой
  
   Новая жительница появилась в Перрос-Гиреке ранней весной. Еще молодая, лет двадцати пяти, женщина, дочь смешанного брака германца и француженки, чего по старой памяти войны местные жители не понимали. Имя у неё тоже было соответствующее, смешанное -- Мишель Вольф. Что могло заставить красивую и небедную, если судить по сумме, выложенной за домик с минимумом удобств, особу "похоронить" себя в и поныне глубоко сельском краю?
  
   Бессчетные кумушки собирали информацию и строили догадки одна другой краше.
  
   Новая сельчанка же жила по-своему. Поднималась с рассветом, устраивала пробежку по узким деревенским дорожкам, меж крестьянскими полями, огороженными пра-прадедовскими земляными валами с растущими поверх яблонями. Затем, отдуваясь и сбрасывая поминутно с глаз мокрую черную челку, бряцала железяками в саду. Любопытствующие мальчишки, подглядывавшие за новенькой поверх ограды, описывали наделанные из хозяйственной рухляди спортивные снаряды, на каких легкоумные парижане почитают добрым спускать впустую массу сил и времени. После завтрака она обычно ходила в магазин, где чаще всего ее и видели местные жители.
  
   Затем она либо уезжала куда-то, либо была в сарае, собирая новые спортивные снаряды, либо педантично подстригала стремительно лезущие встречь солнцу траву и кустарник. Последнее, впрочем, делала, хоть и "по линейке", но "без огонька" -- не деревенская душа.
  
   Эта ее чуждость селу, вкупе с вежливо поддерживаемой дистанцией сформировали вокруг "городской" отчетливый барьер, инициативу преодоления которого оставили за новенькой. Хотя интерес остался.
  
   Странным было и ее отношение к вере. Ни разу не видели Мишель в островерхом, бурого гранита сельском храме. Однако же к Церкви она была небезразлична. Раз её заметили стоявшей, будто в сомнении, возле старинных дверей, но так и не решившейся войти. Только осенила себя спешным крестным знамением, да побежала скорее сквозь яблонево-вересковые заросли улиц. И с тех пор поменяла маршрут утренних пробежек.
   Только иногда, все же, отклонялась от по-немецки точного маршрута.
  
   Вразрез ожиданиям, посещениями деревенского совета Вольф не манкировала, исправно вникала в повестку, но своё мнение обычно не высказывала, голосовала в русле общего решения.
  
   ***
  
   Там-то ее и заприметила Клэр. Клэр была "самовольным изгоем" села. Старшая дочь состоятельного, но, видимо, слишком мягкого в вопросах воспитания вдовца, месье де Сентвиля, поступившая в Университет, да подхваченная там глупыми городскими поветриями. Она по временам наезжала в Перрос-Гирек - преимущественно за деньгами - старательно пыталась эпатировать земляков яркостью и чуждостью балахонов и обилием дешевых восточных побрякушек, нетрадиционностью и прогрессивностью суждений.
  
   Но после шестьдесят восьмого года людей Перрос-Гирека было сложно поразить чем-то новым, и Клэр, не встретившая понимания даже у младшей сестры, вскоре возвращалась в столицу.
  
   Очередное собрание жителей Перрос-Гирека совпало с пребыванием Клэр на "малой родине". Наслушавшись от единственной подруги, что еще не порвала с "этой де Сентвиль", о чудной немке, юная революционерка "загорелась". Так Мишель Вольф оказалась на собрании на одной скамье с Клэр и в одной сфере полной социальной изоляции, созданной вокруг студентки. Всякая плодотворная законотворческая деятельность педантичной немки была сорвана всесокрушающим потоком дружелюбной навязчивости де Сентвиль. Старательно не замечавшие ничего соседи слышали, как юная особа заманивала несчастную жертву своей "бомбардировки любовью" на какие-то выезды и семинары, слышали вялые отнекивания Мишель. Слышали они, как сопротивление Вольф, наконец, рухнуло на рассказе о сборе пожертвований в помощь страдающим от войны детям Африки.
  
   На следующий день Мишель, прихватив Клэр, поехала куда-то. Более Мишель Вольф в Перрос-Гирек не возвращалась.
  
   ***
  
   Клэр было почти невозможно отказать. Добрейшее дитя - иначе Вольф и не могла ее назвать - которое просто лучилось симпатией к ней и обмануть доверие которой, отчаянно томящейся в стенах недоверия односельчан, было невозможно. Мишель может и хотела ей отказать, но сделать этого просто не смогла, собеседница не давала ей вставить и слова.
  
   -- Там пройдет замечательная, чудесная лекция месье Люка Жюре! Ты не слышала о нем?! Как?! Этот чудесный святой человек лично прорывался сквозь кордоны этих ужасных бандитов-генералов, чтобы донести гуманитарную помощь, которую он собрал, к несчастным детям! Люк был вынужден раздавать взятки - взятки! - правительствам, чтобы накормить их собственный народ! Ты представляешь? И вот теперь, месье Жюре собирает очередной гуманитарный груз. Ты должна, ты обязана туда пойти! Месье Жюре такой замечательный! Он - само обаяние! Я его обожаю! Ты должна помочь несчастным, страдающим в войне детям Африки! Я уверена, месье Жюре соберет новый груз, ведь он такой прекрасный!
  
   Легкий щебет Клэр, витавший надоедливо кругом, поразил немку будто ударом под дых.
  
   -- Я еду.
  
   Что ещё она могла сказать? То, отчего она бежала, ради чего забыла свое имя, немногих друзей, вообще прошлое, что - она надеялась - будет унесено пронизывающими ветрами глухой даже теперь, на пороге XXI века, провинции, настигло её.
  
   ***
  
   Долог путь до Типперери. Но какое значение имеют мили, если за каждой дверью насквозь европейского, едва ли не средневекового, дома тебе в лицо пышет жар саванны. И стройная девушка с блуждающей улыбкой, в чуждых северному камню псевдоиндийских нарядах, ещё раз напомнила о забываемом, но не забытом.
  
   Скорый допрос де Сентвиль, пораженной столь сильной реакцией собеседницы, выявил, что очередная лекция месье Жюре состоится на следующий день. Местный дамский клуб, обеспокоенный то вымиранием суринамского выползня, то количеством выбрасываемого в атмосферу фреона и его влиянием на толщину озонового слоя, арендовал под мероприятие скромную аудиторию.
  
   Месье Жюре оказался презентабельным и даже чуть вальяжным швейцарцем средних лет. Но несмываемый африканский загар, да какие-то просветленные, словно смотрящие куда-то в иной мир, глаза не позволяли обмануться. Он ТАМ БЫЛ.
  
   Лекция не была похожа на то, что Мишель неоднократно видела в родном техническом колледже и даже Школе. Швейцарец обращался к каждому из слушателей, он рассказывал страшные вещи: о голоде, убийствах, пытках и - самое страшное - о людях, которые почти уже и не люди, в которых окружение убило все людское. Он поведал о тяготах пути, бандитах и правительствах бандитов, обо всем, что приходилось преодолеть "грузу помощи". Рассказывал он и о том, как этот груз становился связью с глобальным миром, напоминанием о его целостности, неодиночестве бедствующих, пробуждал "внутреннее "Я" несчастных людей, что было гораздо ценнее доставленных к ним калорий.
  
   Присутствующие слушали как завороженные. Клэр так попросту застыла сгустком обожания. Только Мишель с каждой минутой все больше мрачнела.
  
   Напоследок Люк, а иначе его теперь и не называли, обратился с призывом о помощи, сборе средств на новый эшелон.
  
   Мишель, вместе с приставшей "банным листом" Клэр, подошла к Жюре последней в череде слушателей, желающих не то помочь, не то просто "пощебетать" с таким впечатляющим человеком. Она не знала, что говорить, с чего начать, но швейцарец помог ей. Окинув взглядом подошедшую - одновременно до предела напряженную и подавленную - молодую женщину с прицепившимся к ней сияющим созданием, констатировал:
  
   -- А вы действительно, - выделил он, - хотите помочь.
  
   Мишель резко дернула головой.
  
   -- Тогда идем, - и он протянул Мишель руку.
  
   ***
  
   До штаб-квартиры Люка они добирались около суток. В дорогу пустились тем же вечером на двух машинах. Для начального введения в курс дела Жюре подсадил компаньоном к двум девушкам своего помощника. Это был симпатичный молодой человек по имени Этьен, похоже, несколько растерявшийся под напором Клэр: "Ах, месье Жюре! Я и ожидать не могла, что он обратит на меня свое внимание! Это прекрасно, чудесно, что я смогу помочь в таком святом деле. Ах, этот Люк!"
  
   Юноша трогательно краснел и лепетал какие-то комплименты красоте и отзывчивому сердцу мадемуазель. Напряженную Мишель, сидящую за рулем, он, похоже, не решался беспокоить.
  
   Ночевали в мотеле. Здесь он, мягко пожурив Этьена за то, что так и не ввел дам в курс дела, поведал в общих чертах о той общественной организации, которую создал для помощи бедствующим. Почти сразу ему сделалось ясно, что сил одного человека недостаточно. Потому он начал собирать для себя помощников, преимущественно из числа молодежи - люди взрослые слишком "приросли" к обывательщине. Они собирались у него дома, ставшего штаб-квартирой организации, чтобы поговорить о мировых проблемах, наметить пути к их решению, завязать полезные для этих целей знакомства...
  
   -- ... да просто, чтобы пообщаться, - обаятельно улыбнулся Жюре.
  
   За прошедшие годы то, что начиналось маленькой "ячейкой", превратилось в мощное движение, объединившее несколько тысяч человек по всему миру. Движение, собирающее гуманитарную помощь для бедствующих всех континентов.
  
   -- Теперь, наконец, замахнулись и на Африку. Едва не провалились - очень сложный регион.
  
   Сложный регион... Мишель знала это. Страшное напоминание о том приходило к ней каждую ночь: пылающие дома, наполовину тростниковые, наполовину собранные из мусора, заживо горящие люди. Оно врывалось в ее сны не робким гостем - властным хозяином, понуждающим вскакивать с мокрой от пота кровати с криком. Этот крик очень напугал Клэр, спавшую вместе с ней, и Люка с Этьеном, примчавшихся из своего номера. Жюре долго успокаивал девушку, обещал, что теперь все образуется, начнется новая жизнь и кошмар уйдет.
  
   ***
  
   Штаб-квартира оказалась именно такой, как следовало ожидать из описания ее главы. Довольно большой, на двенадцать комнат, дом в тирольском стиле с небольшим садом, отделенным от соседей высоким глухим забором (Жюре досадливо поморщился и сообщил, что соседи не поняли такого количества молодежи).
  
   Он был прав. Молодежи оказалось много. Юноши и девушки высыпали навстречу гостям и приветствовали их радостными криками, которые швейцарец, впрочем, оборвал одним лёгким движением бровей. В установившемся чинном порядке хозяин дома указал, что в данном случае можно обойтись и без этих представлений.
  
   -- Вы устали, - пояснил он и попросил молодую пару рассказать мадемуазель Вольф о деятельности и целях движения. Клэр Люк оставил на попечение Этьена.
  
   Сперва было размещение. Здесь девушек, к некоторому облегчению Мишель и огорчению де Сентвиль, разлучили. Опекуны немки - их звали Жан и Мартина - были студентами, как и Клэр, выбравшимися на летние каникулы. У них была комната, куда, специально для гостей, установили третью кровать. Юную бретонку же с Этьеном поселили еще куда-то.
  
   Если бы Мишель была несколько менее погружена в себя, комната ей бы понравилась. Простая, без излишеств, функциональная: кровати - железные, одеяла -- тонкие. Все, чтобы не разнеживать тело, как и любила немецкая гостья. Никакого надоедливого телевизора или радио. Только тяжеловатый дух ароматических свечей, воскуряемых перед статуэткой какого-то танцующего божества, несколько сбил бы с толку привыкшую к перманентно проветриваемым помещениям немку, но не теперь.
  
   Жан и Мартина сразу же окружили гостью трогательной заботой, несколько даже смутившей ее.
  
   Затем был ужин и горячие разговоры о том, как можно расширить деятельность организации за пределы гуманитарной помощи, и песни под гитару, одну из которых неуклюже исполнила Клэр, неожиданно сорвавшую бурные аплодисменты присутствующих.
  
   И они снова спорили о возможности помощи, о преобразовании мира, введении его в новую эпоху. Жан и Мартина неизменно поддерживали Мишель в полемике, а когда спор достигал точки кипения, Этьен со смехом вынимал гитару. Вольф испытывала почти эйфорию. Такого с ней не было со времен технического колледжа. О Школе она просто забыла...
  
   После, перед тем как она, переполненная эмоциями, упала на кровать и заснула, Жан и Мартина несколько смущенно поведали ей, что, конечно же, молодежи мало одной гуманитарной помощи. Молодость жаждет действия, кардинальных перемен, так что месье Жюре был вынужден под влиянием обстоятельств составить (в дополнение к программе помощи голодающим) программу - так сказать - максимум. Преобразование мира на новых, духовных началах. В качестве таких "начал" была принята очень популярная теперь восточная философия, как наиболее универсальная и толерантная, могущая объединить под своим крылом людей любых рас и религий. Философия, утверждающая общечеловеческие ценности - свободу, уважение, милосердие, любовь -- которая позволит создать новую расу людей и ввести мир в Эру Водолея.
  
   Вольф легко махнула рукой и заснула, еще не коснувшись головой подушки.
  
   ***
  
   И опять была ночь. И опять пылала тростниково-мусорная деревня. И опять люди бежали от тугих огнеметных струй, сгорая живьем в чудовищных муках. И опять Вольф бежала в саванну, и повсюду путь ей преграждала чадящая живая плоть и гогочущие "солдаты удачи". И опять ее будил собственный крик.
  
   ***
  
   -- Что это, Мишель? Что мучает тебя?
   -- Это люди... Они сгорели... Все! Это я виновата! Я!
  
   ***
  
   Утро было мрачным. Как-то померкли все краски в доме. Вчерашние радушие, поддержка во всяком деле, одобрение всякого начинания, похвала всякому слову сменились отчужденностью, отстраненностью, молчаливостью, почти какой-то неловкостью, какая бывает у людей после совершения кем-то чего-то недостойного. Де Сентвиль ходила за Этьеном как побитая собака. Мишель тоже чувствовала себя не в своей тарелке рядом с Жаном и Мартиной, старательно прятавшими глаза в скудном вегетарианском завтраке.
  
   ***
  
   -- Это все из-за тебя! - жарко прошептала Клэр немке, случайно оказавшись с ней наедине в саду. - Я впервые встретила таких замечательных друзей! А ты! - она всхлипнула. - Что ты натворила? Опять кричала ночью? Да? Я же слышала! Теперь они считают меня сумасшедшей, как и тебя! Все и всегда считали меня сумасшедшей! - бретонка зарыдала в голос.
  
   У Мишель ком к горлу подступил. Теперь она еще и этого ребенка огорчила.
  
   -- Прости, я виновата... Ты не представляешь, что я совершила в прошлом.
   -- Да? А за что я страдаю? - Клэр топнула ножкой по плитке дорожки. - Ненавижу! - и, снова разрыдавшись, она убежала в дом.
  
   -- Виновата? - мягкий голос швейцарца заставил Мишель вздрогнуть и обернуться. Жюре сочувственно смотрел на девушку своими дивными глубокими глазами. - В чем?
  
   Вольф дрогнула.
  
   -- Деревня Канунгу. Это ведь я их привела туда, - Вольф подняла руку, ее била крупная дрожь. - Их пепел на мне... на мне!
  
   Она упала на колени.
  
   -- Все твое прошлое, все, что у тебя было - мрак и, - Жюре наклонился к ней, - грязь. Пепел. Дитя мое, ты хочешь начать жить заново? Хочешь стереть, уничтожить эту часть своей памяти? Хочешь забыть?
   -- Да! Да!
   -- Значит, это ты виновата во всех тех чудовищных злодеяниях, которые я пытаюсь прекратить? - жестко спросил швейцарец.
  
   Мишель съежилась.
  
   -- Твое прошлое - мрак и грязь. Чтобы хоть чуть загладить свою вину, ты должна целиком отринуть свое прошлое - в нем только зло.
   -- Да... Да... - конвульсивно дергалась немка. Она уже почти лежала на земле, не в силах подняться.
  
   Жюре сокрушенно вздохнул.
  
   -- Не плачь, Мишель, - раздался возле нее уже ласковый голос. Вольф с трудом подняла голову: мужчина с сочувствием смотрел ей в глаза. - Идем со мной, я отведу тебя в страну, где ты забудешь свою вину, облегчишь свою ношу, - Мишель с надеждой посмотрела на хозяина. - В Гайю.
  
   ***
  
   Следующие недели или месяцы - Мишель потеряла счет дням - заняла подготовка. Люк помог ей прийти в себя и дал секретную мантру, только для нее, непрерывное повторение, концентрация на смысле которой в сочетании с определенными упражнениями и режимом дня, позволяли раскрыть свое "внутреннее "Я", познать его и очистить свою карму от негативной энергии - следов зла, совершенного в этой и прошлой жизни.
  
   Строгая вегетарианская диета с минимумом калорий, сдабриваемая для облегчения ноши большим количеством очень сладкого чая, сон по расписанию - в сумме около четырех часов в день по Кругу Времени Ширинг, бывшего на треть короче солнечного времени... Все это должно было помочь ей в открытии своего внутреннего пространства. Жан и Мартина деликатно помогали ей в этом, как и во многом другом. Вообще, они стали для Вольф почти что родным братом и сестрой, даже более родными, чем была когда-то Хайнкель. Общение с ними занимало все время, пока она не медитировала и не вызубривала наизусть методики самопознания, созданные Жюре.
  
   Клэр она видела мельком за едой. Перекинуться хоть парой фраз им удалось только однажды, во время работы в саду, которую им велели сделать за какой-то проступок.
  
   ***
  
   -- Ах, Мишель, это так тяжело! - прохныкала Клэр. Она разительно изменилась. Цветущая некогда девушка с бретонским румянцем во все щеки и округлой мордашкой превратилась в худосочную "жердину" в лохмотьях, с трудом опознаваемых как экзотические псевдовосточные наряды. - Я хочу есть, спать... Но как я вернусь домой? После всего зла, которое причинил мне отец? - Мишель вяло удивилась в глубине души. Как она (теперь, впрочем, смутно) припоминала, месье де Сентвиль слыл добряком, и если осуждался жителями деревни, так за обилие свободы, данное дочери. - И я не могу бросить Этьена с Карин... - ныла девушка.
  
   Мишель попыталась собраться с мыслями. Зачем той же жестокой подготовке, что и она, подвергается бедняжка де Сентвиль? Немку вело отчаяние, ее преступления не имели ни оправданий, ни сроков давности. Их надо было искупить во что бы то ни стало, пускай того не понимали даже Жюре, Жан и Мартина, всерьез полагавшие, что Вольф необходимо раскрытие "внутреннего "Я". Но что держит в этом аду бедняжку "Луни", как она про себя называла Клэр? Она вспомнила, что так и не поведала никому, в чем же конкретно состоит ее вина. Но домыслить или спросить девушку Мишель не успела. Прибежали Жан с Этьеном и спешно направили Клэр на другой участок работ - в дом.
  
   ***
  
   Перед сном - временем Повышения Сознания - Жан и Мартина вводили Мишель в курс деятельности движения.
  
   Движение называлось "Храм Новой Эпохи" и гуманитарная деятельность была, хотя и важной составляющей, но не главной. Главным было иное -- подготовка к приходу Новой Эпохи человечества. Необходимость создания устремлённого в трансцендентное сообщества была открыта Люку Жюре.
  
   Обошёл он все священные места планеты и вот, на вершинах Тибета, в Ледяном Храме Агартхи познал он своё внутреннее "Я", и открылся ему Абсолют, и сошла к нему Шакти, которая лично наставила его на путь тантры левой руки. И достиг он самадхи, и познал, что грядёт Новая Эпоха.
  
   Было пять рас, но только Шестая Раса, раса духовная, удостоится вступления в Эпоху Водолея. И Люк Жюре теперь -- Великий Гуру Гахар Абиндо. Он должен подготовить людей Шестой Расы. Если же этого не случится, мир поглотит глобальная катастрофа.
  
   Они повторяли это каждый день и каждый час. Всё время, кроме медитаций, которые проводились под надзором Жана или Мартины, она носила новейший и дорогостоящий аудиоплеер для лазерных дисков. И постоянно мягкий голос Учителя Абиндо рассказывал Посвящённым о грядущем.
  
   ***
  
   Перелёт в Гайану совершено выпал из памяти Мишель. Перед полётом ей и Клэр сделали инъекции витаминов для лучшей акклиматизации, потому всё путешествие осталось как во сне. Смутно припоминался трансконтинентальник; расплывающийся под палящими солнечными лучами аэропорт; убогий, воняющий до одурения бензином автобус, забитый до потолка индусами, неграми, курами и свиньями; яркая зелень и чудовищная влажная духота, поднимавшаяся, казалось, от самой земли. Снова полёт на чём-то вовсе непотребном. И, наконец, цель путешествия была достигнута. Йони Шестой Расы, для непосвящённых -- Джонстаун.
  
   ***
  
   Рабочий день начинался с восходом солнца. Громкоговорители, висящие в каждом углу ашрама - дощатого одноэтажного дома с полусотней трёхэтажных нар по длине - передавали утреннее приветствие Гахара Абиндо, Истинного Учителя Истины и Великого Гуру Новой Эпохи. Десятиминутная медитация, во время которой надо до одурения произносить данную тебе мантру. Завтрак -- строго здоровая пища: плошка риса с подливой из овощных бульонных кубиков и муки. Затем работа. Плантации сахарного тростника, рис, картофель, ещё кое-чего по мелочи. Всюду громкоговорители, откуда льётся дорогой и любимый голос Гуру - Люка Жюре, как его зовут "внешние".
  
   -- Вы - заготовки для Шестой Расы! Грядёт новая Эпоха! Внешние лишены знания, которое есть у вас, и потому все они умрут! Те из вас, кто раскроет себя, достигнут Шакти и сделаются Шестой Расой для жизни в Новой Эпохе Водолея!
  
   Час за часом, день за днём одно и то же палящее солнце, духота и лишь одна опора и надёжа -- голос Единственного.
  
   Обед такой же, как и завтрак, но с картофелем.
   И снова -- работа, и снова -- речи.
  
   -- Они -- погибнут, а вы -- останетесь! Вы дадите начало новой планетарной цивилизации! Разве это не прекрасно?! Гордитесь этим!
  
   По краям плантации и на вышках вокруг Йони стоят те, кто уже достиг высших ступеней просветления. Они -- Посвящённые Второго Круга. Они невероятно худы, так же, как и работающие. Их сжигает солнце, как и работающих. Но губы их бормочут мантры, данные Гуру, и они стоят недвижно, крепко сжимая пальцами автомат, и зорко глядят за рабочими, пока ещё лишь Вставшими на Путь Дурги.
  
   Поздно вечером -- ужин и Круг Вставших на Путь. Круг -- собрание, в ходе которого все слушают новые откровения Гуру, медитируют и рассказывают о своих достижениях.
  
   -- Теперь, после года упорной работы над собой, - сообщает кто-то - Мишель так и не поняла - кто, - я могу усилием мысли покидать лагерь и осматриваю его ночью во сне!
   -- Это прекрасное достижение! - восторженно кричит Посвящённый Первого Круга. Он одет в лёгкую тропическую форму, на его голове пробковый шлем. Его просветлённость столь велика, что пища ему почти не требуется, но он ничем не напоминает скелеты только недавно Вставших на Путь. - Поаплодируем все вместе! И ещё раз! Прекрасно!
   -- Посвящённый! - смутно знакомый голос из толпы иссохших фигур, застывших в медитативной позе. - Я слышу внутренние голоса... Это нормально?
   -- Это прекрасно! Голоса, что звучат внутри -- это не шизофрения, а знак высокой духовной одарённости! Поаплодируем вместе!
   -- А если мне плохо и у меня болит голова? - хнычет девушка.
   Посвящённый резко суровеет:
   -- Значит, ты плохо читаешь мантры или недостаточно раскрыла своё "внутреннее "Я". Метод возвышения правилен! Если нечто идёт не так, значит - ты сама виновата. Ищи ответ в себе, - он резко меняет тему. - А теперь, все вместе -- раскроем своё внутреннее пространство, чтобы не получить ту же проблему, что и эта малявка! - он весело хохочет. Все радостно подхватывают. Действительно -- малявка! И ещё и голова болит -- ну точно малявка. - Представим себя птицами!
  
   И люди представляют себя птицами. Они машут "крыльями", кричат чайками...
  
   -- А теперь -- рыбами!
   -- А теперь...
  
   Люди впадают в транс, катаются по полу, кто-то -- рычит, кто-то -- ревёт белугой, кто-то -- хрипит при смерти. Всеми овладевает эйфория.
   И все -- счастливы!
   Расходятся далеко за полночь.
   А с восходом солнца -- опять работа.
  
   День, ночь, день, ночь...
  
   ***
  
   Йони Шестой Расы оказался не единственным. Всего их было три, и Вставшие на Путь постоянно перебрасывались из одного в другой. Внутри Йони ашрам также был не единственный, и люди перемещались между ашрамами. Так никто толком не знал, кто - где, кого - сколько, и не исчез ли кто навсегда. В ходе этих перемещений Мишель очень быстро потеряла Клэр, а разыскивать не рискнула. Каждый Вставший на Путь обязан быть бдительным и немедленно сообщать об очередном оступившемся Посвящённым.
  
   Хотя теперь собственная судьба её не волновала.
  
   День, ночь, день, ночь...
  
   Потому что слова Жюре оказались ложью. Она ничего не забыла. И всё также во сне к ней возвращались сожжённые, смотрели на неё выгоревшими пустыми глазницами и тянули за собой -- в огонь Канунгу. И рабство на этих плантациях казалось ей справедливым возмездием.
  
   Но тут ей в голову приходило, что Жюре не может лгать -- он же Великий Гуру! А значит...
  
   День, ночь, день, ночь.
  
   А потом она встретила Хайнкель.
  
   ***
  
   Андреас и Гудрун познакомились в 1965-м году в Тойпице, где двадцать второе управление МГБ Германской Демократической Республики, занимавшееся борьбой с террористами, готовило диверсантов широкого профиля для деятельности в глубоких тылах, на военных и гражданских объектах капиталистических государств. Они были немцы, они были коммунисты, наконец, они были молоды! Что ещё надо? Диверсанты широкого профиля оказались прекрасной парой не только в постели, затем -- на свадебной фотокарточке, но и в деле и потому их охотно направляли вместе на задания. На пузе перепахали они весь Ближний Восток, оказывая посильную поддержку палестинским товарищам, и в 1969-м году их направили в Бонн для оказания помощи прогрессивному студенчеству.
  
   К тому моменту двойняшкам Ульрике и Хайнкель Ламздорф исполнился ровно один год.
  
   Прогрессивное студенчество не подвело своих наставников. Волна экспроприаций 1970-1971 годов дала им первоначальный капитал и весьма радовала восточно-германских друзей. Фракция Красной Армии не могла нарадоваться на Андреаса и Гудрун.
  
   У них же тем временем случился серьёзный личный кризис.
  
   Маленькая Ульрика тогда спряталась в шкафу и слышала надрывный разговор родителей.
  
   - Я больше так не могу. Они каждую ночь приходят ко мне и тянут, и тянут...
   - Брось...
   - Не могу! Слышишь? Не могу! Эти психи! Им убить, как стакан воды выпить! И всё ради какого-то грядущего всеобщего счастья! Новой эры человечества!
   - Милая...
   - Что "милая"?! Не видали мы с тобой эту "новую эру"?! И скольких мы убили ради того? Не военных, заметь! И они...
   - Приходят. Я знаю.
   - Что...
   - Не к тебе одной приходят. И тянут, и тянут...
  
   Тогда разговор прервался. А в 1972 году теракты оказались много менее масштабными, чем полагали лидеры Фракции.
  
   ***
  
   Прятаться с детьми было чрезвычайно сложно, и сестёр решили пристроить в учебное заведение пансионного типа. Так Ульрика и Хайнкель оказались в Школе. Родители навестили их ещё раз на Рождество и провели с ними замечательные зимние каникулы. Тогда вся семья сидела возле камина в лыжном домике где-то в Альпах. Родители обещали приехать летом. Говорили уверенно, твёрдо, хотя вид имели затравленный.
   Но ни через полгода, ни через год они так и не появились.
  
   ***
  
   Ульрика так старательно сживалась с фальшивым именем, что подлинное начало уже как-то тускнеть в памяти, как, впрочем, и многое в последнее время. Так и теперь она не сразу признала сестру. Как и все Вступившие на Путь, та походила на узницу концлагеря. Светлые волосы были выжжены солнцем, лицо распухло от множества укусов бесчисленных кровососов, от былого изящества движений светской леди не осталось и следа.
  
   То, что они друг друга встретили в гущах сахарного тростника, было невероятной удачей. Двойной удачей было то, что никто в зарослях их не видел, а непрестанный речитатив Жюре скрывал их разговор.
  
   -- Мой Бог! Хайнкель! Что тебя сюда занесло?!
  
   Сестра не вдруг отреагировала. Она на миг застыла, как-то сжалась, словно в ожидании удара, робко подняла глаза на собеседницу.
  
   -- Ульрика?! - она не могла поверить. Неуверенно сделала шаг, другой. - Ульрика! - заключила в объятия. - Я думала -- ты мертва! - двойняшка даже не плакала. - Я была виновата в этом, прости, виновата, что тебя убили!
  
   Мишель помотала головой.
  
   -- Хани! Какая чушь! Почему виновата? Я сама бросила колледж, сама повязалась с бандой, сама убежала в Африку!
   -- В Африку?! Это я виновата... Нет... Я виновата в том, что ты погибла, и демоны съели твою печень, сердце, а Шакти...
   -- Что ты несёшь? Благодарение Великому Гуру... То есть...
   -- Что я несу? Что я несу... Ты умерла... Но ты жива... Но великий Гахар Абиндо говорил...
   -- Это чушь! Великий Гуру не мог говорить чушь!
  
   Или мог?
  
   Хайнкель отшатнулась и в страхе заозиралась. На них пока никто не обратил внимания.
  
   -- Нет! Гахар Абиндо не может лгать! Но солгал... Но, значит, планета погибнет! Нет -- чушь! Иисусе, помоги!
  
   Мишель стояла и тупо смотрела на сестру. Ту колотила крупная дрожь, словно она боролась с какими-то врагами внутри себя, и совершенно сбила с толку отупевшую Ульрику... Мишель?
   Со стороны джунглей раздался окрик. К ним шёл Посвящённый Второго круга -- живой скелет в растрёпанной униформе.
  
   -- Тсссс, Ульрика! - Хайнкель прижала палец к губам. - Они не должны узнать! - она замолчала и только судороги от корежащих её внутренних противоречий, давали знать Мишель, что борьба продолжается.
  
   Стражники не применили никаких мер наказания, только увели сестру, подталкивая прикладами, обратно в Йони.
  
   Всякого рода припадки были обычнейшим делом среди контингента.
  
   А на следующий день приехал Великий Гуру Гахар Абиндо.
  
   ***
  
   В то утро всех обитателей Йони выстроили на центральной площади. Для начала все сели в медитативные позы прямо на земле и старательно выводили мантру "ом", дабы лучше раскрыть внутреннее пространство к явлению персонификации Абсолюта. Спустя примерно час, когда с площади вынесли десяток тех, кто переборщил с мантрами, кто довели себя до бессознательного или безумного состояния, Великий Гуру явился. Его никто так и не увидел, поскольку он находился в закрытом паланкине, несомом двумя десятками Посвящённых Второго Круга.
  
   По сигналу Посвящённого Первого круга все Вставшие на Путь упали на плашмя наземь и старательно рассматривали пыль. Над площадью разнёсся усиленный динамиками голос Жюре.
  
   -- Я -- Великий Гуру, владыка Агартхи Недоступной! Я вознесён над миллионами святых пандит!
   -- Ом! - закричал Посвящённый.
   -- Ом, - загудела толпа. - Ом-м...
  
   Под непрерывное "ом" Жюре продолжал:
  
   -- По велению Моему вырастают деревья, травы и кустарники, люди старые и больные становятся молодыми и крепкими!
   -- Ом-м...
   -- Я -- создатель Шестой Расы, последняя надежда человечества!
  
   Ом-м...
  
   Спустя час Вступивших на Путь разогнали по ашрамам. По случаю такого праздника, как визит Великого Гуру, был объявлен выходной день: в обеденную похлёбку добавили чечевицы, а работы заменили на Круг Вставших на Путь:
   -- А теперь -- все вместе!
  
   Но такой распорядок дня ожидал не всех.
   Мишель отправили в ашрам Посвящённых. Это было достаточно серьёзное строение из бетонных панелей. Внутреннее убранство, хотя и было весьма заурядным по меркам внешнего мира, показалось Вольф с отвычки просто шикарным. Пол, крытый линолеумом, гипсокартонные стены, фальшпотолок, прохладная струя кондиционированного воздуха.
  
   В раздевалке, куда её и ещё пять девушек и девочек загнали и велели раздеться, стены были облицованы плиткой, ею же был выложен пол.
  
   Затем их направили в душ, где Мишель с удовольствием помылась, впервые за многие месяцы -- в человеческих условиях.
  
   В раздевалке им выдали новую чистую одежду и велели переодеться и выкинуть старое тряпьё в мусорный контейнер, оказавшийся тут же. Случайно немка увидела, как одна из девушек переложила тайком нечто крупное из лохмотьев своего старого одеяния за пазуху новой джинсовой куртки.
  
   Затем они предстали перед Люком Жюре. Тот был одет в лёгкий, не без щегольства, тропический костюм, высокие армейские ботинки и явно был весьма доволен жизнью. Вольф он приметил сразу же.
  
   -- Здравствуй, Мишель. Всё хорошо, новый эшелон с помощью ушёл в Африку. Ты можешь радоваться. Твои деньги послужили хорошему делу, - немка смутно припомнила, как отписывала всё имущество перед отлётом из Франции. Тем временем швейцарец подошёл к ней вплотную. - Как ты должна отблагодарить своего Гуру? - спросил он её.
  
   -- Ножом в печень! - проорала девушка в джинсовой куртке, которая стояла рядом с Вольф, и ударила выхваченным из-за пазухи клинком. Жюре спасли только рефлексы Ульрики. Она выбила нож, завалила на пол и скрутила нападавшую.
  
   Люк немного опешил, а как пришёл в себя, то яростно закричал и, грязно ругаясь, бросился избивать девушку ногами. На крики сбежались Посвящённые и в недоумении наблюдали за истерикой своего Гуру. Наконец, тот успокоился, удовлетворённо осмотрел кучу окровавленного тряпья, в которое обратилась девушка.
  
   -- Наказать её, - велел он и повернулся к выходу.
  
   Вольф уже давно не держала несчастную. Она стояла и не знала, что думать, что делать, как и сестра недавно. Это -- Великий Гуру! Но девушка... Но спасение человечества! Но девушка. Но её личное наказание за деревню!
   А теперь -- и за девушку?
  
   -- Ублюдок...
   -- Ты, сучка, ещё брешешь? - удивлённо обернулся Жюре.
   -- Девочек-то... Как можно?
   -- Ты смеешь поучать МЕНЯ?! Великого Гуру? - он высокомерно скривился. - Секс -- это общение. Связь, взаимосвязь. Если есть уважение между МНОЮ и ними, мы можем наслаждаться сексуальным единением, если у нас существует соглашение на этот взаимный акт взаимодействия кармы и энергий, почему нельзя? Так, Вступившие на Путь? - обратился он к так и простоявшим недвижно всё время спутниц Мишель.
   -- Так, Великий Гуру, - нестройно ответили они.
  
   Что-то пыталась сказать и Мишель. Она открывала и закрывала рот, силясь вытолкнуть из перехваченного спазмом горла воздух. И не могла.
  
   -- Да, Мишель, - подошёл к ней Люк. - Откуда ты так профессионально дерёшься?
   -- Да простит меня Великий Гуру, - сам собой заговорил подчинённый воле этого человека рот. - Я начала свою взрослую жизнь с шайкой бандитов в Пизе. Мы грабили прохожих, магазины электроники, взламывали частные дома. Потом я...
   -- Понятно, - махнул рукой швейцарец. - Занятная история, но МНЕ такие люди нужны. Теперь я вижу ясно, что ты раскрыла своё "внутреннее "Я" достаточно, чтобы признать тебя Посвящённой и ввести во второй Круг.
  
   Так Мишель оказалась в охране ашрама Великого Гуру.
  
   ***
  
   Ашрам Великого Гуру располагался в небольшом отдалении всех Йони, на холме, овеваемом ветрами, куда не доносились нездоровые миазмы сельвы и болот.
  
   Это был белый дом, сложенный из крашенного в белый цвет кирпича, с деревянной галереей по второму этажу. В облике его отчётливо просвечивало нечто испанское. Интерьеры его, впрочем, резко контрастировали с наружностью. Они были кричаще восточными, с обилием ковров, статуэток индийских божеств и тяжёлым духом ароматических свечей, который не могразогнать и кондиционированный воздух. Имелись и особые комнаты. Например, для усиленных медитаций, оформленная бесчисленным множеством кристаллов. Было и помещение для охраны, сплошь состоявшей из Посвящённых Второго круга.
  
   Жизнь Мишель и её новых коллег несколько отличалась от существования в Йони, но только не в вопросе медитаций и собраний -- Кругов, которыми руководили Посвящённые Первого Круга. Хотя кормили несколько обильнее.
  
   Занятием охранников в основном был надзор за поместьем или сопровождение самого Великого Гуру в его поездках по Йони и прочим нецивилизованным местам. Всюду сопровождал их ласковый голос Гахара Абиндо, только теперь -- через плееры, как в полузабытой уже французской штаб-квартире.
  
   Но теперь, когда работа сделалась менее изнурительной, а еда -- чуть обильнее, у Мишель появились силы, чтобы думать. Прорываться через поток слов, отрешаться от навязчивой патоки звукового бреда.
  
   -- Во всём мире господствует ныне наёмный труд, который жёлтые газетчики всех стран в качестве высшей свободы противопоставляют всякому "рабству". Мы же, наоборот, капиталистическому рабству противопоставляем общественно нормированный труд на основе хозяйственного плана, обязательного для всего общества!
  
   И думать...
  
   -- Милосердие! Нелепая иудеохристианская выдумка. Если человек нищ -- такова его карма. Если человек болен -- такова его карма! Если человек умирает -- такова его карма!! Своими жалкими подачками, лечением, они лишают людей возможности искупить свою карму, пятна зла из прошлых жизней! Что может быть лицемернее такого "милосердия"?!
  
   И думать...
  
   -- Абсолют не связан ни с добром ни со злом. Я вижу, я постигаю, что все три -- жертва, плаха и палач -- та же субстанция. О, какое видение!
  
   И думать...
  
   Мы должны всё время помнить, что если наша миссия прервётся, Новая эпоха сомнёт человечество, и оно погибнет!
  
   И думать...
  
   -- Встаньте над злом и добром, ибо то и другое -- лишь пятна на вашей карме!
  
   А в Школе её и сестру учили именно думать.
  
   ***
  
   Тем временем жизнь Ашрама начала как-то ускорять свой темп. Посвящённые Первого Круга "забегали" чаще, пара трёпанных жизнью джипов всё чаще ездила по окрестностям. Сам Великий Гуру даже обмолвился Мишель в один из дней, когда делил с ней постель, что ждёт важного гостя. Кто он был, оставалось загадкой, но преувеличено бодрый голос Жюре показывал, что он боится.
  
   Спустя две недели после приезда Гуру, к особняку на полной скорости подлетел один из джипов. Он резко затормозил возле дающей благословенную тень галереи и пинком выплюнул из своих недр юную девушку. Мишель, по случаю шедшая мимо, видела, как её лихо подняли, надавали затрещин и потащили к пристройке, где, до решения Первого Круга или самого Гуру, находились провинившиеся. Тюрьма не пустовала никогда, но ещё ни разу не видела столь эффектной доставки пленников.
  
   Эта девушка явно не была из числа своих -- слишком ладной и крепкой была её фигурка, слишком целым и чистым была её одежда.
  
   Одежда послушницы-христианки.
  
   Вольф мельком увидела её лицо. Азиатка. Азиатка-христианка, послушница в сельве?
  
   -- Вынюхивала чего-то, в Сваффхаме, - бросил походя Посвященный. Сваффхам был деревушкой километрах в тридцати от Йони. - Ничего, сейчас ребята ее оприходуют, - весело блеснул он идеально ровными зубами.
  
   Выбила бы.
  
   ***
  
   Гуру не было. Еще с утра он летал куда-то на вертолете и теперь, вернувшись, заперся с гостями в медитативной комнате. А к тюрьме уже тянулись страждущие из Первого Круга. После - нет - может быть, дозволят заглянуть в узилище особо заслуженным из Круга Второго.
  
   Мишель долго стояла на дежурстве, наблюдала вереницу жаждущих плотских утех.
  
   И думала, думала, думала...
  
   Наушники уже давно не заслоняли ей уши, к зною она привыкла. И ничто не мешало ей думать, и думать, и думать.
  
   -- Непрестанно удивляйтесь таинственному величию мира. И ищите, ищите, ищите! Разум дан вам для мысли! Знания, методы - орудия ваши, дабы вы изучали мир и выступали сотворцами Богу.
   Ломать барьеры, установленные умными сектоводами, фобии, наведенные ими.
  
   И думать...
  
   -- Нет самого страшного греха, который Бог бы не простил, и потому - главное - не отчаивайтесь.
  
   И отступили до времени пылающие и кричащие люди.
   Не теперь. Иначе к вам прибавятся многие еще.
  
   И думать...
  
   Школа дала хорошую подготовку даже за семь лет. Мишель встряхнулась. Дурман не ушел из головы, но поредел.
  
   -- Где этот долбанный Жюре? Он Гуру или все-таки еще и европеец?
  
   ***
  
   Охраны давно не было на своих постах. Вседозволенность охватила даже зомбиподобных Посвященных Второго Круга, чего уж говорить о вольном Круге Первом.
  
   Немка воровато осмотрелась и, убедившись, что никому нет никакого дела до ее несения службы, скользнула в ашрам.
  
   ***
  
   Идеально чистые городские ботинки касались полированного пола медитативной комнаты едва не со звоном. Черные брюки, черный фрак, казалось, полностью скрывали, заслоняли своего носителя. Древний высохший старик с желтоватой дряблой кожей, вислыми пергаментными щеками - Вольф не могла увидеть его глаз через щель в двери - печатая шаг, ходил перед вытянувшимися в струнку Жюре и тремя из Первого Круга. На плечи незнакомца была накинута совершенно невзрачная старушечья шаль, в которую он старательно кутался, а сам непрерывно потирал сухие руки, оглашая зал сухой трещоткой артритных суставов.
  
   -- Значит ты, Жюре, - старик говорил по-французском, словно специально, чтобы выделить это уничижительно произносимое "ты", -- довел ситуацию до того, что власти Кооперативной Республики обратили внимание на лагеря?
  
   Швейцарец еще больше вытянулся и побледнел.
  
   -- Господин Хотт... - потерянно пробормотал он.
  
   -- Или вы, господа "посвященные", - изорвала губы сардоническая усмешка. - Заигрались со своими рабами и вам захотелось свеженького? Чтобы вопило и сопротивлялось, а не лежало покорной доской, что в постели, что в пыточной?
  
   Посвященные, расслабившиеся было при разносе начальника, дернулись, словно от удара, и застыли.
  
   "Щелк-щелк-перещелк" - стучали в зале косточки.
  
   -- Или ты, Жюре, распустил данных тебе подчиненных... - господин Хотт подошел вплотную к Люку. Тот отшатнулся и как-то едва уловимо поморщился, словно учуял нечто неприятное. Старик скрежещуще усмехнулся.
  
   -- Что, нравится дыхание Истинного Немертвого? - Жюре молчал. - Ну?! - "Гуру" согласно закивал. Только теперь Мишель уловила, что в комнате стоит отвратительный, хотя и еле уловимый, запах.
  
   -- Но кто-то из вас виноват в создавшейся ситуации, - "щелк-щелк-перещелк". - Кто-то должен понести наказание.
  
   Посвященные дернулись было, но слишком поздно. Хотт едва заметно взмахнул рукой, и один из первокруговцев, пролетев через полкомнаты, с хрустом впечатался в какой-то хрустальный многогранник, вмонтированный прямо в стену. Брызнула кровь, и мертвец свалился на пол.
   Жюре и оставшиеся в живых бухнулись на колени, и это последнее, что Мишель увидела в этой комнате.
  
   Бежать. Бежать, пока не поздно. Прихватить несчастную послушницу, глянуть, кто сидит в других камерах - и бежать.
  
   Она тихонько отступила от двери, не спуская ее с прицела.
  
   ***
  
   За время её отсутствия очередь к камере рассосалась. Натешившись, всласть наигравшись над злосчастной жертвой, Посвящённые разошлись. Последний -- Посвященный Второго Круга, увидевши Вольф, криво, но как-то бледно усмехнулся и чуть церемонно приоткрыл перед ней дверь.
  
   Девушка сидела в углу, прикованная за обе руки к стене. Голова её свешивалась на грудь, густая растрёпанная шевелюра полностью скрывала лицо. Платье было растрёпано и изорвано.
  
   Мишель, воровато оглянувшись, присела на корточки, приподняла голову пленницы и отшатнулась. На неё смотрели полные безумия глаза.
  
   -- Девушка... Ты же хорошая девушка! Ты добрая девушка, знатная девушка, посвящённая девушка! Девушка Шестой Расы, тебе не бояться ни огня небес, ни огня земли, ни холода, ни голода, ибо Гуру с тобою и ты под охраной его! - заплакала-заговорила-зарыдала прикованная совершенно не вяжущимся с безумием, плещущимся в глазах, речитативом. -- Сними с меня эти оковы тяжкие, сними с меня оковы железные, потому что натёрли оковы руки мусмэ бедной, натёрли оковы руки мусмэ красной, - Вольф тихонько встала. - А мусмэ красная воздаст девице доброй, а мусмэ красная доставит радость Посвящённой под Великим Гуру ходящей... - Немка отошла, страшная улыбка озарила лицо безумной. - А мусмэ красная поломает кости хрупкие, а мусмэ добрая откроет нутренность Посвящённой! - Мишель направилась к двери. - Дабы доставить радость Гуру Великому, дабы устрашить сердце его и дабы познал он страх пред Господом и ведал он, Кто есть Бог истинный!
  
   Вольф обернулась к азиатке:
  
   -- Я вернусь.
  
   Та улыбалась и продолжала говорить какую-то жуткую несуразицу.
  
   -- Я вернусь за тобой, Юмико.
  
   ***
  
   Мишель ожидала увидеть тут кого угодно, но только не её. Эта тихая девочка появилась в иезуитском коллегиуме, Школе - как все его здесь называли - в год, когда сама Вольф собиралась выпускаться. Классный руководитель и по совместительству духовник, отец Александр, до последнего не оставлял надежды на исправление буйного нрава Ульрики Ламздорф и её тяги к криминалу. Тяги неявной, конечно. С явной тягой из Школы отчисляли беспощадно -- и поделом. Но такой тонкий душезнатец, как падре, конечно же, видел деструктивные тенденции в развитии своей подопечной.
  
   На благотворное влияние сестры также не было никакой надежды. Хайнкель была обычной, желающей спокойной обывательской жизни девицей, не испытывавшей тяги ни к духовному, ни к экстремальному. Её влияние на сестру стремилось к нулю, да она и не желала принимать какого-то участия в устроении будущего той. Не поделив промеж собой какого-то пустяка, они несколько дистанцировались друг ото друга, и до окончания Школы эта дистанция так и не сократилась.
  
   Для благотворного влияния на сумасшедшую немку к ней приставили "для наставничества" первоклашку в надежде на парадоксальность влияния ответственности за другого человека.
  
   Первоклашка была из Японии. Тихая, скромная и всего боящаяся девочка, сочетавшая крайнюю набожность и стойкость в соблюдении самых тяжёлых заданий.
  
   Как ни странно -- расчёт оказался верен. Ульрика сильно помягчела нравом, сделалась более дисциплинированной, дабы показывать собою пример младшей. Они были забавной парой. Высокая белобрысая, коротко стриженная белокурая бестия и миниатюрная чернявенькая азиатка. Но длилась их странная дружба недолго. Ровно до окончания сестрами Ламздорф Школы. Тогда Хайнкель пошла в старшую школу с углублённой подготовкой по экономическим и юридическим дисциплинам, Ульрика же устремилась в радиотехнический колледж, известный скорее своим либеральным отношением к дисциплине, чем высоким уровнем знаний, даваемых ученикам. Там её дорожка и пошла под откос. Банда, ограбления, взломы частных домов и магазинов, особенно тех, хозяева которых полагались более не на вооружённую охрану, а на электронику.
  
   Затем банда перешла дорогу какому-то каппо ди каппи и большая её часть слегла под землю.
   Ульрика же пропала.
   ***
  
   Занятой была ещё только одна камера, открыть которую не составило ни малейших забот. Ключи болтались тут же -- неподалёку. Ни одному из Вступивших или Посвящённых не пришло бы в голову освобождать узников или всерьёз пытаться бежать. К чему? Ведь главная темница -- у них в голове.
  
   Этот узник тоже был тщательнейшим образом прикован к стене. Обычные лохмотья Вступившего на Путь, запекшиеся раны, проглядывающие сквозь гигантские прорехи в платье. Выжженные на беспощадном южноамериканском солнце светлые волосы...
  
   -- Хайнкель!
  
   Узница с трудом подняла голову.
  
   -- Ульрика...
  
   Вольф присела рядом, не рискуя обнимать сестру, чьё тело превратилось, похоже, в один сплошной синяк.
  
   -- А ты совсем облезла, сестрица... Опять свинка-блондинка... - Ульрика молчала. - А ведь была чернявой ещё пару недель назад -- совсем колер сошёл.
  
   Как нести такую? Мишель-Ульрика лихорадочно перебирала в голове варианты. Как?! Пока же -- говорить.
  
   -- За что они тебя так, Хани?
  
   Хайнкель с неожиданной силой приподнялась с пола, натянула цепи и жарко дохнула в ухо:
  
   -- Беги, сестрица, беги! Умоляю -- беги отсюда, сейчас же, пока не поздно! Бог не оставит тебя, а я -- предаю в руки Его дух мой... - она без сил обмякла.
  
   Вольф протянула руку и пощупала пульс на шее. Всё было кончено.
  
   -- За что? - раздался от двери ехидный голос. Ульрика вскинула голову. В дверях стоял Жюре и пара охранников с автоматами, направленными на них. - За это вот, - и он брезгливо подтолкнул к девушкам чего-то, лежавшее на пороге.
  
   Ульрика посмотрела.
  
   Это был довольно тонко вырезанный из цельного куска дерева крест. Он был довольно велик. Перехваченный за вершину верёвкой и повешенный на шею он вполне тянул на наперсный священнический. Сейчас он был окровавленный и грязный -- по нему явно от души потоптались ногами.
  
   -- Ульрика, значит, - задумчиво продолжил швейцарец. - Ламздорф, надо полагать... - Вольф подняла с пола крест. - Ну идём, Ульрика, - и стражи недвусмысленно повели автоматами.
  
   Вольф перекрестилась, поцеловала крест, чем вызвала злобное шипение Жюре, одела его на себя, встала и вышла из камеры. Первый охранник шёл впереди, второй позади. Последним шёл Люк. Он нёс совершеннейшую ахинею о махатмах, о Шестой Расе, о грядущей Новой Эпохе и дрожал всеми фибрами души.
  
   Дверь в камеру Юми была открыта. Похоже, туда успел нырнуть очередной желающий... Только тихо больно в камере. Не слышно звуков характерной возни, не слышно стонов -- только тихое бормотание-речитатив.
  
   -- Знаешь, Люк, - начала Вольф. - А ведь когда ты спросил меня про мои навыки, ты прервал мой рассказ, когда ты спросил, в чём моя вина, ты не дослушал.
  
   Со стороны поместья к тюрьме шли человек пять охранников. Похоже, хотели повторить дневное развлечение.
  
   -- Чего? - не понял швейцарец, прерванный в самом интересном месте, когда он говорил, что "делай, что хочешь -- в этом весь Закон!"
   -- Сожжённые в Канунге... Это не я навела наёмников на деревню, как ты, похоже, решил, - швейцарец промычал нечто невразумительное. Тем временем первый охранник поравнялся с дверью и с любопытством заглянул вовнутрь. Глаза его расширились от ужаса. - Я этих наёмников возглавляла!
  
   И она, развернувшись, от души ударила по кадыку второму охраннику, который подошёл к ней едва не вплотную и опустил автомат. Позади раздался хруст и мокрое чмоканье.
  
   -- Бей их, Юми!
  
   Жюре бросился наутёк, охранники, шедшие "за добавкой", страшно закричали и вскинули автоматы.
  
   -- Ложись! - проорала Вольф, падая наземь и выпуская первую очередь в сторону врагов.
  
   Но японки уже не было видно, она нырнула куда-то в заросли. Немка чертыхнулась и глянула в сторону поместья. Жюре скрылся. Из дома раздавались вопли, там началась суетливая беготня. Немка ещё раз помянула нечистого, подобрала магазинные рожки с уже мёртвых охранников и последовала за японкой.
  
   День и ночь, день и ночь мы идём по Африке...
  
   Охочих до "свежатинки" охранников Вольф увидела уже в совершенно ужасном виде -- кажется, их освежевали живьём. Тем временем из поместья во все стороны начали палить автоматы, пулемёты, куда-то ударил огнемёт -- немка припомнила, что охранники почему-то всегда имели в резерве огнемёты.
  
   К чему?
  
   День и ночь, день и ночь, всё по той же Африке
  
   Преодолеть совершенно непрофессиональный кордон на входе не составило труда даже без гранат. Зато теперь у неё были гранаты.
  
   В доме шла война всех против всех. Сумасшедшие сектанты, в жизни не державшие в толком в руках оружия, смертельно испугались и начали стрелять во всё, что казалось им подозрительным -- даже соратников. Тянуло гарью. Кто-то начал использовать огнемёта прямо в доме.
  
   Со второго этажа раздался крик, будто там с кого-то живьём драли кожу. Она уже там?
  
   Пыль, пыль, пыль, пыль от шагающих сапог...
  
   В медитативной комнате было пусто. Только труп Посвящённого, сползший по стенке.
  
   Не-ет, врёшь. Не поганый ублюдок Жюре ей нужен. Вернее -- он нужен во вторую очередь.
  
   -- Хо-отт!! Я иду за тобой, ублюдок! - прокричала она.
  
   Кто-то заполошно выскочил из-за угла, стреляя с двух рук из пистолетов. Получил своё.
  
   -- Хо-о-отт!!!
  
   -- Чего тебе, человечишка?
  
   Немка развернулась, одновременно падая, чтобы уйти с линии огня и всадила очередь в тёмную фигуру. Та пошатнулась, но осталась стоять, с неестественно вывернутой рукой и почти свободно болтающейся на шее головой.
  
   Мёртвый Посвящённый.
  
   -- Чего тебе, человечишка? - спросил-прошипел мертвец. - Ты мертва, уже мертва. Вы все уже мертвы. Я же -- пребуду вовек.
  
   -- Я тебя найду.
  
   Мертвец помолчал, до Ульрики донеслось зловонное дыхание Хотта.
  
   -- Удачи...
  
   Тело рухнуло на пол.
  
   И отдыха нет на войне.
  
   С улицы раздался шум вертолёта. Вольф выскочила на улицу, но увы. Рокот раздавался откуда-то издалека, стремительно удалялся. А рации всех трупов ожили и по ним разнёсся голос Жюре.
  
   -- Дети мои! Шестая избранная Раса! Я говорю вам -- мир обречён. Мы все мертвы. Враги, Система, добрались до нас! Заслали в наши ряды предателей, иуд, продавших нас за тридцать сребреников! Наша миссия провалилась, мир обречён, человечество ждёт Рагнарёк, конец времён, потому что мы не сможем его спасти! Да будет проклято оно и да не проснётся в лоне Кали-Дурги, богини нашей! Мы же должны уйти, дабы и один Посвящённый или Вставший на Путь Дурги не облегчил смертную участь нечестивцев! Они умрут, а мы же вознесёмся в священном огне прямиком в материнские объятия Кали, высвободимся от кармы и восстанем в высших мирах, ибо Избраны...
  
   Он много ещё говорил, переходя на визг. Не верилось, что это говорит европеец.
  
   А со стороны лагерей донеслись первые очереди и крики заживо сжигаемых людей.
  
   ***
  
   Вертолёты прилетели спустя два часа.
  
   Вольф и Юмико, к тому моменту превратившаяся обратно в ту добрую девочку, которую знала немка, уже погрузили в джип тело Хайнкель. Японка сжалась в кресле и тихонько всхлипывала, а Вольф курила первую за два года сигарету. Они набрали много трофеев -- немке к тому было не привыкать. Теперь же они с изумлением смотрели на вертолёты с папским гербом на брюхе. Один из них, обычный "хьюи", приземлился неподалёку. Первым из него спрыгнул гигант в священнической одежде.
  
   -- Отец Александр? - удивлённо прошептала Ульрика.
  
   ***
  
   Больной умирал тяжело, страшно. Он был невероятно худ, его лицо, вся его кожа были обезображены неисчислимыми язвами, он часто и прерывисто дышал. И не хотел умирать.
  
   Вольф и отец Александр молча стояли у его кровати. Она пыталась уловить в страшном измождённом, сочащемся гноем неизвестной страшной болезни хоть одну черту Люка Жюре -- и находила. Это был он, вне всяких сомнений. Но не было в нём ни былой вальяжности, ни уверенности в себе. Он не смотрел на неё -- он смотрел куда-то в сторону.
  
   -- Кто здесь?
  
   Немка молчала. Пистолет висел в её руке гирей, она не решалась поднять его.
  
   -- Кто-то здесь стоит... Это Кали...
  
   Сквозь стёкла очков девушка смотрела на умирающего.
  
   -- Она танцует и поёт, она зовёт меня...
  
   Немка молчала.
  
   -- Кали, Кали... Она прекрасна! Её тело совершенно, её груди -- мечта... - Жюре начал озираться вокруг. - Кали, зачем здесь ямдут? Любимая, к чему он здесь?! Он дразнит меня, он говорит, что хочет взять меня! Кали, почему ты даёшь ему говорить это, Кали?! Ты смеёшься?!
  
   Жюре заметался.
  
   -- Кали... - он страшно заорал. Его глаза метались по фигурке божества, стоявшей у изголовья, он смотрел на отрубленные кисти рук, висящие у пояса идола, на оторванную голову в руках его, на высунутый язык и лезвие. Из последних сил он отпрянул и свалился с кровати, бешено заозирался в поисках спасения. Увидел священника и девушку.
   -- Пожалуйста... Защитите! - он тянул скрюченные пальцы. - Вы же можете! Вам дана сила! - он страшно закричал и испустил дух.
  
   Отец Александр подошёл к тумбочке у окна и молниеносным движением рассёк невесть откуда взявшимся клинком идола вместе с подставкой.
  
   -- Идём, сестра Хайнкель. Теперь нам тут нечего делать.
   -- Мы могли ему помочь?
   -- Чтобы немедленно убить? - девушка молчала. - Нет -- для него было слишком поздно.
  
   ***
  
   Клэр возвратилась в Перрос-Гирек ранней весной в канун Пепельной Среды. Она уже не напоминала скелет, который был подобран на пепелище Джонстауна, она уже могла общаться с людьми, а не только выть:
  
   -- Пепел! Пепел! Пепел!
  
   Господин Де Сентвиль, за прошедший год похудевший, казалось, вдвое со слезами принял дочь из рук священника и монахини. Не сразу в ней, одетой в необычное для монахини одеяние, несущей приличествующий скорее священнику, чем инокине, и носившей наперсный крест - странный, деревянный, грубовато выполненный - признали прошлогоднюю новосельчанку. Никто не рискнул спрашивать её или священника о произошедшем.
  
   Когда во время службы священник, макнув палец в пепел, поочерёдно поставил на лбах сестры Хайнкель и Клэр крест со словами:
  
   -- Из праха создана, в прах обратишься.
  
   Они не дрогнули.
  
   Потому что в самом деле выросли из праха, пепла.
  
   Пепла, оставшегося позади.
  

Конец

   Если Вам понравился этот рассказ или если Вам интересны другие задумки автора и Вам хочется ускорить их появление, можете поддержать сочинительский энтузиазм переводом на карту 2202 2032 5730 5591

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"