# Пусть всегда

Аноним Цифровой

1.Водка


На проходной его ждали.

Двое в штатском: пальто с полами до пят, лаковые, не по сезону, штиблеты, федоры с опущенными полями. Тот, что повыше, сразу спросил напрямик: такой-то и такой-то? Он потупился, горестно вздохнул. Кивнул, сознаваясь. На душе стало пусто, легко и отчего-то очень светло, словно отряхнул, наконец, совесть от застившей свет, подобно угольной пыли, нечистоты. Больше можно было не притворяться, быть, пусть и недолго, тем, кто ты есть. От осознания этого сами собой расправлялись ссутуленные плечи и распрямлялась угодливо согбенная, как того требовала роль, спина. Странное, давно позабытое чувство. Позабытое, к счастью, не до конца...

Показал фальшивый аусвайс; аусвайс забрали, взглянув лишь мельком; обиднее всего было то, что сразу же отняли - без применения силы, но так уверенно, что и язык не повернулся возразить - мешок со всем содержимым; внутрь даже не заглянули - просто швырнули в кусты за краем бетонированной площадки перед заводоуправлением. Мешок влажно всхлипнул напоследок и закувыркался в темноту, позванивая дюралем и медью.

Пускай, подумал он, чего теперь жалеть... Жалеть, если разобраться, было о чем. О многом можно было жалеть, но сейчас такой роскоши он не мог себе позволить, а потому прогнал прочь мысли, которые могли сделать его слабее. Это у него пока все еще получалось хорошо - прощаться, прогонять и забывать.

Его деликатно, но крепко взяли под локти и, попутно обыскав с вежливой ненавязчивостью профессионалов, повлекли к служебного вида черной машине с бесконечно длинным капотом. Под капотом рокотал мощный мотор. Усадили на задний диван, прижались плечами так, что не вскочить. Третий, тоже в шляпе, обернулся с водительского места: можно? Было можно; машина мягко тронулась с места и, буравя стену мокрого снега прожекторными клинками фар, покатила по влажно чернеющему асфальту прочь от заводской ограды.

- Будете? - спросил тот, первый.

Сейчас он сидел слева. Не дождавшись ответа, сокрушенно качнул головой. Снял шляпу, стряхнул с полей талый снег на ковролин пола. Шляпу водрузил на колено. Перчатки у него были неприятные, страшные даже были перчатки - пальцы обрезаны по первую фалангу, на костяшках - явственные утолщения свинчаток.

Будут бить, подумалось с тоской. Как надоело.

Бить не стали. Первый достал из-за пазухи неожиданно большую, долгую бутыль с лебединым горлышком, ухватил зубами и выдернул рывком плотный бумажный пыж, которым была укупорена склянь. Напахнуло ядреным духом первача; первый, запрокинув голову, припал к горлышку и торопливо задвигал кадыком. Оторвался, крякнул, занюхал тылом ладони. Глянул искоса, приглашающе качнул головой: а? Нет, помотал он головой в ответ. Во рту было горько и сухо.

- Зря, - пожал плечами первый, и он почувствовал сквозь ткань рукава, какие железные мышцы перекатились совсем рядом при этом простом движении. И понял - да, зря. Но первый уже убирал бутылку обратно за пазуху (и как она там у него помещалась?), и просить стало неловко. Тогда он сел как можно прямее и стал неотрывно смотреть в несущийся навстречу, словно метеорный поток из радианта, снег.

Автомобиль двигался внутри искристого туннеля, вдоль оси трубы из стремительно летящих хлопьев, и отраженный метелью свет фар окутывал машину волнующимся электрическим ореолом. В такую ночь очень не хотелось умирать снова, и он надеялся, что на этот раз пронесет.

Выехали на объездную, миновали крайние пакгаузы промзоны, пронеслись по шикарному участку магистрали в десять полос, что вела к новому международному терминалу летного поля, над которым маячили смутные громады воздушных судов, дальше по обычному четырехполосному побитому асфальтовому полотну ушли в сторону Вятки. Автомобиль катил мягко и ходко, скрадывая неровности дороги; внутри было тепло, пахло хорошо выделанной кожей (от обивки), сырым сукном (от сопровождавших), дорогими сигарами (от панелей салона) и немного - водочным свежаком от того, что сидел слева. А еще пахло оружейной смазкой и недавно сгоревшим порохом. Жизнь у железных людей в длиннополых пальто и мягких шляпах явно была непростой и очень насыщенной.

Через десяток верст нырнули в сосновый бор по ухоженной гравийке. Снегопад прекратился; за окном сплошной стеной проносились ровные золотистые стволы, тепло вспыхивающие в лучах фар, прежде, чем снова пропасть в ночи. Замелькали высокие, добротные ограды дачного поселка, из-за которых сонно таращились на ночных гостей темные окна верхних этажей приличного, партийного вида особняков; машина миновала несколько перекрестков и свернула в поперечный проезд. Глухие каменные заборы вдруг сменились неуместным, легкомысленным здесь штакетником, выкрашенным в белый цвет. По верху палисада змейкой вились, переходя одна в другую, шапки маленьких, совершенно игрушечных сугробов, которые венчали каждую из штакетин. За забором тепло светились окна большого деревянного дома, притаившегося среди сосен. Снежная змейка вдруг обвилась вокруг массивного столба и забралась на перекладину ворот, в которые свернула машина. К дому вела присыпанная снегом подъездная дорожка, на которой не было ни единого следа. Машина замедлила ход и остановилась напротив освещенного окна.

Тот из провожатых, что сидел справа, открыл дверцу и вышел. Снаружи напахнуло морозным запахом снега - так пахнет шерсть вернувшегося после зимней прогулки кота, вспомнил он вдруг, некстати. Защемило то место, где когда-то было сердце. Он шагнул было следом за конвоиром, но его крепко придержали за плечо, и, затравленно полуобернувшись, он краем глаза увидел, как тот, с первачом, отрицательно качнул головой: не стоит.

И правда - не стоило.

Потому что из теплого квадрата освещенного окна, за которым по ошкуренным бревнам стен тянулись щедро уставленные сафьяном книжных корешков полки, где на широком письменном столе зеленела абажуром особенная, управленческая лампа, а рядом, на кружевной салфетке, исходил паром зажатый в подстаканнике с государственной символикой граненый стакан с наверняка сладким чаем, к которому прилагалась вазочка с наверняка вишневым вареньем и мелкое, словно игрушечное, печеньице - из всего этого тепла и уюта смотрел на него, не мигая, человек, которого он надеялся в этой жизни больше никогда не встретить.

Ан нет. Не выгорело.

Встретил.

Лицо у человека за окном, подсвеченное снизу ровным пламенем стоящей на подоконнике свечи, было бесстрастным. Огонь лезвиями глубоких теней безжалостно резал застывшую, словно в посмертьи, маску по линиям морщин. Глаза прятались в темноте подбровий и оттуда светились отраженным огнем - но уже яростным, непримиримым, нетерпимым к таким, как он, огнем, который был сродни фанатическому блеску веры в глазах тех, кто обрел наконец Бога после целой жизни бесплодных поисков и лишений.

Страшные, что и говорить, были глаза. Но его не напугали эти отблески адского пламени, беснующегося внутри застывшего за окном человека. Он знал, что человек из-за окна видит сейчас тот же свет в его собственных глазах - словно смотрится в зеркало.

Одинаковые. Такие же. Идентичные. Тождественные.

Они смотрели друг на друга долгое мгновение; один - замерев в полуобороте внутри просторного салона мощной, положенной по статусу лишь слугам народа и их слугам, автомашины, с тяжкой лапой цербера на плече, другой - стоя из окна благоустроенного дачного дома, который был бы для него местом для размышлений и для отдохновения души, если бы таковая у него оставалась.

Потом тот, за окном, чуть заметно кивнул, отпуская. Он почувствовал, как давление на плечо усилилось; сопротивляться ему было столь же бессмысленно и невозможно, как нажиму промышленного гидравлического пресса. Его аккуратно усадили обратно на скрипучую кожу дивана, второй из охранников скользнул внутрь привычным отработанным движением, и машина покатила дальше, оставив позади и заснеженный дом под соснами, и неслышимый аромат крепко заваренного чая, и приговор в мертвых глазах человека за окном.

Ехали недолго. Остались позади огни дачного поселка. Миновали березовую рощу и пару полей с перелесками, остановились на высоком яру с гривкой леса по краю, над широким пространством замерзшей реки. Двигатель взрыкнул, засыпая, и смолк. Тучи расступились, дав дорогу молодому месяцу; серебром залило все окрест. Видно было как днем. Лучше всего была видна огромная груда березовых ветвей и целых стволов, наваленная на краю яра. Среди веток здесь и там виднелись серебристо-бледные в лунном свете руки и ноги, часть обнаженные, часть - в одежде. Некоторые слабо шевелились. Из-под кучи дров, да-да, именно - дров, понял наконец он, - раздавалось невнятное постанывание. В этом негромком страшном звуке не было ни муки, ни боли, ни страха - были лишь тоска и вселенская усталость, да еще слабая надежда на то, что сейчас все наконец-то закончится.

Некоторое время он зачарованно вслушивался в этот словно из-под земли идущий многоголосый стон. В какой-то момент он понял, что остался в машине один. Дверцы были распахнуты настежь, и конвоиры, негромко переговариваясь, курили ядрено-крепкие папиросы и наслаждались ночным пейзажем. Какое-то время он сидел, нахохлившись и глядя в пол. Потом вдруг взъерошил энергичным движением волосы, подергал зачем-то зажатые между пальцами пряди, отчего они с легким треском отделились от черепа, с удивлением взглянул на вырванные пучки. Нервически хохотнул, звонко хлопнул ладонями о тугие подушки сиденья, словно подбивая итог и, качая головой, полез наружу - подышать напоследок.

Его терпеливо ждали. Вот, дождались.

- Сколько... Сколько их там? - спросил он. В горле внезапно пересохло.

- Много, - откликнулся тот, первый.

- И все...

- Да. Все как один.

Помолчали. Он тщетно пытался отыскать в недрах памяти хотя бы тени воспоминаний обо всех этих инкарнациях, обо всех тех кратких вспышках самоосознания, о тех коротких мгновениях бытия, что сейчас лежали под этими ветвями бесстыдным развалом неумирающей плоти, которая никогда и не была по-настоящему живой...

- Он просил вас отдать ключ, - сказал потом первый.

- Ключ?

- Да. От ячейки камеры хранения. Фамильного кладбищенского склепа. Подвала, чердака, съемной квартиры... От чего угодно. От замка, за которым вы скрываете ее. Для него это очень важно.

- Но ключа нет, - развел он руками. - Там просто незаперто.

Цербер вздохнул.

- Тогда нам понадобится адрес. Как можно более точный.

Он посмотрел в темные пространства неба между месяцем и грядами туч. Оттуда на него смотрели звезды. Их было немного, они были неяркой россыпью крохотных огоньков. Они смотрели ему в глаза и шептали: все верно, все правильно, иначе нельзя... Делай, что должен.

- Сколько из них сказали вам то, что вы у них спрашивали? - спросил он.

Ему не ответили.

- Ясно, - улыбнулся он звездам. Потом спросил снова: - А на что же вы тогда, собственно, надеетесь?

- На статистическую вероятность и погрешности отклонения, - ответил первый и, чпокнув пробкой, приложился к бутыли на несколько больших шумных глотков. - Рано или поздно нам попадется один из вас, который предпочтет заговорить. Тогда мы найдем ее, и поток бессмысленных смертей прекратится... Хотя бы на время. До той поры, пока она снова не умрет.

- И вы оставите ему жизнь? - рассмеялся он. - Тому, кто приведет вас к ней?

Вместо ответа его ударили. Дважды, со спины, саперными лопатками со штыками, отточенными до бритвенной остроты края. Под правое колено, валя с ног, и следом сразу - в поясницу. Когда он завалился, хрипя и не чувствуя ног, пинком перевернули на спину и рубанули накрест по корпусу, рассекая реберные дуги и печень. Свистнул, ворвавшись в плевральные полости через раны, воздух. Легкие скомкались, и сразу нечем стало дышать...впрочем, он не особенно-то умел дышать и раньше, начиная с самого момента, когда осознал себя в этом мире и понял, что это уже далеко не первый его визит сюда.

Первый - главный - цербер присел на корточки рядом с его распластанным телом, снег под которым стремительно чернел от изливающихся наружу жидкостей.

- Пока я не начал исследовать содержимое твоих кишок - ну, на предмет того, а не проглотил ли ты что-то важное: ключ, карту, что-то еще, способное привести нас к ней - я в последний раз предлагаю тебе честную сделку.

В чем же здесь честность, хотел спросить он, но уже не смог - спавшиеся легкие не в состоянии были протолкнуть сквозь голосовую щель и гортань даже малой толики воздуха, необходимой для того, чтобы едва слышный хрип превратился в речь.

- А честность в том, - продолжил чекист, словно прочел его мысли, - что она останется жива. Пусть не с тобой, но все-таки жива. Разве не это для тебя главное?

Это, хотел сказать он. Это. Она. И еще маленькая, со смешными косичками девочка, характером вся в отца, такая же красивая, как мать... Девочка, которая несколько минут - целую вечность - назад во все глаза смотрел на него сквозь все то же окно со свечой, стоя в дверях кабинета с книжными полками до потолка и лампой с зеленым абажуром на массивном письменном столе. За ее спиной виднелась украшенная к зимним праздникам гостиная, в центре которой тянулась к потолку лесная красавица-ель в огоньках электрических гирлянд и зеркальном блеске пузатых шаров из тончайшего стекла. Надо же, сколь многое способен заметить человеческий мозг за мимолетную встречу, в очередной раз удивился он.

- Судя по тому, что было у тебя в мешке, который ты вынес с территории комбината, что уже само по себе является делом уголовно наказуемым со сроками исполнения приговора от пяти до десяти лет, дела у твоей благоверной идут не слишком хорошо, верно? Мясо-сырец, фрагменты трубопроводов, контуры охлаждения... Тебе приходится кормить ее белковой пищей и держать в холоде, чтобы приостановить распад? А охладитель постоянно ломается, вот ты и устроился на комбинат по кустарно сделанному аусвайсу, чтобы иметь доступ к жрачке и запасным деталям. Нам тут же пошел сигнал-звоночек о скрывающем свою личность работнике, и все заверте...

Он промолчал.

- Значит, все так... Ведь ты понимаешь, что без тебя рядом она погибнет в течение полусуток? Неужели не хочешь продлить ее... жизнь, да, назовем это так, потому что другого слова даже для такого вот безобразия, как это ваше существование, противное и богу, и партии, в родной речи нет! Разве она не заслуживает того, чтобы еще раз встретиться с дочерью прежде...

- А многие из них согласились? - спросил он, зная, что его собеседник читает по губам; все они умели; такими их создали.

Тот усмехнулся и отвел глаза.

Потом они разрезали его тело на много небольших фрагментов, каждый из которых был тщательно исследован на предмет наличия потайных подкожных карманов; была вскрыта каждая герметичная полость и расколота каждая крупная кость. Когда все кончилось, край неба заметно порозовел, и последние звезды спешили укрыться за понабежавшими вислобрюхими тучами. Пробросило снегом. Снежные хлопья укрыли груду ветвей толстым ковром, и сжечь все чекисты решили уже по весне. К тому времени придется навозить сюда еще стволов и веток, поскольку зима обещает быть урожайной. Как-никак, третий статист за неделю.

Голову с полуприкрытыми неживыми глазами водрузили рядом с тремя десятками таких же, расставленных по краю яра. В стылых бельмах меж век отражались снег, лед и восходящее солнце. Когда машина с церберами ушла, голова медленно-медленно моргнула.

Где-то далеко, запертая в холоде, тишине и темноте, бледная хрупкая женщина сосредоточенно объедала плоть с фаланг пальцев, тщетно надеясь выжить.


2.Колбаса


Он пришел в себя сразу, рывком, и так же - рывком! не медля! - попытался собраться воедино. Это оказалось непросто - спустя несколько мгновений чудовищного, экзистенциального ощущения собственного несовершенства и внутренней разобщенности он понял, что и в самом деле не является сейчас единым целым. Мрак, ритмично рассекаемый под ровный перестук клинками мертвенно-белого света ртутных ламп, пах сосновой стружкой. Щекой он чувствовал уколы мелких щепок. В носу свербело от смолистого запаха древесной пыли.

Ящик, понял он. Я в ящике. Спеленали, чтобы не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, плотно упакован и на совесть заколочен. Тела не чувствую, поскольку затек... Впрочем нет, чувствую - но будто через вату, словно конечности отделены от головы и туловища немыслимыми расстояниями и находятся в неимоверно далекой дали. Он попробовал пошевелить рукой и услышал, как что-то скребется в дощатую стенку ящика совсем рядом.

Но это был другой ящик. Ящик, в котором нечто шевелилось в такт его мысленным приказам собственной руке, отделялся от того, в котором он обнаружил себя, как минимум еще одним ящиком, который венчал свою стопку в длинном и высоком штабеле. Штабель выстроился вдоль стены, по которой в такт проносящимся мимо фонарям бежали снова и снова квадраты света от узеньких окон на противоположной стороне длинного узкого помещения, пол и стены которого ходили ходуном под чертовски знакомый перестук железных колес.

Поезд мчал его в ночь, навстречу переменам.

Дьявол, как так, думал он. Мысли мчались в такт стуку колес на стыках - словно спотыкаясь о невидимую преграду и теряя часть смысла в момент этого соударения. Ни разу за все воскрешения ему не удавалось почувствовать себя полноценным, настоящим - он каждый раз знал, что из места, в котором он очнулся, надо убраться как можно скорее, пока сюда не добрались ищейки того, главного врага; он знал, что в жилах его течет ненастоящая кровь, и что плоть его тела тоже не вполне настоящая - собаки, например, таким мясом брезгуют... И это он тоже откуда-то знал.

Имени своего он не помнил. Пользовался произвольно придуманными, крал чужие документы при малейшей возможности. Воровством он не гнушался - слишком коротким оказывался каждый раз отведенный ему срок. Кем отведенный? К сожалению, ответ на этот вопрос был ему очень хорошо известен. Им самим. А вот почему, зачем - этого он сказать не мог. Амнезия. Ментальный блок.

И он знал, что каждый раз, когда он обнаруживает себя одетым или голым, полубезумным или стопроцентно вменяемым, перманентно голодным или до тошноты сытым, воскресая на чердаках и в подвалах, в общественных уборных или среди вывороченных корней лесного великана, - в тот же миг на расстоянии пары километров от него точно так же некая неведомая сила воскрешает любовь всей его жизни, единственную женщину, ради которой он всегда и безоговорочно готов абсолютно на все.

И у нее рак.

Молниеносно текущий, разрушающий тело в считанные часы - если не принять должных мер.

Для этого нужны:

- холод (чтобы замедлить метаболизм, который опухоль разгоняет до невероятной, самоубийственной интенсивности)

- пища (чтобы накормить опухоль быстрее, чем она примется за ткани ее тела)

- покой (тихое темное место, в котором она сможет отдохнуть и набраться сил, пока он прикладывает все силы для того, чтобы найти способ спасти ее).

Со способом пока были одни сплошные проблемы.

А потому они умирали, снова и снова - от голода и холода, от несчастных случаев, от рук грабителей и убийц. Стоило уйти одному, и второй терял цель и интерес к жизни, стремительно деградируя и угасая в считанные часы после смерти партнера.

Лишь для того, чтобы возродиться вновь. Опять и опять. Снова...

Время было дорого. Он не мог позволить себе терять ни минуты. Обшарив руками внутренности скрывавших их ящиков, интуитивно прочувствовал слабые места в каждом из них. Пять минут возни с изменением интенсивности и направления нажима на углы, силовые бруски и доски обшивки - и вот уже в образовавшиеся щели спокойно проходит кисть. Ориентируясь по слуху, он погнал обе руки к себе, и через минуту они старательно, стараясь не нахватать заноз, расшатывали дощатую крышку ящика, в котором лежала среди стружек его голова. В треске ломающегося дерева голова была схвачена за волосы; руки, переплетясь предплечьями, водрузили ее на неровно опиленные культи и повлекли вдаль по вагону, передвигаясь на пальцах огромным уродливым пауком.

Внутренности вагона были заставлены такими же одинаковыми ящиками с неизвестным содержимым безо всякой маркировки. Протиснувшись между ними, он наконец увидел ее.

Двое немытых бродяг держали ее за раскинутые косым крестом руки и ноги, растянув на полу, а третий, здоровенный бугай в засаленном картузе, драном лапсердаке и спущенных до колен штанах, увлеченно оглаживал заскорузлыми ладонями ее бедра. Короткая толстая палка, окруженная густой порослью волос, задорно топорщилась между его мясистых ляжек.

Она заметила его; ее глаза расширились; "пожалуйста", прочел он по губам, и ринулся в бой с беззвучным криком.

С сочным хрустом сомкнулись зубы на упругой, брызжущей мясным соком плоти. С диким криком, заливая пол и стены вагона алой кровью, путаясь в спущенных штанах, бродяга заметался среди ящиков, пытаясь растоптать странное существо о десяти коротких тонких ногах, уносящее в зубах добрую половину его мужского достоинства. Его компаньоны, бросив жертву, пытались организовать боссу загонную охоту. В какой-то момент предводитель бродяг, уже довольно бледный и покрытый испариной, вдруг замер на полушаге и рухнул срубленным деревом.

Пользуясь моментом, десятиногий зверь замахал пятерней, зовя за собой. Она бросилась к полуоткрытой двери товарного вагона. Он улыбнулся окровавленным ртом и, приподнявшись на кончиках пальцев одной руки, протянул ей другую. Крепко сцепив ладони, они выпрыгнули из вагона наружу, вперед по ходу движения поезда, так, как показывают в кино.

Их принял в крепкие объятия добротный бетонный столб.

Где-то в недрах вагона, шурша опилками, обеспокоенно шевелилось в своем ящике обезглавленное тело.


3.Селедка


Вода оказалась очень теплой и очень соленой. Он ушел в нее с головой, и уходил еще трижды, прежде чем понял, что бесконечные ряды сине-зеленых тетраэдров с фрактально-сложными гранями, отчаянно бликующие на ослепительно-ярком солнце, перетекающие один в другой и волнующиеся сразу в трех плоскостях - это море. Океан. Нечто бескрайнее, необъятное... Весьма добродушное. И никакой тебе Столицы, Тулы с Клином, комбинатов и промзон... А главное - никаких людей по всей линии горизонта. По крайней мере, пока.

Он завертелся в воде, скидывая невесть как оказавшиеся на ногах теннисные туфли и избавляясь от брюк и спортивного пиджака. Версию о падении с палубы яхты или круизного теплохода проверить было сложно - водяные горы цвета бутылочного стекла заслоняли все вокруг, вздымаясь и опадая. Как бы то ни было, где-то рядом должна быть она, безымянная женщина, к которой он привязан крепче, чем можно себе представить.

Та-ак, думал он, барахтаясь потихоньку и крутя головой по сторонам, такое вообще происходит впервые. Обычно мы воскресаем где-то неподалеку от столичных окраин... Если предположить, что территориально мы по-прежнему привязаны более или менее к тем же координатам, следует думать о том... О том...

Просчитать, сколько миллионов лет назад на территории столицы находилось такое вот, настоящее во всех отношениях море, а не жалкое болото водохранилища, он не успел.

Гигантская туша черно-зеленого окраса, о множестве плавников и широченной пасти, всосала его в себя вместе с несколькими кубометрами воды.

В последних лучах света, дробящихся о сахарно белые, очень острые треугольные зубы, покрывавшие челюсти существа во много рядов, он успел заметить, как вода вместе с кишащей в ней рыбой, закручиваясь в воронку, уходит в жерло пищевода, увлекая его за собой.

Внутри чудовищно большой рыбы было на удивление тесно. Он едва мог сидеть, согнувшись в три погибели. Стены упруго давили со всех сторон, норовя протолкнуть его дальше по кишечнику и в конце концов выдавить наружу. Он упирался спиной и ногами в противоположные стенки медленно перистальтирующего туннеля и пока ухитрялся оставаться на одном месте.

Откуда-то из недр рыбьего тела донесся сдавленный до уровня комариного писка крик. Он рванулся, расталкивая смыкающиеся стены, хлюпая по жгучей жиже из пищеварительных соков и полупереваренных останков, споткнулся, упал и дальше уже полз на четвереньках в кромешном мраке, протискиваясь по то сужающейся, то расширяющейся живой трубе.

Как ни странно это звучит, но подсознательно он ожидал встречи с троицей чекистов, и даже удивился, когда встреча эта так и не состоялась.

Ее он нашел по всхлипам. Ничего не говоря, пошарил рукой и обнял скользкое от слизи тело. Остатки одежды сползали с плеч. Вслед за одеждой сыпались волосы.

- Потерпи немного, любимая, - утешал он ее. - Скоро все закончится. Совсем уже скоро.

Когда вчетверо большая рыба одним махом заглотила ту, что позавтракала ими несколько часов назад, они вздохнули с облегчением - пускай и в последний раз.

Их сдавило, скрутило, сплющило и залило рекой пищеварительных соков, который болезненно растворял их прочные ненастоящие тела еще неделю, после чего бесформенный ком рыбьих экскрементов, величественно кружась вокруг всех осей, начал торжественный спуск в темные глубины древнего океана.


4. Сигареты


Его вывел из прострации пронзительный гудок прибывающего поезда. Перроны были полны народа. Сквозь хаос толпы уверенными в себе ледоколами пробирались бородатые носильщики, толкая уставленные чемоданами тележки. Он и сам следовал за широченной, в косую сажень, спиной одного из них, обтянутой пропотевшей до заскорузлости рубахой.

- Рупь двадцать, - пробасил носильщик, останавливаясь у колоннады здания вокзала и сгружая на брусчатку чудовищного размера сундук с окованными медью углами и массой багажных ремней, надежно стягивающих лоснящуюся тушу. Он рассчитался деньгами, которые ему не принадлежали; до посадки на поезд в Орехове его карманы были удручающе пусты.

Извозчиков не наблюдалось. Он прислонился к фонарному столбу и стал ждать. Спешить в этот момент времени ему не нужно было ровным счетом никуда.

Чудовищно хотелось курить. Не выдержав, он купил пачку неизвестных ему сигарет здесь же, в станционном буфете, некоторое время с удивлением разглядывал неаппетитный рисунок на месте логотипа; плюнул, попросил у буфетчика огня и жадно затянулся, чувствуя, как дым тотчас же пошел наружу сквозь дыры от пуль, теплыми струями змеясь под шинелью и потихонечку истекая из ворота и рукавов. Вкуса он так и не почувствовал, а вот тепло от дыма - да. Как мило, подумал он. Хоть в чем-то я жив. Хоть где-то я могу ощущать.

Кто и где стрелял в него, он не помнил. Пытался вспомнить, но не смог. Ощупав голову, нашел вздутый звездообразный рубец там, где в темя вошла пуля, и подковообразный шрам там, где осколки пули вынесли напрочь чешую височной кости вместе с брызгами мозга и памятью. В кармане пиджака он нашел тупорылый револьвер, попробовал так и этак пристроить дульный срез к меньшему из рубцов - угол каждый раз выходил не тот, чтобы предполагаемая траектория пули совпала с повреждениями черепа. Значит, не сам себя, подумал он с внезапным облегчением.

Затушив сигарету о стену, он склонился над своим багажом. Массивный сундук, способный вместить человека, явственно поблескивал инеем по стыкам крышки с корпусом. Вынесенные на крышку циферблаты показывали цифры температуры, странно низкие для такого жаркого лета. Он приблизил губы к микрофонной решетке на крышке и зашептал:

- Эй, это я. Ты меня слышишь? Ты не голодная, любимая моя?

В ответ послышался звук, больше всего похожий на довольное кошачье мурлыканье. Он кивнул своим мыслям и взялся было за ручку.

- Постойте-ка, любезный.

Семеро крепких парней в пропыленной одежде окружили его кольцом. Все вооружены, у каждого на лице то отрешенное выражение, которое приобретается годами систематических лишений и десятилетиями следования тернистым путем веры.

Он оценил шансы. Шансов не было.

- Мы следуем за вами от самого Орехова. Откройте сундук, будьте так любезны, сударь, - вежливо приказал высокий человек с вислыми усами и в стетсоне, украшенном по тулье зубами аллигатора.

Он радушно улыбнулся в ответ и начал стрелять прямо из кармана. Патронов в барабане револьвера оказалось шесть, и последний из семерки проломил ему голову коротким гуцульским топориком, а потом взломал крышку сундука и извлек на свет божий заиндевевшую статую очень красивой женщины, которая сжимала в зубах промороженное детское ушко.

Удар топора превратил женщину в ворох осколков кровавого льда.


5. Жена


Она бежала прочь от него, страшного, перепачканного боги ведают чьей кровью с головы до ног, ежесекундно оглядываясь, напуганная, словно олененок. Изящно переставляя ножки в аккуратных туфельках на высоком каблучке, скользила сквозь толпу, явно направляясь к конному милиционеру, который возвышался над потоком движения посреди перекрестка и о чем-то разговаривал с регулировщиком в граненом стакане дорожного поста.

- Инга! - кричал он ей вслед, точно уверенный, что это совершенно не ее имя.

Это имя не подходило ей, как не подходит коктейльное платье для похода на птичий рынок. Он пробовал другие варианты, надеясь, что она услышит свое и остановится, обернется, рассмотрит и, наконец, увидит его.

- Олеся!

- Оксана!

- Юленька!

Дрожащими пальцами он рванул ворот, потом, ломая ногти и прищемляя дряблый пергамент кожи на горле, нащупал верхний узел шва и, взвыв по-звериному, изо всех сил потянул, понимая, что если коновал постарался не на совесть, и хитрые внутренние узлы сейчас не развяжутся сами собой, его пупок окажется на кадыке, а потом, если продолжать это размашистое движение рукой снизу-слева вправо-вверх, он сам себя вывернет наизнанку. Но все случилось так, как и обещал коновал Журабов, который штопал его после сабельной атаки курдских староверов на Торжок, и грудь с животом просто распались по средней линии зияющей вертикалью раны, набив вывалившимися внутренностями рубашку, как набивают яблоками наволочку вместо мешка.

От него шарахнулись, крича почему-то городового, и в ответ где-то неподалеку заржала пронзительно милицейская лошадь, тонконогая, изящная, в белых носочках. Ее седок закрутил по сторонам головой, цепко оглядывая площадь из-под козырька белого пробкового шлема; рыжие буденовские усищи под его носом зашевелились в такт движениям хищно раздувающихся ноздрей.

- Вот, вот, смотри! - кричал он, вздымая над головой густо испачканную кровью руку, в которой был зажат какой-то омерзительного вида кусок гниющего мяса. - Маруся, солнышко мое! Все для тебя, милая! Все мое - твое! Вот, сердечко возьми себе навсегда, только не убегай! Мне без тебя и жизнь - не жизнь!

Волны зловония окутали его, и толпа хлынула прочь, разбегаясь кругами, вроде тех, что бегут по воде от брошенного в нее камня. Усач-милиционер аккуратно развернул лошадь и сперва рысью, а потом уже и галопом устремился навстречу окровавленному безумцу. Поравнявшись с ним, поднял лошадь на дыбы и с оттягом, по-кавалерийски, развалил сумасшедшего от плеча до пояса шашкой, как в старые добрые революционные времена.

Перепуганная девица тряслась и рыдала у граненого стакана, не в силах справиться с истерикой. Постовой, как мог, утешал ее, предлагая поочередно то воды, то водки, украдкой пронесенной на пост в мятой армейской фляге.

Дама никак не успокаивалась, и тогда конный милиционер, подумав, на всякий случай развалил шашкой и ее.


6. Чемодан


Они перехватили его у съезда на МКАД. Сгрузили общими усилиями багаж с "ГАЗона"-полуторки; подумав, расстреляли простодушного дедка-водилу сквозь фанерные двери кабины.

- Ого, - сказал первый из церберов. - Это уже не чемодан. Это целый сундук. Причем не из маленьких.

- Так надо, - пожал он плечами. - В обычном чемодане тело не очень-то спрячешь, да и аппаратуры требуется для оживления куда больше, чем принято считать. А для того, чтобы затормозить процесс разложения, тело и его части приходится сохранять в условиях низких температур.

- Так это у вас что - переносной холодильник? - понимающе хохотнул первый.

- Переносной немного не то слово, - усмехнулся он в ответ напавшему на чекиста веселью. Демонстрировать этим троим особенности своего нового тела он совсем не горел желанием. Перебьются. Имея дело с людьми, в карманах которых автоматических пистолетов больше, чем в арсенале Кремлевского полка, всегда есть смысл не показывать все козыри сразу.

В носу у него засвербело. Он чихнул, прикрывшись ладонью.

- Прошу простить, - машинально сказал он, хотя не испытывал ни малейшего пиетета перед этой троицей. За него говорило воспитание - старое, еще дорежимное. Ладонь защекотало, и он поднес ее к лицу. На ладони сидел муравей - маленький, рыжий - настороженно ощупывая воздух антеннами. Странно, подумал он. Откуда здесь взяться муравью?

В носу снова засвербело - яростно, зверски, так, что он разразился серией оглушительных неконтролируемых чихов, до слез, до треска барабанных перепонок. Проморгавшись, обнаружил, что троица смотрит на него с ужасом, а по их вытянувшимся лицам расползаются в разные стороны мелкие рыжие муравьи. Муравьев было много. Очень.

Внутри него нарос, поднявшись откуда-то из малого таза, неясный гул. Гул становился все громче - некая звенящая вибрация сотрясала сам воздух. По пищеводу и гортани катился снизу теплый комок.

- О! - сказал он, округлив рот.

Изо рта, словно из летка, выбралась и поползла по контуру красной каймы губ, одинокая пчела. Трое чекистов смотрели на него с нескрываемым уже отвращением. Следом за пчелой на свет выбрался крупный осовин, а за ним, решительно расталкивая предшественников и, словно домкратом, умело расширяя створ "летка" мощными суставчатыми ногами, уже лезли один за другим огромные, в палец размером, шершни.

- Не сметь, - просипел первый из троих.

Остальные оцепенели, хватая воздух, словно снулые рыбы. Из его раскрытого рта вытекало сегментированное тело смешанного роя, зловещим облаком кружась над поляной. Чекисты инстинктивно пригибались, когда огромные насекомые проносились прямо над их головами.

Он улыбнулся, когда они наконец потянулись к спрятанным под пальто пистолетам.

Прыгнул.

Успел.

Удары пуль стали для него за последние месяцы явлением если и не привычным, то по крайней мере уж не чем-то из ряда вон выходящим. Он машинально отмечал - мякоть бедра, сквозное, плечо, с повреждением сустава, черт, а вот это верхняя челюсть, возни будет с восстановлением пазухи... Да право, будет ли время возиться?

Переломилось левое бедро, деревянно треснув, но тело тут же взяло перелом под жесткий контроль, сковав поврежденную конечность лубком окоченевших мышц. При желании он мог бы, увеличив жесткость мышечного каркаса, одеться в броню из собственной плоти - однако если нож такая "броня" остановить бы еще смогла, то супротив огнестрела он бы ставить на нее не рискнул.

Стрельба захлебнулась, и предостерегающие выкрики чекистов сменились чертыханиями, проклятьями и просто бессвязными воплями. Он спокойно прошел между корчащимися в траве телами, не спеша собрал оброненные пистолеты. Пистолетов оказалось неожиданно много - больше, чем он мог себе представить. Ребята и впрямь были профи.

Впрочем, сейчас профи изрядно отекли, покрылись волдырями и задыхались от отека гортани. Он быстро пресек это, вколов болезным лошадиную дозу кортикоидов, андреналина и седатива - для успокоения истерзанных нервов. Дождавшись, когда церберы, расслабившись, захрапели во сне, он уселся на пенек и стал ждать. Почувствовал, как что-то жесткое и быстрое пробежало по пищеводу и заерзало-заворочалось в носоглотке. Сморкнулся, прижав ноздрю пальцем, и выбил наружу заблудшую осу. Еще одна вылетела сквозь развороченную скулу.

- Не бережешь дарованного тебе, - раздался совсем рядом странно знакомый голос. - Ох, не бережешь.

Вздох, искренне-сокрушенный.

- Все мое - твое, - ответил он. - И наоборот.

- Разве это дает тебе право увечить наше с тобой общее лицо?

- Разумеется, - ответил он и обернулся.

Он снова смотрел в то же самое лицо - лицо человека за окном дома под соснами.

В свое собственное лицо.

Двойник выглядел старше - впрочем, он и был старше. И еще - именно он был настоящим. Не дублем, не копией, не повтором, не чертовым клоном - он был именно оригинальной версией человека, который сейчас держал на мушке себя самого.

- Верни мне ее, - попросил тот, настоящий.

- А ты возьми, - криво ухмыльнулся дубль.

Сплюнул черно-багровой слюной вперемежку с муравьями; его качнуло. Живой - не живой, а кровопотеря есть кровопотеря... Ошеломленный этим открытием, на ногах он все-таки устоял.

- Хорошо, - просто согласился настоящий. - Возьму.

И ударил. Катаной. Профессионально, смертоносно, со знанием дела. Он едва сумел уйти с траектории клинка и в три прыжка отшагнуть на расстояние, достаточное для того, чтобы прицелиться из двух стволов сразу. Дважды нажал на спуски, и пистолеты трескотнули короткими, в три патрона, очередями. Придорожные березки брызнули щепой и обрывками коры; "оригинал" инстинктивно закрылся руками. Опустил меч.

- Сколько еще раз мне надо тебя убить, чтобы ты понял, что тебе лучше держаться подальше от..

- От моих жены и ребенка?

- МОИХ жены и ребенка! - заорал тот, другой.

Крик исказил его лицо, сделал старше и некрасивее.

- Хорошо, - Он примиряюще поднял пистолеты кверху стволами. - Наших. Сойдемся на такой дефиниции, лады?

- Нет, не лады, - буркнул эталон. - Но снова спорить я не собираюсь.

- Я лишь хочу помочь нам выжить. Мне и ей. Это инстинкт. Не моя вина, что это так работает. Не помню ничего из жизни... из твоей жизни. Нет имен, нет воспоминаний. Знаю только, что раз за разом прихожу в себя в этом ненастоящем теле и должен очень быстро отыскать любимую женщину, которая все равно умрет. Умрет у меня на руках, страшно и скоро. Я знаю, что все это придумал и воплотил в жизнь ты. Понятия не имею, как все устроено. Если я - твоя "запаска", то почему появляюсь на свет, когда ты еще жив?.. Единственное сравнение, которое приходит в голову - я ангел-хранитель. Не знаю, чей. Не знаю, как это работает. Какая-нибудь гормональная химия, или что-то вроде. Не пойму, правда, как тебе удается собирать тела из разрозненных молекул, и откуда ты берешь столько энергии для белкового синтеза...

Оригинал вздохнул.

- Увы. Это просто сбой респауна. Глюк перезагрузки.

- Не понял.

- И не поймешь.

Он подумал о чем-то своем, глядя на осенние краски подмосковных лесов. Попросил:

- Покажи мне ее.

Долго смотрел сквозь окошко толстого стекла на бледное покойное лицо, беззвучно плакал, шептал что-то неслышное. Рука на крышке хрустального гроба, на который больше всего походил чемодан, заметно дрожала.

- Все это ненастоящее, - сказал оригинал наконец. - Я, ты, она... Все вокруг.

- А дочка? - спросил он, пытаясь вспомнить имя. Смешные косички, платьишко с оборками... Папины глаза. Красивая в маму....

- Анютка?

- Да.

И тот, настоящий - заплакал...

Ты понимаешь, кричал потом оригинал, там же все к херам сгорело! Вообще - все!.. Никакие бомбоубежища не спасли. Никакие, понимаешь! Я успел. Успел переписать с нас троих образы в сеть, оцифровал, понимаешь? Нет? Неважно... Бабла хватало на индивидуальные гейм-боксы, вот я и... Не понимаешь? Ну, вирт-прогулки, групповушки там... Нет, не с дочкой, боже упаси!!! Ты что, больной?! Игры там - умер-воскрес, убили - перезагрузился... Все равно не понимаешь? Да плевать. Короче, где-то они, родные, стоят, боксы эти, экранированные от всех видов излучения. Энергия - от реактора, бесперебойно. У пищевого синтезатора картридж на сто лет. Никаких забот. Золотые клетки...

И мы - в них лежим.

А программа - заглючила. Вирус, наверное. Или системный сбой. Неважно уже. Я мало что раздвоился - так там еще и вариативность подключилась адская, никогда неясно, где ты воскреснешь, и когда, и как мир твое возвращение перекосит... Демиург хренов... А Сашу, Сашеньку мою, она таким наградила, сволочь...

Плачет.

Вот так.

И теперь здесь она, настоящая жизнь, вся - здесь. Другой нет. Часы с вариантами, право слово... Жизнь... А смерти - ненастоящие. Ну, для тебя. А нам умирать нельзя, никак. Веришь?

Он верил.

Сашенька.

Анютка.

Как здорово - помнить.

- Перезагрузи-ка меня, - попросил того, настоящего, который тоже настоящим не был. - Есть у меня одна мыслишка...

Протянул здоровенный автоматический пистолет.

Подумал еще: теперь - смогу.

Выстрела не услышал.