# Бог из глины

Иннокентий Дмитриевич Соколов

Ты слышишь это каждую ночь, когда ложишься спать. Ты слышишь это каждую ночь, когда спишь. Ты слышишь это каждую ночь, когда вскакиваешь в своей постели, прижимая одеяло к груди, пытаясь хоть как-нибудь защитить себя от этого кошмара. Это ночной ветер поет призрачную колыбельную, и луна подпевает ему серебряным голосом. Это существа, замурованные в толстых стенах дома, пытаются разговаривать с тобой. Это неведомый бог, живущий в подвале, зовет каждую ночь к себе. Вскакиваешь с постели, и некоторое время смотришь в темноту, пытаясь судорожно глотнуть, пытаясь пустить воздух в легкие, ослабевшие от крика. Молча стоишь в темноте, вслушиваясь в голоса, которые шепчут тебе о том, что они хотели бы сделать с твоим телом, твоей кровью и плотью. Ты стоишь в темноте и пытаешься услышать знакомые, привычные звуки - тиканье будильника, потрескивание обоев, печальную песню сверчка за окном. Ты почти убеждаешь себя, что слышишь эти звуки, и больше ничего. Это происходит каждую ночь, и это беспокоит тебя. Ты не знаешь, что происходит сейчас с тобой и твоей семьей. Ты ничего не делаешь - просто плывешь по течению, не предпринимая никаких попыток вырваться из этого дома. Ты пока не знаешь, что ожидает тебя - но если бы ты знал, если бы только знал...

Бог из глины.


В книге описаны люди, места и монстры.

Некоторые из них существуют на самом деле...

Взгляд вперед...

Ты слышишь это каждую ночь, когда ложишься спать. Ты слышишь это каждую ночь, когда спишь. Ты слышишь это каждую ночь, когда вскакиваешь в своей постели, прижимая одеяло к груди, пытаясь хоть как-нибудь защитить себя от этого кошмара.

Это ночной ветер поет призрачную колыбельную, и луна подпевает ему серебряным голосом. Это существа, замурованные в толстых стенах дома, пытаются разговаривать с тобой. Это неведомый бог, живущий в подвале, зовет каждую ночь к себе.

Вскакиваешь с постели, и некоторое время смотришь в темноту, пытаясь судорожно глотнуть, пытаясь пустить воздух в легкие, ослабевшие от крика. Молча стоишь в темноте, вслушиваясь в голоса, которые шепчут тебе о том, что они хотели бы сделать с твоим телом, твоей кровью и плотью.

Ты стоишь в темноте и пытаешься услышать знакомые, привычные звуки - тиканье будильника, потрескивание обоев, печальную песню сверчка за окном. Ты почти убеждаешь себя, что слышишь эти звуки, и больше ничего.

Жена лежит в постели - она беспокойно дышит, ворочаясь во сне. Стараясь не разбудить ее, на цыпочках выходишь из спальни, осторожно, как вор, крадешься по коридору. Проходишь мимо зеркала, с выцветшей амальгамой, в котором отражается твой силуэт.

Спускаешься по лестнице, (она не скрипит - лестницы скрипят только в дешевых фильмах ужасов) к прихожей. Смотришь на двери, проверяя крепость засовов, которыми отгородился от ночи, что живет снаружи.

С прихожей ведет еще одна лестница вниз. Ты спускаешься по ней (ступени этой лестницы меньше) в ту часть дома, которая наполовину расположена под землей, и которая почему-то нравится тебе больше всего.

Слева темный закоулок, образованный пространством под лестницей, прямо впереди дверь в чулан - ты не пойдешь туда, во всяком случае, этой ночью. Ты пойдешь направо - в кухню, в которой деловито тарахтит холодильник - старенький "ЗИЛ", стоит старая печь, обложенная прямоугольной фарфоровой плиткой. В дальней стороне кухни дверь, ведущая в ванну, в углу, напротив холодильника темный проход, занавешенный тяжелыми пыльными шторами. Ты берешь в старинном кухонном шкафу граненый стакан, идешь в ванную, где наливаешь воды из крана, и выпиваешь, уже окончательно приходя в себя.

Над умывальником квадрат зеркала, вмазанного прямо в стену. В зеркале ты видишь отражение - угрюмый лик, который не украшают мешки под глазами и морщины, избороздившие лоб. Ты умываешься холодной водой, убеждая себя, что все в порядке.

Выходишь из ванной, инстинктивно ускоряя шаг, проходя мимо темного прохода. За шторами небольшой тамбур. Там три двери - одна ведет в ванну с другой стороны (эта дверь забита гвоздями), за другой - омшаник, в нем лежат старые ульи, оконные рамы, и прочий хлам, которому уже несколько десятков лет. Третья дверь самая главная, за ней погреб - огромный, темный. Пол в этом погребе земляной. Три стены сложены из огромных каменных блоков, вдоль четвертой - аккуратные полки, заставленные разной всячиной, закрывающие огромный фанерный щит. Судя по всему, за ним есть пространство - метра два на два. В прихожей, пол которой вровень с потолком погреба, есть прямоугольная щель - это крышка. Если открыть ее - как раз окажешься в закрытой части погреба, но эта крышка забита намертво изнутри, и только запах сырости и гнили, иногда сочится из щелей. Эта часть погреба была сокрыта от тебя еще с самого детства - ты подолгу прислушивался, пытаясь угадать, что же там, за щитом. У тебя даже была игра - придумал когда-то, что там живет бог подвала - глиняный бог. Он бог пыли, седой паутины, ржавых консервных банок, гнилых досок и, конечно же, глины. Ты вырос и забыл эту игру - теперь же, когда у тебя своя семья, и ты вновь живешь в этом доме - стараешься не вспоминать про глиняного бога.

Поднимаешься наверх, возвращаясь в спальню. Окна закрыты внутренними ставнями (утром ты соберешь их в гармошку, пропуская в комнату утренний, летний свет), в постели сопит жена. Ты забираешься под одеяло, и, некоторое время, лежишь с открытыми глазами, слушая как ворочается супруга, как поет луна, засыпая ставни серебряной пылью, как тихонько шепчут существа, замурованные в толще стен, как зовет к себе глиняный бог из подвала, как воркуют голуби на улице, в старой заброшенной голубятне, в которой днем ты найдешь только паутину и застарелый птичий помет...

Это происходит каждую ночь, и это беспокоит тебя. Ты не знаешь, что происходит сейчас с тобой и твоей семьей. Ты ничего не делаешь - просто плывешь по течению, не предпринимая никаких попыток вырваться из этого дома. Ты пока не знаешь, что ожидает тебя - но если бы ты знал, если бы только знал...


Взгляд назад...


Степан Королев гнал как сумасшедший, оставляя позади километры мокрого асфальта, обгоняя редкие машины, ползущие, словно улитки по залитой осенним дождем дороге.

По правде, говоря, у него на это были свои причины.

(Я нашел твой город... Я нашел тебя...)

- Черт! - он надавил на сигнал, рассыпаясь искрами ярости и страха - Черт! Черт!!!

Проклятый сон, оживший кошмар, который довлел над бедным измученным бессонницей писателем. Известным писателем. Непревзойденным мастером ужасной прозы.

(А почему вы пишете именно триллеры мистического содержания?)

- Да потому, черт тебя раздери, да именно потому, что эти, мать твою, триллеры, получаются у меня лучше всего...

(Я нашел твой город...)

В последний месяц, судьба словно взбесилась, пытаясь стать на дыбы, чтобы сбросить молодого, преуспевающего писателя, за обочину жизни, оставить где-то там, где влачат жалкое существование миллионы неудачников, считающих дни до пенсии, собирающих разный хлам, гордо именуемый житейской мудростью.

Как бы не так...

Степан, как никто другой знал - все это чушь, вбиваемая в голову двуногим, чтобы как-то держать в узде тупое покорное стадо. Телевизор, газеты, радио - вожжи в умелых твердых руках тех, кто понял, чего стоит жизнь, и что от нее можно взять, не рискуя обжечься.

Странные сны ворвались в жизнь, наполняя ночи суетной, потливой дрянью - когда встают неровные, расплывчатые тени и плывут по стенам, отражаясь в окнах, переплетаясь с лунным светом, взывая к полутемной силе, спящей где-то в сознании, в ожидании своего часа, готовой выплеснуться на белые страницы текстового редактора. Сны ожили, шевелясь на грани полуночной дремы, наполнились силой, проникая в реальность, мешая сон и явь в одну причудливую, странную муть.

Когда-то давно, никому не известный инженер, сидя на старой, скрипучей кровати, залитой неровным светом ночника, усердно нацарапал на мятом тетрадном листке, свой первый рассказ, про детские страшилки, которые превратились в настоящий кошмар для главного героя. Редактор местной газеты, решил немного расшевелить сонное, провинциальное болото, и напечатал рассказ на последней странице, между рубрикой анекдотов и традиционным кроссвордом.

Потом были другие рассказы. И еще, и еще...

Первый роман, первые поклонники (и поклонницы).

Лучи славы и пресс-конференции. Литературные премии и награды.

Солидные гонорары, переход на другой уровень - когда не переживаешь о том, как потратить жалкие гроши, чтобы хоть как-то протянуть от одной зарплаты к другой, пытаясь не влезть в долги, не думаешь о том, что старый пиджак давно лоснится, словно старая затертая тряпка. Новые деньги - новые потребности. Чувство свободы. Утро понедельника, когда не нужно вставать чуть свет, чтобы идти на ненавистную работу, под светлы очи начальника - дегенерата, который находит свой маленький смысл жизни в том, чтобы терзать тебя, выжимая теплые капли противного, трусливого пота.

(Я нашел тебя...)

И вот теперь, когда казалось, пройдена та черта, что отделяет никчемное пребывание на отрезке между рождением, и смертью, представляющее собой статичное гниение под светом равнодушного солнца, от простого, свободного осмысления своего предназначения, при свете камина, в компании прелестной поклонницы, готовой на все, чтобы побыть рядом со своим кумиром, когда ночные бессонные потуги перед стареньким монитором, наконец, принесли плоды, кошмар протянул костлявые, скрюченные пальцы, чтобы забрать, утащить в свое мрачное царство.

Все началось с маленького пустяка. Простой утренний звонок, разбудивший тревожным звоном, разрушивший приятное, воскресное похмелье.

- Алло... Да говорите же!

Зловещая тишина в трубке, хрип помех, далекие голоса, что-то рассказывающие друг другу, и...

(Ты заплатишь за все!)

...хриплые, странные слова:

- Я нашел твой город... Я нашел тебя!

Эти слова врезались в память, остались в ней задолго до проклятого звонка. Первый рассказ, протек в жизнь Степана, оставив грязные, кровавые разводы, исковеркав истину, превратив ее в ужас. Буквы, нацарапанные на простом, в клеточку, листочке, отозвались через годы, родились неизвестно где в мире телефонных станций, прошли стаями электрических импульсов через тысячи коммутаторов и реле, просочились по проводам, пройдя через маленькие аккуратные отверстия в трубке телефона, обретя плоть, превратившись в простые и страшные слова.

(Я нашел тебя...)

И сны легли осенней тенью на эти слова, удачно подчеркивая их значимость, дополняя, окуная в багровый оттенок, оставляя кровавые потеки. Страх, пришел на смену ощущению свободы.

Осколки чужих страданий, выплеснутых на бумагу, собрались в странную анаграмму собственного кошмара. Он допускал мысль, что какой-то неизвестный поклонник, решил воплотить в жизнь чудовищные, в общем-то, идеи произведений Степана, окунув самого автора в жуткий соус из боли и слез. Такая перспектива радовала меньше всего.

Поэтому для себя Степан твердо решил убраться подальше из городка, в котором прожил большую часть своей жизни. Подальше от мрачной провинциальной шизофрении.

Он гнал по дороге, превратившись в беглеца, оставив сомнения позади.

(Иди-ка ты к черту, дружок. Попробуй теперь найти мой новый город...)

Будучи неглупым человеком, Степан уже заблаговременно предвидел подобный поворот событий. Уже сейчас, он был достаточно обеспеченным, чтобы выбрать любую страну, где мог бы провести остаток дней, катаясь на яхте, а то и просто настукивать очередной рассказ, сидя в плетеном кресле в своем бунгало, где-нибудь на побережье. Увесистый, приятный депозит в банке вселял уверенность, в завтрашнем дне...

Следовало торопиться.

(Только бы успеть выбраться из этого чертового города...)

Степан решил добраться машиной до первого крупного города, откуда можно не спеша отправляться в столицу. Провести пару дней в столице, завершить кое-какие дела, и решить, как поступать дальше.

А где-то там, позади, в оставленном городе, из динамиков льется тихая музыка, разбавляя полумрак комнаты. Большие черно-белые фотографии расклеены по стенам. Много фотографий. На них Степан - на пресс-конференции, прогуливается по осеннему парку, разбрасывая ногами слежавшиеся листья, сидит на скамейке, закинув ногу за ногу, а то и просто выходит из подъезда, потягиваясь, радуясь скупому осеннему солнцу. Дым сигареты тлеющей в пепельнице. И руки, с длинными, подрагивающими пальцами щелкают ножницами, издающими неприятный металлический звук. На столе лежит альбом с газетными вырезками. Человек сидящий за столом напевает, рассматривая альбом. Он словно ждет своего часа...

Степан поежился, картина, вставшая перед глазами, ругала своей реалистичностью. На мгновение ему даже показалось, что он слышит запах сигарет с ментолом...

Только бы успеть...

В милицию нечего было и соваться. Что он мог предоставить служителям закона, кроме своих домыслов и предположений?

(Мне угрожают, примите, пожалуйста, меры...)

Степан хмыкнул. Пока милиция решит что-нибудь предпринять, его хладный труп выловят в одном из местных озер, которые так славились своей лечебной грязью.

(Напухшая, покрытая пленкой соли плоть, плавающая небольшим островком в бурой тине планктона. И еще пара вырезок в заветный альбом неизвестного маньяка.)

- Черта с два!

Он оставил все - квартиру, полупустой аквариум с золотыми рыбками, что бестолково суетились в ожидании кормежки, и теперь летел на встречу новой жизни, даже не подозревая, что ждет его впереди.

За городом дорога пошла на подъем. Начал накрапывать дождик - Степан ненавидел осень, несмотря на то, что именно в эту пору работалось лучше всего. Он прибавил газу.

Водители машин словно сговорились - каждый раз приходилось моргать, чтобы очередная колымага послушно уходила в бок, пропуская "БМВ". Степану нравилось ощущать свое превосходство - машина словно летела, пожирая дорогу, оставляя позади разных неудачников, что решили потягаться с ним. Двигатель послушно ревел, повинуясь воле водителя - Степан обожал быструю езду. В такие минуты он сливался с машиной в одно целое - он сам становился железным зверем, что мчался вперед, распугивая трусливых зверьков поменьше.

Дождь усилился, грозя превратиться в ливень - капли барабанили по крыше, отчего становилось неуютно. Вместе с осенью Степан ненавидел все, что она всегда приносит с собой - холод, ветер, дождь, грязь. Ну как скажите на милость можно любить все это?

Или прогулки в парке, когда ветер стихает, и слышен шорох падающих листьев - несмотря на чудную прелесть увядания, Степану всегда хотелось поднять повыше воротник плаща, чтобы отгородиться от всего этого. Он уныло слонялся по аллеям, разбрасывая листья, отчего обувь покрывалась грязью, и осень шептала о том, что ненавидит его.

Степан стиснул зубы - еще полкилометра, и на въезде в город, дорога пойдет на спуск. Промчаться, лишь изредка останавливаясь на светофорах, и впереди ляжет прямая трасса - с расположенными вдоль нее городишками, что промелькнут в боковом окне машины, оставшись тенями в подсознании.

Проклятая погода решила доконать его - дождь обрушился на машину, в его шуме потерялись звуки дороги. Откуда-то спереди вынырнул силуэт очередной колымаги. Она плелась прямо посередине, не давая обогнать, - Степан едва успел притормозить.

Он посигналил. Водитель машины впереди то ли заснул, то ли нарочно не обращал внимания - облезлый тарантас все так же маячил впереди, очевидно не собираясь пропускать Степана.

(Похоже тот парень, нарочно пытается разозлить тебя!)

Степан моргнул фарами. Бесполезно.

Водитель колымаги словно издевался над ним.

(Хей, приятель, следуй за мной, и мы успеем узреть второе пришествие, прежде чем доберемся до города...)

Королев надавил на клаксон - от рева проснулся бы мертвый, вот только парень впереди, даже не собирался сделать это. Степан попытался протиснуться в узкий промежуток между той машиной и обочиной - с таким же успехом можно было бы попытаться пролезть в игольное ушко.

- Черт тебя подери! - В сердцах выругался Степан. Он прижался к рулю, чувствуя, как в висках застучали молоточки ярости.

Он приблизился вплотную, словно собираясь протаранить машину наглеца. Посигналил, затем еще раз...

Такое бывало с ним иногда - ярость подкатывала багровой волной, отчего хотелось выть, рычать, биться в судорогах. Ярость переполняла, душила, расплескивалась огненными брызгами.

- Сукин сын! Настырный сукин сын!!! - Степан кричал, уже не сдерживаясь. Ему захотелось влепить что есть силы в зад чертовой колымаге, сбросить ее ко всем чертям с дороги, чтобы та кувыркалась по обочине!

Наконец, словно услышав его, машина впереди, ушла в сторону. Нога вдавила педаль газа. "БМВ" издал сочный львиный рык, и послушно рванул вперед, обгоняя старый, видавший виды "Москвич". Степан повернул голову, бросив скользящий взгляд на машину. Сидевший за рулем молодой парень, лет тридцати, старательно рулил, всем своим видом изображая полную сосредоточенность на дороге. Рядом суетилась неприглядного вида блондинка. Ее полное лицо было перекошено от страха, она вцепилась в руку водителя, словно сама собиралась сесть за руль, прямо на ходу.

(Жена? Скорее всего - на таких именно женятся. Толстуха идеально подходила на роль клуши, стоящей целый день у плиты, вытирающей руки о фартук, в ожидании своего благоверного...)

Парень повернул голову, и на мгновение Степану показалось, что в его глазах сверкнули огоньки. Королев мотнул головой, старательно подрезал "Москвич" и погнал дальше, разбрызгивая грязь, пытаясь вырваться из капкана сновидений. Степан даже не оглянулся - ему хотелось чтобы между ними осталось как можно больше километров мокрой дороги.

Он мчал, понемногу приходя в себя, слушая музыку дождя, отдаваясь дороге - казалось так можно прожить целую жизнь, и закончить ее где-нибудь на обочине бесконечной, равнодушной дороги, которой нет дела до разных неудачников, что решили, будто смогут пройти путь от начала до конца...

Дождь перестал лить так же внезапно, как и начался. Дорога превратилась в ползущую змею - она мелькала полосами разметки, ее черная асфальтовая кожа влажно блестела, лишь изредка ощеряясь колдобинами и вспучившимися заплатами.

Степан проехал следующий городок - очередная провинциальная дыра, в которой умирают, растворяются, уходят в небытие надежды и таланты. Каждый километр оставшийся позади, ложился маленьким кирпичиком в хлипкую, зацементированную надеждой стену, которую Королев возводил между собой и неведомым злом. Злом, посягнувшим на его спокойствие.

За городом дорога стала шире, обросла с двух сторон посадкой, вновь обзавелась сплошной двойной линией разметки на мокром, потрескавшемся асфальте. Степан прибавил газу, чувствуя себя маленьким зверьком, стремящимся убраться, прочь, от страшных когтей хищника, преследующего очередную жертву.

Шорох настиг его, догнал серой тенью, мчащейся вдоль разметки, накрыл машину, прошелся скребком по нервам.

Странный шорох.

Не тихий шелест разворачиваемой конфеты, не бумажный, пыльный звук рвущейся бумаги - словно кусочки мела скрипнули, стираясь, друг о друга, перемалываясь в мелкую пыль. Маленькие камешки мела... или сухой глины.

На мгновение Степан почувствовал, как этот глиняный шорох заменил собой все ощущения, тихий скреб-поскреб перерос в оглушительное скрипение. Куски глины истирались, крошились, ломаясь с противным звуком.

Чей-то голос пророкотал в сознании, отдаваясь громом:

- Я достану тебя, клянусь...

Пронзительный визг тормозов, застывшее изображение в зеркале заднего вида, и известный писатель, наполовину вывалившись из машины, вдыхает осенний воздух трассы, понемногу приходя в себя.

(Подохнешь, тварь...)

Степан вздрогнул, услышав где-то в глубине мыслей, отголоски страшного пожелания...

Он затравленно оглянулся, пытаясь собрать воедино волю и разум. Волна чужой ненависти накрыла с головой и схлынула, оставив легкую головную боль, и чувство усталости.

Степан вывалился из машины, и упал на колени, испачкав дорогие джинсы холодной придорожной грязью. Упираясь ладонями в мелкий острый гравий обочины, он кое-как сумел приподняться. Глиняный шорох пропал, и шум пролетающих по трассе машин ворвался в уши.

Вдох - выдох. Степан прислонился спиной к машине, понемногу успокаиваясь, пытаясь собрать воедино разбежавшиеся мысли.

- Я нашел твой город...

Голос отозвался в голове противным причмокиванием, чавканьем, словно что-то пыталось говорить с ним, набрав полный рот (глины!) пищи, и нетерпеливо пережевывая челюстями, вещало о грядущих переменах в жизни Степана.

Королев уселся в машину и тупо уставился на руль. Драгоценные секунды падали мелкими песчинками, поблескивая в дрожащем от страха воздухе.

- Да что же это такое...

Степан рванул "БМВ" с места, словно пытаясь оторваться от неведомого существа, что так аппетитно чавкало, в предвкушении славной трапезы.

Деревья посадки проносились смазанной мешаниной света и тени, мелкий гравий вылетал из-под колес, изредка постукивая по заднему стеклу. Степан, стиснув зубы, гнал "БМВ", не обращая внимания на сигналы встречных машин.

Прочь из этого насквозь прогнившего, тупого, больного захолустья. Давно нужно было убраться куда-нибудь, подальше из этого проклятого, забытого богом городишка.

Степан включил печку, пытаясь согреться, выгнать из тела вместе с дрожью остатки странного, противного страха.

(И голоса...)

Он въехал в следующий городишко, ненадолго задержался в нем, петляя по кривым, разбитым улицам захолустья. На выезде чуть сбавил скорость проезжая пост ГАИ, затем вдавил газ до упора, выйдя на финишную прямую. Семьдесят километров трассы, и можно будет забыться неровным, суетливым сном, в номере первой попавшейся гостиницы.

Вечер заполнил осень, пытаясь вытеснить остатки света, накрыть дорогу тьмой, превратить свет в непроницаемую мглу ночи. Степан наклонил голову, напрасно борясь с сонливостью.

Королев включил ближний свет, и напрягся, услышав приближающийся звук бубенцов.

Они догоняли иномарку, в которой скрючившийся от головной боли Степан, напрасно пытался уйти от своей судьбы.

Вторая волна затопила пеной боли, заставив кричать сквозь стиснутые зубы. Степан ударил по тормозам, пытаясь остановить машину - металлический гроб класса "Люкс", и почувствовал первые касания чего-то неживого, нездешнего.

Рот словно набился камнями, Королев сжал челюсти, с ужасом почувствовал вкус глины. Сырой вкус свежей, только что выкопанной могилы.

Глина противно заскрипела на зубах, вываливаясь влажными комками, падая за шиворот, прилипая к телу.

Куда-то пропали все звуки, и наступила мертвая тишина.

Машину занесло, и выбросило с дороги, на засыпанную гравием обочину. Кузов загромыхал, ударяясь о крашенные, полосатые надолбы. Степан ударился лбом о руль, гадкий вкус глины стал солоноватым от крови. Автомобиль перелетел через ограждение и рухнул вниз, с высокого откоса, переворачиваясь, высекая искры, сминаясь, словно жестяная коробка из-под ваксы.

Последней искоркой сознания вспыхнула мысль, что почему-то не сработала подушка безопасности, и тьма забрала к себе душу незадачливого писателя...


Хей-хо! Парень - это я!!!

Арч Стрентон "Привидение"

Часть 1. Время волшебных снов

1. Первый взгляд


Сергей собрал последние вещи - два огромных баула, которые положил в багажник машины. Жена уже сидела на переднем сиденье. Сергей хлопнул багажником - тихий звук отрезал прошлую жизнь, оставив старую где-то позади. Он оглянулся в последний раз на дом, верой и правдой служивший ему добрых три десятка лет.

- Прощай дружище - чуть слышно прошептал Сергей, и отвернулся.

Дом не ответил. Он укоризненно стоял на своем месте - нелепый, чуть-чуть покосившийся. Местами побелка облезла, обнажая глиняные стены - хозяева торопились с переездом, и уже не обращали внимания на подобные мелочи.

Покупатель нашелся сразу - жизнерадостный бойкий сморчок-старичок, с хитрыми, бегающими глазками, назвавшийся Семеном Степановичем, по хозяйски обошел дом (ничего особенного - некогда глиняная хата-мазанка, обложенная кирпичом, отличный вариант для любого уважающего себя пенсионера), постучал по стенам, проверил половицы, деловито залез на чердак, спустился, после чего обвел взглядом небольшой участок земли, прилагающийся к дому, и удовлетворенно протянул сухую руку, в знак согласия.

Бумаги оформили быстро. Старичок милостиво выделил старым хозяевам время на сборы, понимая, что спешка в таком деле вещь непозволительная.

Всю неделю Сергей как заведенный паковал вещи, нанимал грузовик, чтобы перевести мебель в новый дом. На самом деле новый дом был совсем не новым, просто бабушкин дом, в который они собирались переезжать, был намного больше и лучше прежнего, хоть и намного старше. Родовое гнездо, в котором выросло не одно поколение Ждановых.

После смерти бабушки, дом опустел, и Сергей, бродя по ставшими вдруг неуютными комнатам, вслушивался в тишину, пытаясь сообразить, что не так. Дом разговаривал с ним, жалуясь на одиночество - скрипом половиц, хлопаньем ставен, шелестом деревьев, что росли в саду. И только спустившись на кухню, и окинув взглядом, нехитрое убранство он, наконец, услышал, все то, о чем шептали стены старого дома - сидя за столом, и царапая клеенчатую скатерть, Сергей как-то сразу понял, что отныне это его дом.

Неделя пролетела в хлопотах, и теперь, похоже, в старом доме не оставалось ничего ценного, что они могли бы забрать с собой. Пора было ехать...

Надежда была пару раз в доме, который станет их новым пристанищем. Давно, еще, когда была жива бабушка, Сергей привозил будущую супругу на смотрины. Тогда Надежда особо не рассматривала убранство дома, молодые спешили, ограничились традиционным чаепитием на дворе, благо было лето.

Сергей осклабился - те остатки чувств, которые он испытывал к жене, не тянули на горячую и крепкую любовь. Так, скорее жалость и даже чувство ответственности. Сугубо мужское чувство - отвечать за свои поступки, какими бы глупыми и нелепыми они не были. Чувство, которое не понять этой толстухе (еще даже не испытав радость материнства, жена начала стремительно набирать вес, словно пытаясь сравняться со своей матерью - огромной, тупой бабищей, которая готова была плевать на всех, имея свое собственное мнение, граничащее порой с фанатичной тупостью). Как бы то ни было - он мужчина, и сумеет разобраться со своей семьей, поддерживая шаткое равновесие супружеских отношений, грозящее порой вылиться в оглушительный и яростный кошмар. Почти шесть лет совместной жизни приучили его к тому, чтобы сдерживать эмоции, не давать им выплеснуться через край.

Иногда, тем не менее, вспоминая давно ушедшие мгновения, Жданов окунался в теплые противные волны нежности, и руки сами по себе тянулись к опостылевшей супруге, чтобы заключить в объятия рыхлое, полное тело.

Сергей вздохнул, направляясь к машине. Старый, неопрятно-белого цвета "Москвич" - подаренный родителями Нади на годовщину свадьбы - неуклюжее напоминание о собственной никчемности, укоризненный вдох жены, понимающая улыбка тещи Марии Сергеевны (вы уж извините дети, но пешком вы много не выходите) - поджидал возле дома, сразу за шатким штакетником, заменяющим забор.

Последние несколько лет, Сергей ловил себя на мысли, что совершенно не желает приводить дом в порядок. Он словно жил в ожидании переезда, не минуты не сомневаясь, что этот домик - лишь временное пристанище для беспокойного семейства Ждановых. Все лето они жили на чемоданах. В прихожей томились ящики из-под телевизора и пылесоса, забитые посудой, отрезками ткани и прочим, нужным и не очень хламом, ожидающим переезда в новый, более просторный дом. Не говоря уже про вещи, сложенные сразу после свадьбы в углу кладовой (про себя Надя называла комнату детской, тая надежду услышать радостное гукание малыша), их накрыли клеенкой, и они занимали часть комнаты, напоминая о себе лишь раз в неделю, когда дело доходило до уборки...

Ладно, к черту воспоминания - Сергей уселся за руль. Жена потратила два месяца, чтобы научиться водить машину (поначалу Сергей твердо решил, что никогда не сядет за руль этой колымаги). Лично для себя, он не находил ничего зазорного, сидеть справа от водителя, на пассажирском месте. По крайней мере, можно было расслабиться, тем более, что Надя водила волне прилично, как для полной крашенной блондинки средних лет, с неопрятной, помятой фигурой, и остатками былой девичьей красоты. Просто иногда... так хотелось вдавить педаль газа, заставив машину рвануть с места настолько, насколько позволял старый, кашляющий двигатель, перебрать который, все не доходили руки.

- Поехали! - Сергей откинулся, предвкушая долгую, неторопливую поездку. В спине отдалось привычной болью. Он постарался не обращать внимания на стальной шуруп, который кто-то невидимый с дьявольским упорством вкручивал в позвоночник. В конце концов, к боли привыкаешь. Тем более что с каждым днем она становилась все привычнее, слабее, уходя куда-то внутрь, чтобы затаиться до первого удобного случая...

Они выехали из города, провожаемые первыми каплями противного осеннего дождика. Белые полосы дорожной разметки проносились перед глазами, сливаясь в одну бесконечную линию. Шины "Москвича" равнодушно шуршали по мокрому асфальту. Дорога уходила даль серой лентой, и казалось, ей не будет ни начала, ни конца.

Боль в спине понемногу утихла, и Сергей блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь выпавшим минутам покоя. Ровный звук шин, навевал легкую, приятную дрему...

Вот только в голове раздался тихий, тихий перезвон колокольчиков. Серебряные переливы опасности...

Белые полосы, белые птицы, летящие вдаль. Уносящие с собой частицы прежней жизни. Не стоит тебе следовать за ними дружище. Поверь - не стоит. Ты полетишь за ними в огромном пустом самолете, в салоне пустые кресла с распоротой обивкой, из-под которой торчат лохмотья поролона. А в кабине пилотов...

Сергей вздрогнул и открыл глаза - начался дождь, и дворники Москвича еле-еле справлялись с водой, льющейся с серого осеннего неба. Дорога пошла на спуск. Сергей мотнул головой, отгоняя нехорошие мысли. Он справится - на дороге было мало машин, да и ехать им предстояло еще четверть часа, не больше - в соседний городок, расположенный километрах в пятнадцати. Город, в котором прошла часть его детства, (жаркие месяцы, проведенные в гостях у дедушки с бабушкой), в котором познакомился с женушкой - этот городок вновь должен стать ему родным. То, что случилось однажды, не должно повториться вновь, не так ли?

Колокольчики зазвучали громче, отдаваясь в ушах искрами будущей боли, дорога скрутилась в огромную, выложенную грязным кирпичом трубу. Холодный, глубокий колодец, со дна которого пахнуло гнилью. Капли падали с ржавого ведра, разбиваясь о водную поверхность, не видевшую солнечного света. Как и тогда, падающие капли казались единственным, что обещало спасение в этом застывшем мире.

- Сережа, Сереженька - Надежда вцепилась в рукав, машина опасно вильнула. Звук падающих капель сменился визгом колес. И в то же время застывший мир вновь пришел в движение. Дождь обрушился на них, огромные капли разбивались о лобовое стекло, словно надеясь, что оно не выдержит, и по его гладкой поверхности, поползут змейки трещин.

Он конечно же, помнил все:

Сергей обнаружил себя сидящим за рулем "Москвича". Он мчал прямо посередине, и только теперь услышал, как сзади непрерывно сигналит, огромная черная иномарка. Она следовала за ними, не отставая ни на метр, словно вынырнув из серой пелены дождя. Сергей скосил глаза, пытаясь рассмотреть в боковом зеркале очертания преследователя - иномарка отчаянно моргала фарами, предлагая убраться ко всем чертям и освободить дорогу.

Жданов стиснул зубы. Он надавил на газ, и двигатель взревел, чтобы впрочем, тут же захлебнуться противным металлическим кашлем. Чертова колымага - с ненавистью подумал Сергей, и резче, чем требовалось, крутанул руль, пропуская ненавистного лихача.

Машину бросило вправо, и перед тем, как переднее колесо угодило в придорожную канаву, заполненную грязью, Сергей запоздало сумел заметить, как черный джип поравнялся с ними на некоторое время, словно водитель пытался рассмотреть пассажиров "Москвича", затем ушел, растворившись в дожде, сверкнув на прощание отражателями задних фар.

А потом Сергея бросило вперед, искры вспыхнули в глазах, отдаваясь яркими вспышками боли. Он схватился рукой за разбитый нос, другой вывернул руль, пытаясь вернуть "Москвич" на дорогу.

Машину понесло по мокрому асфальту. Деревья, дорога, все закружилось в немыслимом хороводе. Надежда голосила, вцепившись руками в сиденье. Вот и все - отстранено подумал Сергей, ожидая последнего удара. Машину вновь выкинуло на обочину, и она затряслась по камням и выбоинам.

- Тормози! - не своим голосом заорала Надя.

Ветки деревьев, растущих вдоль дороги, хлестали по лобовому стеклу. Сергей представил, как твердая ветвь пробивает стекло и вонзается в грудь...

Огромная голая пустыня, припорошенная снегом. Холод. Снег и холод. Омерзительная, влажная глина, слизкие камешки, пыль, грязь и мусор... паутина и темнота подвала...

Адский холод, и смерть.

А еще глубже... щебенка и слой извести...

Пустыня смерти

(Глина... много глины...)

И никого вокруг. Никого, не считая...

(Еще чуть-чуть, немного глубже... что-то там внизу...)

...божества, живущего там, где много глины.

Это оно, равнодушно спящее где-то в глубине...

- Помоги... - из последних сил выдавил Сергей, выдыхая страх.

(Пристальный взгляд, далекий разум, оценивающий, выискивающий, выглядывающий добычу...

- Спаси нас!

Ожидание смерти - сладкие мгновения, перед переходом в запредел. Что может быть лучше, чище? Миг, когда раскрывается вся подноготная алчного, злого разума, живущего в своем ограниченном мирке, плюющего на вселенную, в пароксизме самодовольства, пребывая в твердой уверенности, что он пуп всего сущего.

- Ты можешь, я знаю...

(Иногда проще и безопаснее просто плыть по течению, следуя линиям судьбы, проходящим через эту бессмысленную вселенную.)

Колокольчики звенели тише и тише, удаляясь в спасительную темноту.

- Да помоги же!

Голос пришел им на смену, он казался вязким, тягучим, словно говорящий набил полный рот, и теперь выдавливал слова:

- Пусть будет по-твоему. В этот раз, и только в этот раз. Но не думай, что сумел урвать у вечности множество драгоценных секунд. Даже не думай...

(Даже не думай!)

Сергей изо всех сил сжал руль и выжал педаль тормоза. Шины "Москвича" пронзительно запищали, и машина остановилась. Сергей сжался на переднем сидении...

- Сволочь! Какая же сволочь - плакала жена, уткнувшись Сергею в грудь.

Черная иномарка, подрезавшая их машину, была уже далеко - красные огоньки светились за пеленой дождя. Какой-то новоявленный богатей, выжимая по максимуму из многосильного движка своей машины, чуть не угробил их на спуске.

(Ах ты тварь!!!)

- Успокойся, все хорошо! - Сергей отстранил Надю и оглянулся, провожая машину ненавистным взглядом. Несколько секунд словно растянулись в годы.

- Я достану тебя, сволочь...клянусь, достану... - Сергей шептал, ощущая, как вместе со словами из него выходят боль и ненависть. Это длилось недолго, затем все стало как раньше.

Сергей тупо смотрел на капли дождя на лобовом стекле. Боль вернулась, перетекая огненными струями, просачиваясь сквозь позвоночник, спускаясь, все ниже и ниже, к ногам, чтобы остаться там тупой, свербящей занозой. В этот раз все случилось быстрее. Все тоже самое, вот только на дороге не было никого. Он просто... отключился ненадолго, чтобы обнаружить себя сидящим за рулем.

- Ладно, проехали... - выдохнул он.

-Возьми... - жена протянула платок. Сергей машинально коснулся лица, и увидел на пальцах кровь.

- Черт! Ну, сволочь...

Нужно было выбираться. Машину выкинуло с асфальтового покрытия, и все усиливавшийся дождь грозил надолго оставить их в грязи. Все-таки повезло - шансы уцелеть были ничтожны. Еще немного и...

- Ты как? В порядке? - осторожно поинтересовался он.

Жена шмыгнула носом, успокаиваясь, и неуверенно кивнула. Сергей с сомнением посмотрел на жену, убрал с переносицы платок (нос не сломан, и значит все просто замечательно), и вышел из машины.

Он обошел "Москвич". Машина была в порядке. Только на боку красовалась свежая царапина, оставленная сломанной веткой тополя, растущего прямо у обочины.

Сергей буквально вытащил Надежду из машины и усадил на заднее сиденье, а сам решительно уселся за руль. Со второй попытки "Москвич" завелся, и с трудом выкарабкался на дорогу...

К дому они подъехали, когда уже начало темнеть. Проклятый дождь лил и лил, ухудшая обзор. "Москвич" остановился перед высоким деревянным забором, из-за которого выглядывало огромное серое здание. Прыгая между глубокими лужами, пытаясь укрыться от дождя взятым из бардачка машины, журналом, Сергей подбежал к калитке.

- Давай же, открывайся...

Ключ неохотно повернулся, и Сергей толкнул калитку. Надежда подождала, пока он откроет входные двери, и вбежала за ним в дом. Москвич остался одиноко мокнуть под дождем.

Сергей нащупал выключатель - зажегся тусклый свет. В прихожей было грязно и сыро. Высокий потолок, окно, завешенное паутиной, грубые доски пола, покрашенные коричневой краской, квадратная щель в самом полу.

- Сергей, а тут, что, погреб? - Надежда, прищурившись, разглядывала прихожую.

- Не знаю - отрывисто бросил Сергей, чувствуя страшную усталость - сколько помню, крышка всегда была забита гвоздями. Давай, раздевайся быстрее...

Сергей открыл дверь, приглашая последовать в комнаты. Надежда пошла за ним - сразу из прихожей, они вышли на лестничную площадку. Слева в окне чуть подрагивала паутина, на стене справа висела нехитрая вешалка - горизонтальная рейка, с торчащими шляпками гвоздей. Вверх и вниз уходили лестницы - Надя заметила, что лестница, ведущая вниз намного длиннее, хотя ступеньки на ней, были не такими высокими.

Сергей помог снять жене плащ, разделся сам, и аккуратно повесил одежду на вешалку.

- Ну, как? - спросил он, втайне надеясь, что Наде понравится дом. Робкая родительская гордость новоиспеченного папаши за свое чадо.

- Все хорошо - жена посмотрела вокруг. - А тут что, три этажа?

- Нет - улыбнулся Сергей. - Тут немного все хитрей. Этажей всего два - просто мы сейчас между ними. Видишь, одна лестница идет вниз - это первый этаж. Там ванна, кухня и подвалы. Он наполовину под землей. Вторая лестница ведет на второй этаж - веранда, детская, библиотека, зала и наша спальня.

Надежда нахмурила лоб:

- Не понимаю, зачем нужно было первый этаж углублять в землю? Разве нельзя было построить обычный двухэтажный дом?

Сергей пожал плечами - по правде говоря, на эти вопросы у него самого не было ответа. Его дед построил этот дом лет шестьдесят назад. Строил основательно - на века.

Бабушка после смерти деда жила одна. Долго жила - почти два десятка лет. Когда она умерла - Сергей оказался единственным наследником. Признаться, мысль о переезде давно занимала Сергея - домик, в котором они жили прежде, был мал и тесен. Для Сергея так и осталось загадкой нежелание мамы жить с бабушкой. Возможно, причиной этому была память об отце, и нежелание бабушки до конца признать невестку - кто знает...

Бабушкин же дом, представлял собой идеальный вариант для молодой семьи.

И вот теперь он стоял с женой в прихожей, и слушал, как шумит за окнами дождь.

- Пойдем - Сергей протянул руку.

Они поднялись по ступенькам. Лестница заканчивалась длинным узким коридором. Внимание Надежды привлекло высокое зеркало, стоящее на небольшом деревянном помосте с ажурными гнутыми ножками. Местами амальгама потускнела и слезла, образовав странные узоры под холодным старым стеклом. Тем не менее, несмотря на возраст зеркала, предметы отражались в нем с необыкновенной четкостью. Надя заметила, что за месяцы, которые дом провел без хозяйки, все покрылось пылью (всю зиму она будет сражаться с грязью, пытаясь хоть немного привести комнаты в нормальный вид). Надежда провела рукой по стеклу, - двойник в зеркале неохотно повторил ее движение. Дождь продолжал лить, его шум убаюкивал, клонил в сон. Надежда как завороженная смотрела в зеркало, чувствуя, как растворяется в слабом мерцании, исходившем от него.

- Любуешься? - рука мужа легла на ее плечо.

Надежда испуганно вздрогнула:

- Что? - Похоже, она смотрела в зеркало и о чем-то сильно задумалась.

- Идем, я покажу тебе нашу спальню.

Сергей взял жену за руку и повел по коридору, показывая комнаты

- Это вот веранда, раньше тут стояли бабушкины цветы.

Надежда равнодушно заглянула в комнату - застекленная веранда, в которой на подоконниках стояли горшки с засохшими стеблями. Сергей нетерпеливо потащил ее дальше.

- Это детская.

Сергей поджал губы, невзначай коснувшись запретной темы.

- Напротив библиотека. - Сергей раздвинул цветные, некогда бархатные, шторы. - Вообще-то здесь раньше был кабинет. Мы наверно эти шторы уберем, сделаем стену с нормальной дверью.

В библиотеке было жарко. С двух сторон стояли высокие книжные шкафы, рядом с одним из них примостилась старая пружинная кровать, застеленная изъеденным молью покрывалом. У окна стоял тяжеленный стол, из настоящего дуба. Внимание Нади, привлек непонятный шум.

Что-то тихонько гудело, как отопительный котел в их старом доме.

- А это что? - Она удивленно показала пальцем на странное приспособление, расположенное, почти в центре стены, рядом с книжным шкафом.

- Это - газовый обогреватель. По всему дому идет дымоход. Немного нерационально. Дед собирался поставить нормальное водяное отопление, но так и не успел. Внизу, на кухне, стоит печь - в ней еще один обогреватель. От печи дымоход идет на второй этаж, где горячий воздух подогревается дополнительно. Идиотизм, правда?

- Правда. - Возразить было нечего.

Надежда с опаской покосилась на латунные форсунки обогревателя.

- А он не...

- Да не бойся. - Сергей беспечно махнул рукой. - Даже если огонь потухнет, газ будет вытягиваться в дымоход. Единственно, что плохо - идем, покажу.

Сергей повел жену в залу.

- Смотри

Общая с библиотекой стена, имела жалкий вид - обои на ней пожелтели, потрескались, и местами слезли, обнажив посеревшую от температуры штукатурку.

- Когда включаешь на всю катушку, стена перегревается, и обои отстают. Бабушка сколько не клеила - все бесполезно. Я ж говорю - весной, как потеплеет, придется отопление переделывать.

Надежда посмотрела вокруг: добрая старая мебель (натуральное дерево), старинное немецкое пианино, допотопный черно-белый телик (они с Костей уже два месяца копили деньги, но мечты купить новый, цветной телевизор, пока, что оставались мечтами), круглый стол, стоящий посредине комнаты. На стене, как раз над проявившимся пятном, висела огромная картина, писанная маслом. "Корабельная роща" - нужно будет перевесить ее повыше, чтобы перепады температуры не портили старые краски - решила Надя.

- А ты знаешь, мне нравится. Только тут много пыли, придется поработать веником и тряпкой.

- Мадам! - Галантно произнес Сергей. - У вас будет много времени, очень много.

Сергей нетерпеливо потянул жену за руку.

- А вот и самое главное - спальня! - Торжественно произнес он...

-Погоди... - В голосе жены Сергей услышал интерес.

- Оно настоящее?

Надежда провела пальцем по черному лаку пианино. Бронзовая готика вензелей потускнела, отливала стариной.

- Угу.

Надежда прошла по зале, трогая стены, придирчиво ощупывая дубовую мебель - огромный тяжелый буфет, круглый стол, с раздвижной столешницей, горка со стеклянными дверцами, и стеклянными же полками и тяжелым, под стать буфету, деревянным основанием.

- Ладно, показывай спальню...

Уже поздно вечером, засыпая, Сергей вспомнил про незадачливого водителя иномарки, благодаря которому, они однажды чуть не отправились на тот свет.

(Подохнешь...)

Сергей вздрогнул. Ему показалось, или на самом деле, чей-то голос, тихо прошептал заветные слова.

- Глупости... - Подумал Сергей, закрывая глаза...

Сон пришел, накрыл зыбкой мутью, разбавил сознание темной жижей прожитых мгновений...

Черные крылья, хлопающие в разбитом пространстве сна, над осколками старых воспоминаний. Вороны, уносящие вдаль все мечты и надежды прошедшего дня. Пустая, пыльная комната без окон. Тусклый свет лампочки, одиноко болтающейся где-то высоко под потолком. Треснувшая дубовая дверь с медной ручкой. Чьи-то руки тянутся узловатыми пальцами, в напрасной попытке открыть, вырваться на свободу. Прочь из этого замкнутого одиночества. Тьма коридора, еле освещенная неровным, колеблющимся светом допотопной керосиновой лампы. Еще одна дверь далеко впереди - светлый прямоугольник. Толкаешь ее, выходишь наружу. Ночь, - лунный серп оскалился серебряной усмешкой. Позади остались темные коридоры и ступеньки, ведущие вниз - в подземное царство глиняного бога. А где-то далеко, летит, кувыркаясь, по выбоинам и ямам черная иномарка, высекая искры из равнодушного асфальта дороги, готового принять и поглотить истерзанную аварией плоть...

2. Зеркало


Она проснулась чуть свет, и некоторое время лежала в кровати, слушая сопение уткнувшегося в подушку мужа.

Всю ночь снилась разная дрянь - какие-то бессмысленные обрывки, наполненные тревожным ожиданием грядущей беды. Очевидно, возбужденное переездом сознание свалило в кучу множество образов, чтобы потом ковыряться в ней по ночам, выбирая наиболее яркие, мешая их в кучу с другими, не менее странными, затейливыми.

Тусклый свет пробивался сквозь крашеные белой краской ставни, - их можно было сложить гармошкой, впуская воскресное утро в полутемную комнату, пустоту которой разбавлял огромный шкаф, со стоящими на нем часами. Похожие часы, только гораздо больше, стояли на горке в зале. Надежда обратила внимание на них еще вчера, когда Сергей показывал дом.

Кроме шкафа в спальне стояло трюмо, уставленное множеством диковинных флаконов - "Красная Москва", "Фиалка" и прочие ароматы давно ушедшей юности прошлой хозяйки дома.

Надя заворочалась под тяжелым пуховым одеялом. Вылезать не хотелось совершенно. Еще до ее приезда Сергей включил обогреватели в библиотеке и на кухне, но, несмотря на это, осенняя сырость насквозь пропитала остывший дом.

Ступив босыми ногами на холодный пол, Надежда осторожно на цыпочках, чтобы не разбудить супруга, прокралась по длинному коридору вдоль библиотеки и детской, прошла мимо зеркала, которое послушно отразило ее полную, некрасивую фигуру, в старой, но такой любимой ночной пижаме. Осторожно спустилась по ступенькам, на мгновение, задержавшись вдоль двери, ведущей в прихожую, и пошла вниз. Ступеньки, ведущие на кухню, были меньше, и Надежда ступала на них с осторожностью, стараясь не свалиться, и не скатиться вниз с шумом, словно мешок костей, пугая мышей, наверняка затаившихся где-то внизу, в темноте под лестницей.

Пройдя на кухню, Надя некоторое время стояла, рассматривая пыльные шторы, за которыми, по словам мужа, царили пыль, грязь и разный хлам. Старенький "ЗИЛ" тарахтел, наполняя комнату неожиданным уютом, словно пытаясь возвратить то прекрасное время, когда вся страна жила одним дыханием, пытаясь построить что-то величественно-недостижимое.

Мочевой пузырь заныл, напоминая о своем существовании. Надя мышкой юркнула в ванну, и облегченно уселась на старый унитаз, с пожелтевшим сиденьем. Плитка в ванной покрылась странным узором из мелких трещин и паутины. Напротив, на стене сиротливо притаилась простая деревянная полочка, сделанная, по крайней мере, четыре десятка лет назад. Надежда прищурилась - треугольная пластмассовая коробочка глауберовой соли, старый, засохший кусок хозяйственного мыла, окаменевшая мочалка, которой не пользовались, бог знает сколько - остатки прошлого, умирающие, в ожидании своей участи быть выброшенными на помойку.

Нужно будет выбросить хлам - подумалось ей. Надежда кивнула сама себе - ни к чему собирать всякое старье.

Встав с унитаза, и дернув ручку смывного бачка, она подошла к зеркалу. Вмазанный в стену прямоугольник помутневшего стекла, неохотно отразил ее опухшее ото сна лицо.

Черт, не лицо, а какой-то колобок - Надежда скривилась и высунула язык.

Пора будить Сережу и готовить завтрак. Предстоит море работы - убрать пыль и грязь, которые копились в доме на протяжении нескольких лет, проведенных без хозяина (оставшись одной в пустом доме, бабушка Сергея особо не утруждала себя уборкой - закрыла комнаты, которыми не пользовалась, и лишь изредка, насколько позволяли силы, поддерживала порядок на кухне и в спальне).

Вернувшись в спальню, Надя потянулась, и легонько толкнула Сергея

- Вставай соня...

Сергей что-то недовольно пробурчал, и повернулся на другой бок, норовя зарыться с головой под одеяло.

Оставив тщетные попытки разбудить благоверного, Надежда накинула халат, и подошла к трюмо. Огромное зеркало, пара выдвижных ящиков - мечта всякой себя уважающей домохозяйки. Расчесав непослушные волосы, Надя, выпорхнула из спальни, чтобы побродить по комнатам, изучая, привыкая к дому.

Вот зала, огромная комната метров шесть на шесть. Надя грациозно, насколько позволяла проклятая фигура, сделала несколько танцевальных па, кружась вокруг стола, стоящего в центре, ненадолго задержалась возле горки, отметив толстый слой пыли на стеклянных полках, открыла дверку буфета - горы всякого хлама, в том числе старые коробки от конфет, пустые банки из-под кофе, полиэтиленовые кульки, непонятно зачем оставленные прежней хозяйкой дома.

Подошла к старому пианино, откинула крышку. Клавиши пожелтели, потрескались (наверно инструмент окончательно пришел в негодность за все годы, что стоял без дела). Надежда легонько ткнула пальчиком первую попавшуюся клавишу - молоточек внутри ударил по несуществующей струне, издав тихий, глухой звук (большинство струн давно порвались, либо были вытащены и использованы в более прозаических целях не одним поколением бывших владельцев).

Надежда оставила попытки извлечь из старого бедного инструмента хоть какой-нибудь звук, и подошла к висящей на стене картине.

Корабельная роща - сумрачный бор, лесная затока с торчащими из воды камнями - пейзаж навевал осеннюю тоску, и был вполне уместен в этой комнате, сглаживая первую радость от огромной просторной залы (Надежда с восхищением отметила, что размер комнаты составлял не менее половины их прежнего жилища).

Выйдя из залы, она мимоходом заглянула в детскую, (запретное слово вывалилось из уст мужа неловким, неуклюжим колобком, и навсегда, во всяком случае, для нее, прилипло к этой комнате). Пока что в ней лежали бесчисленные коробки и сумки - вещи перевезенные мужем из старого домика, которые еще предстояло разобрать и разложить по местам.

Напротив, за шторами, располагалась библиотека. Надежда откинула серые шторы (такие же, только черные, и более плотные были внизу, на кухне - собирали пыль, отгородив от постороннего взгляда погреб, омшаник и вторую дверь в ванную), и вошла в комнату. Тихий шум обогревателя придавал некий неожиданный шарм этой комнате - Надя представила, как в темные, осенние вечера будет сидеть за столом, читая любимую книжку, слушая, как холодный дождь барабанит в окно, рисуя на нем свой незамысловатый рисунок.

Она подошла к книжному шкафу и тихонько охнула - полные собрания сочинений Пушкина, Лермонтова, Достоевского - настоящая находка для истинного ценителя изящной словесности.

Шкаф напротив не таил в себе ничего ценного - пачки каких-то коричневых книг. Надежда наугад вытащила одну, с пожелтевшими страницами и золотой вязью на обложке - "Бремъ - жизнь пресноводныхъ", напечатанная, если верить дате на обложке, в конце девятнадцатого века.

Надежда чихнула, и поспешно положила книгу на место.

Возможно, книги могли представлять интерес для какого-нибудь оголтелого ценителя старины, для нее же, это были просто старые, ненужные тома.

Огромный стол, стоящий у окна приглашал присесть, положив локти на полированную дубовую поверхность, разложить тетради, выключить к чертовой матери свет, зажечь свечи, и писать, макая в чернильницу гусиное перо, прекрасные возвышенные стихи о давно ушедшем времени, когда ценились верность и дружба, уважение и любовь...

Надя хмыкнула и по-прежнему на цыпочках, выбежала в коридор.

А вот и зеркало стоящее рядом с дверью, за которой веранда с засохшими цветами и ровным толстым слоем грязи на длинных подоконниках.

Надежда остановилась перед зеркалом. Выцветшие пятна амальгамы неприятно легли на отражение, оставив странное ощущение тревоги.

Она с неприязнью рассматривала полную, рыхлую блондинку с уставшим, помятым, словно после бессонной ночи, лицом. Накинутый на ночнушку халат только подчеркивал округлые бедра, и пышный зад. Надя скривилась - в последний год она начала стремительно набирать вес. Проклятые гены, доставшиеся от матери, делали свое дело, наполняя тело лишними килограммами, оставляя целлюлитные шрамы на коже. Она с ужасом представила, что скоро (и возможно очень скоро!) станет такой же (полной... просто полной...) как и ее мать - огромная, тучная женщина, с округлым некрасивым лицом и тяжелым характером.

Отражение словно плыло, переливаясь, изменяясь на ходу. Скорее всего, неровная поверхность неодинаково отражала действительность, и поэтому создавалась некая иллюзия движения.

Надежда вглядывалась в зеркало, на некоторое время, позабыв обо всем. Слабое мерцание, почти неуловимое взглядом притягивало. Игривые переливы манили к себе, предлагая войти в зазеркалье, разорвав тонкую, радужную пленку, отделяющую глупую, иллюзорную действительность, от холодного рационализма отраженного бытия.

Зеркало звало, шептало, тянуло в сладкий омут:

(Иди ко мне... Там, в зазеркалье ты будешь прекрасной принцессой, хрупкой, нежной, обольстительной...)

Надежда протянула руку, касаясь зеркала. Палец ткнулся в холодную, твердую поверхность.

Словно невидимая связь разорвалась с тихим звоном лопнувшей (как в старом пианино) струны, и Надежда увидела обычное, забытое всеми зеркало, что стояло у дверей, послушно отражая ее некрасивую фигуру.

(Ха, посмотри на себя - жирная, толстая сука! Ты просто чудовище... Жирное, толстое чудовище...)

Надя почувствовала, как в груди что-то оборвалось, и мучительная судорога, предвестница, долгих не менее мучительных рыданий в подушку, сжала сердце.

(Толстая тварь... Толстуха - задница-два-уха...)

Первая слезинка оставила длинный след на пухлой щеке, чтобы упасть на пол капелькой боли. Такой маленькой боли...

И неважно, что ты из себя представляешь. Никому не интересны твои душа и внутренний мир. Все, что чувствуешь, вся твоя боль - маленькие слезинки, затаившиеся в уголках глаз, чтобы стекать, опустошая сердце, унося боль.

Проклятое тело тяжелеет на глазах, обрастая мерзким, ненужным мясом. Каждая калория, словно прокладывает путь в организм, пытаясь превратиться в еще одну складку жира. И не спасут судорожные спазмы пустого желудка, и потоки слюны при виде аппетитной булочки или малюсенькой конфетки. Нет, детка - это не для тебя. Твой удел - опостылевшие овощи, и слабый, несладкий чай.

Этот кошмар заполняет твою жизнь, разрушая ее, день ото дня. Откладывается на бедрах и животе, уродуя симпатичное лицо, портит некогда аппетитные линии тела, - превращая изящные ножки, в отвратительные, похожие на окорока ножищи.

Шаг за шагом.

Привет детка...

Ты съела пирожное? - ха, дурочка, молния твоей юбки никогда уже не сойдется, чтобы подчеркнуть округлую, радующую взгляд попку.

Хлеб с маслом, торопливо, почти тайком от самой себя, поглощаемый на кухне, поздно ночью - нет проблем, крошка, попробуй-ка, может быть, ты сможешь влезть в старенькие, любимые джинсы?

Ответ ты знаешь сама - черта с два, детка. Черта с два!

Хочешь печенья? Конечно, хочешь...

Вот только мужчины не провожают тебя взглядом, в котором весна и страсть. Равнодушные глаза пройдутся по толстухе, наверняка спешащей по своим толстушечьим делам, не задержавшись ни на мгновение. Ты обычная уличная декорация, одна из тысяч статистов в скучном, жестоком спектакле, под названием жизнь.

Плачь, детка - плачь. Если, конечно, уверена, что сможешь таким образом похудеть, хоть на грамм. Если наивно полагаешь, что вместе со слезами выйдут жиры и углеводы, которые кипят в твоем теле, соединяясь, откладываясь, размножаясь, раздувая его изнутри, как футбольный мяч, рождая ненавистную, дряблую, проклятую плоть.

Она видела - каждый лишний килограмм ложился кирпичиком в толстую, глухую стену, между ней и Сергеем. Иногда взгляд мужа пугал своей безразличностью. Надя догадывалась, что прежняя любовь плавно переросла в привычку. Дьявольский компот из глупого чувства долга и боязни перемен.

Пока что непрочная, хрупкая связь держалась, но с каждым днем (и килограммом, сладенькая) становилась все тоньше и слабее.

Еще немного (пару десятков кило, милашка, вполне будет достаточно, вот увидишь...), и они просто перестанут существовать друг для друга.

Станут чужими.

Навсегда...

Они встретились однажды солнечным летом - много дней и ночей назад. Родители уехали погостить к дальним родственникам, оставив ее с бабушкой одних. Надежда ликовала, предвкушая неделю восхитительной свободы. Школьные дни остались позади, оборвавшись последним звонком - экзамены сданы, и впереди целое лето. В первое же утро, проснувшись чуть позже обычного, она сладостно потянулась, раздумывая над тем, чему посвятить первый день каникул. Поворочавшись в постели, Надежда решила не забивать голову, и просто прогуляться по улицам города, заглянуть в парк, побродить по аллеям, купить семечек, и просто посидеть на скамейке, подставив лицо теплому июньскому солнцу.

Выйдя из сырого, как обычно загаженного подъезда на улицу, она задержалась на мгновение, радуясь теплой погоде - солнце светило в глаза, и поначалу было трудно рассмотреть, что творится на улице. Когда глаза немного привыкли, она заметила, что у подъезда, на одной из лавочек расселся невысокий, стройный паренек. Он глазел на нее так, что казалось еще немного, и провертит своим взглядом дырку. Надежда усмехнулась (о, тогда она была вполне симпатичной девчушкой) и повернулась, краем глаза заметив, что парень приподнялся, провожая взглядом. Как оказалось в одном доме с ней, проживал его закадычный друг, Сашка - известный на весь подъезд забияка и бабник.

Неделя пролетела как миг - он встречал ее у подъезда, сжимая в руках нехитрый букетик полевых цветов. Они гуляли в парке, кормили голубей остатками булки, ели тающее в руках мороженое, смеялись над собой в комнате смеха, катались на качелях, под недовольное ворчание бабушек, прогуливающихся с внуками, и много, много всего...

Они могли целый день напролет находиться вдвоем, и им никогда не было скучно. И как только солнце уходило прочь, покидало голубое небо, они вспоминали о том, что пора по домам.

Иногда, он провожал ее до самой квартиры, и Надя, убедившись, что бабушка спит, обложившись огромными пуховыми подушками, тихонько, чтобы не слышали любопытные соседи, звала его в гости. Они сидели на старой, продавленной кровати, забравшись с ногами, и просто смотрели друг на друга - это было похоже на чудо. Сергей рассказывал о том, как окончил институт, о своих планах на будущий год - ничего особенного, устроиться на работу, и быть может (при этом он многозначительно поглядывал на нее, а его лицо становилось необычайно серьезным) немного остепениться, завести семью...

Они включали старенький, разбитый кассетный магнитофон, и нестареющая примадонна тихонько вещала из него своим прокуренным голосом, напевая под нехитрый мотив о том, что много всякого сокрыто в небольшом, и вместе с тем огромном слове "любовь".

С каждым разом, эти ночные посиделки становились все длиннее. Однажды он остался на ночь - как ни странно, это оказалось совсем не больно, но правда и не настолько приятно, как рассказывалось в книгах про любовь. Просто одним не самым ранним утром она проснулась, выскользнула из постели, и на цыпочках просеменила в прихожую - в овальном зеркале отразилась все та же Наденька, и только по ставшему серьезным взгляду можно было предположить, что симпатичная, кареглазая девчонка, с распущенными волосами, стала женщиной.

Первый день в новом для нее качестве, был таким же, как и все остальные - казался точной копией предыдущих. Они снова гуляли допоздна, и каждый раз, когда их взгляды встречались - отчего-то по-детски смущались.

Следующая ночь принесла нечто новое - она не стонала, но, прикусив губу, ощутила, как внизу живота рождается какое-то смутное чувство - тянущая и приятная боль-нега, это было необычно, и тогда она по-новому взглянула на себя со стороны - увидела распластанную девушку, и мужчину, который, закатив глаза, шумно дышал сверху, приближаясь к оргазму. Как ни странно, именно это заставило ее изогнуться и забиться в сладких судорогах - подобного она не испытывала никогда - ни до ни после этой ночи.

Ближе к утру, Сергей выскользнул из комнаты, а она осталась лежать на кровати, заново переживая все ощущения, запоминая, вслушиваясь в свое тело, до тех пор, пока не щелкнул замок двери - ее мужчина отправился домой, досыпать остаток ночи, втайне надеясь, что мама не заметит долгого отсутствия сына. После этого она забралась под душ, и ревела, сама не зная отчего

Лето казалось вечным, а ночи, наоборот - пролетали как миг. Бабушка лишь усмехалась, делая вид, что не замечает, как рано-рано, чуть свет, осторожно, замирая от каждого шороха, выбирается из комнаты внучки, ночной гость.

А потом - потом вернулась родители, Наде нужно было готовиться к поступлению в институт, и уже в середине октября, когда в маленьком карманном календарике, не оказалось даты, которую можно было бы обвести кружком, жизнь встала на дыбы - закрутила, завертела, и первой вестницей грядущих перемен стала хлесткая пощечина матери, которая ознаменовала начало супружеской жизни.

Матери с самого начала не понравился будущий зять - увидев, кого привела дочь, она схватилась за голову! В ее представлении, избранник Надежды должен был быть крепко стоящим на ногах, основательным, представительным, а не какая-нибудь шантрапа, вроде непонятно откуда появившегося Сергея. Деваться было некуда - Мария Сергеевна, мать Нади, попыталась выдержать хорошую мину при плохой игре, но видит бог - зятек пришелся ей не по нутру, совсем не по нутру. И в дальнейшем, она даже не скрывала своего отношения, к новому родственнику...

Свадьбу сыграли дома - небольшую, на полсотни внезапно возникших ниоткуда близких и не очень родичей. После загса, молодые, как и положено, съездили на природу, возложили цветы на памятник - невзрачный постамент с огромной, пышногрудой бабищей, изображающей мать-героиню, поколесили по городу, распугивая сонных горожан разноголосицей автомобильных гудков. Потом было благословение под суровыми ликами закопченных икон, шумное застолье, с многоголовой, многорукой, пьяной, орущей и жрущей толпой, что на потеху себе кричала "Горько!", даже не догадываясь о том, что молодые с тоской поджидали окончания веселья, чтобы остаться наедине и привести, наконец, в порядок мысли, что с самого утра разлетелись как мухи, встревоженные навалившейся суматохой празднества.

На следующий день, она проснулась уже женой.

Марина - мать Сергея (с самого начала она попросила называть ее именно так) приняла невестку с прохладцей. Поначалу они жили втроем, и свекровь лишь изредка показывалась из своей комнаты, словно опасалась даже ненароком встретиться с девушкой, которая сделала все, чтобы отобрать единственного сына. Чуть позже, она подыскала себе квартиру, и в дальнейшем проживала отдельно, предпочтя снимать жилье вместо того, чтобы нарушать семейную идиллию своим недовольным видом. И уже там, отдельно от молодых, сумела найти свое счастье, непонятно откуда откопала убеленного сединами немца, с которым и проживала в последнее время, укатив в дальнее зарубежье, лишь изредка напоминая о себе лаконичными письмами с вложенными фото, на которых выглядела, свежей и вполне довольной собой.

Первое время Надежда с непритворным изумлением обретала равновесие, даже не пытаясь сообразить, что с ней происходит. Ее словно вырвали из привычной круговерти дней, погрузили в какое-то сонное царство. С институтом пришлось повременить - подписывая в деканате заявление на академический отпуск, она даже не подозревала, что с учебой будет покончено.

Сергей, как ни странно, отнесся к происходящему вполне равнодушно - заявил, что готов взять на себя все заботы о материальном обеспечении молодой семьи. И действительно, первое время он сутками пропадал на работе (выполняя обязанности торгового представителя на небольшой, оптовой компании, занимающейся реализацией пива и безалкогольных напитков), и исправно, дважды в месяц приносил пачку новых, хрустящих банкнот.

Все пошло не так, с того самого вечера, когда Надежда вышла из ванной, сдерживая слезы, спотыкаясь, ощупывая стены. Сергей бросился к ней, и сразу понял все, увидев ее бледное лицо, и капли крови на ночнушке. Полтора месяца надежд (ее надежд) оказались прожитыми напрасно.

Почему-то Надежде показалось, что она заметила искорки облегчения в глазах мужа. Он без слов уложил ее в постель, вызвал врача, и бестолково суетился вокруг, вызывая непонятное раздражение.

Некоторое время они привыкали к тому, что можно не думать о предстоящих хлопотах, Сергей по инерции чуть свет вскакивал с постели, суетливо завтракал, пил обжигаясь, чай, набрасывал выглаженную заботливой женушкой рубашку, и опрометью, то и дело посматривая на часы, мчался в гараж - заводить старенький "Москвич". Надежда убирала по дому, все чаще и чаще задумываясь над тем, что неплохо было бы вернуться в старые стены института, завести новых друзей и подруг (старые как-то враз разбежались, затерялись, пропали сразу же после ее замужества), а не сидеть без дела, скучая в четырех стенах.

Вот только пребывание дома затягивало. Надежда все чаще и чаще стала ловить себя на том, что, просыпаясь утром, ей меньше всего хочется выбираться из-под теплого одеяла. Сергей вставал рано, и она сладко потягиваясь, досыпала сама, чтобы, проснувшись, некоторое время валяться в постели - с каждым разом все дольше и дольше. Выбравшись, наконец, из теплых объятий пухового одеяла, она словно тень бродила по дому, напоминая самой себе, что неплохо было бы помыть посуду, и постирать мужнины вещи (одним из требований фирмы, где работал Сергей, было непременно свежая рубашка).

Полтора года пролетели как один день - нудный, однообразный, унылый. Неожиданно для себя, Надежда заметила, что стала прибавлять в весе. Возможно, тому виной было ее пребывание дома, а может быть, материны гены давали знать о себе, как бы то ни было, ее бедра заметно округлились, грудь стала тяжелее, а на талии появились продольные валики жира.

Это испугало ее.

Сергей поначалу не замечал перемен - он как заведенный мотался на кашляющем, чихающем "Космиче" - так иногда в шутку называла Надежда старую машину, возвращаясь под вечер, чтобы наспех поужинать, покупаться и нырнуть в постель. Просто однажды, когда они мылись вдвоем (тогда ванна еще не казалась такой тесной), он бросил недоуменный взгляд на ее тело. Он не нахмурился, и ничем не показал своего удивления - просто потом, ближе к вечеру, когда Надежда стала клевать носом возле телевизора, она краем глаза заметила, что Сергей как-то странно поглядывает на нее. Быстрый взгляд - она ощущала его, словно щупальца насекомого - еле касаясь, словно не веря самому себе. Он пытался сообразить - что не так с супругой. Много позже, когда эти изменения стали бросаться в глаза, и Надежда отчаялась исправить положение бесконечными диетами, упражнениями и чудо-средствами для похудения, это оказалось началом конца.

Он начал отдаляться от нее - это Надежда поняла сразу, едва заметив перемены в его поведении. Сергей стал более замкнутым - если раньше он готов был часами разговаривать ни о чем, то теперь, каждое слово приходилось из него буквально вытаскивать клещами. Супруг все чаще норовил уединиться - то он возился в гараже, ковыряясь во внутренностях автомобиля, то мог завалиться на диван с томиком Степана Королева, погружаясь в бесконечные миры, порождения беспокойной фантазии безумного писателя-мистика.

Это сначала озадачило ее - Надежда оказалась совершенно не готовой к такому повороту дел. Если раньше она видела интерес в глазах Сергей, то теперь этот интерес пропал, сменился осознанием того, что они отныне муж и жена, и как там говорится в традиционной скороговорке: "В боли и в радости, в счастье и в горе..." - вдвоем и навсегда, как два кусочка головоломки, что сложились невзначай, и теперь навеки обречены, быть вместе.

С каждым днем становилось все хуже - в один прекрасный день, стоя у зеркала, Надежда обнаружила толстеющую тетку, с крашеными волосами и неряшливым макияжем - жалкая пародия на нее саму, прежнюю.

Проклятый вес начал создавать проблемы. Они множились, становясь, все непреодолимей. Все началось с одежды - она перестала влезать в любимые джинсы, короткая юбка с трудом застегивалась на талии, обнажая потолстевшие, некрасивые бедра, что торчали из-под нее розовыми окороками. Блузки отказывались надеваться, свитера растягивались, словно подчеркивая ее полноту. Со временем пришлось отказаться от каблуков - с таким весом становилось все труднее удерживать равновесие, и тупая боль в ногах оказалась веской причиной, чтобы перейти на уродливые босоножки с длинной, плоской подошвой.

Сергей отказывался верить своим глазам - прямо на глазах рушились все надежды на счастье. Куда-то подевалась милая, радующая своей непосредственностью девчонка, и ниоткуда взялась толстеющая тетка, что цепко вцепилась в него, по-видимому, не собираясь отпускать от себя ни на шаг. Надежда и сама стала замечать, что все больше и больше думает о том, как проводит время вне дома, ее суженый. Казалось бы, не было никаких причин предполагать дурное, но Надежда каждый раз представляла себе, как Сергей провожает взглядом проходящих мимо малолеток, вышагивающих на высоких платформах, в дурацких мини-юбках, выставив напоказ худые кривые ноги - идеал красоты для всякого себя уважающего кобеля.

Днями она словно сомнамбула бродила по дому, воображая разную чушь, и ближе к вечеру, когда за воротами раздавалось ворчание "Москвича", бросалась навстречу, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Она повисала на муже, обнимая, целуя - вот же я, твоя верная жена, ну посмотри на меня, обними, улыбнись, или хотя бы сделай вид, что улыбаешься, не отворачивайся и не хмурь лицо - неужели я не заслужила хоть немного счастья?

И даже его поцелуи - они были похожи на подачку, которую бросают нищенке, чтобы она не стояла рядом, не портила настроение жалобным взглядом. Проходя в залу, он вскользь касался губами ее лица, чтобы уткнуться в телевизор, сопереживая пустяковым проблемам участников бесконечных ток-шоу.

Он больше не любит ее так, как раньше!!!

Возможно, это стало одной из причин того, что хрупкий карточный домик семейного счастья начал рассыпаться на глазах. Вначале не заладилось у Сергея на работе. Она не знала, что произошло, но однажды муж вернулся раньше обычного, что-то, неразборчиво буркнув вместо приветствия, и молча завалился на диван. Он переживал - Надежда увидела, как нервный тик перекосил лицо мужа. Он уставился в телевизор, но было заметно, что происходящее на экране совсем не интересует его. На все вопросы, Сергей отделывался ничего не значащими междометиями, явно давая понять, чтобы она оставила его в покое. На следующее утро, он остался дома, и уже тогда, Надя сумела сообразить, что у него проблемы.

Вернее у них обоих.

Последующие два года, стали похожи на одну сплошную ссору. Сергей срывался из-за каждого пустяка, и с каждым разом в его глазах вскипали брызги ненависти к самому себе. Время от времени ему удавалось найти более-менее приличный заработок, но все это оказывалось либо разовая подработка, либо новая работа по каким-либо причинам не устраивала мужа, и он, не задумываясь о последствиях, искал только повод, чтобы вновь погрузиться в мягкие чресла дивана.

Надежда заметила, что Сергей все чаще и чаще начал находить утешение в спиртном. Если раньше они вполне могли позволить себе парочку бутылок пива по выходным, то теперь, обычные пол-литра сменились двумя. Сергей притаскивал из магазина пива в пластиковой упаковке, и не вставал из-за стола до тех пор, пока в бутыли оставалась хоть капля. Потом он покачивался, упершись одной рукой в стену, над унитазом, другой пытаясь нащупать пряжку ремня.

После той страшной новогодней ночи, он еще больше замкнулся в себе. Первой, кого увидел Сергей, едва разомкнув глаза в больничной палате, была она - верная супруга. Заметив ее, Сергей скривился, как будто ожидал увидеть кого-то другого.

(Словно после сказочных, чистых грез его окунули в грязь повседневности!)

И даже когда Сергей учился ходить, неловко переставляя костыли, и она бросалась к нему, пытаясь поддержать, - он раздраженно отмахивался, словно нарочно стуча резиновыми набойками. Надежда, чувствуя неловкость, старалась не досаждать ему, но не могла удержаться, чтобы не помочь, каждый раз, когда закованные в гипс ноги мужа, опасно задирались, и его спина как-то вмиг становилась напряженной - еще секунду и он грохнется, разбросав костыли! - но нет, в последний момент, он чудом ухитрялся удержать равновесие, и только тихий стон, пропущенный сквозь стиснутые зубы, был главным свидетелем того, что этому парню действительно худо, черт возьми!!!

Гипс и костыли стали поводом - позже Сергей нашел новое удовольствие в том, чтобы беззаботно проводить время, отрешившись от проблем, что досаждают иногда, после трех ночи, когда ночи без сна - единственное, что сдерживает радость, а в покосившейся тумбочке, день за днем тает пачка банкнот, скрепленных металлической прищепкой.

Это было прошлой зимой - с тех пор утекло много слез. Весь последующий год стал похож на затяжной осенний дождь - такой же монотонный, тоскливый и серый. Они жили этим дождем, и осень подмочила сердца.

Оставаясь одна, Надя подолгу думала о том, что ожидает их. Будущее казалось расплывчатым, словно она пыталась выглянуть в окно, затянутое паутиной - свет с трудом пробивался сквозь мохнатые волокна, а снаружи барабанит осенний дождь, и если провести по стеклу пальцем - он прочертит линии, из которых возможно сложится судьба.

Будущее казалось диковинным блюдом под соусом из слез.

Ее слез...

Вот и теперь она плакала, закрыв глаза руками. Надя стояла перед зеркалом, чувствуя, как осень проникает в душу, заполняя ее ноющей болью. Каждая слезинка оставляла неровный путь не только на щеке, но и в душе, полосуя ее, рассекая на части...

- Надя, Наденька! Что случилось?

Сергей подбежал к ней и обнял сзади, лаская, целуя в шею, пытаясь успокоить. Это было так непохоже на него!

- Что с тобой?

Она замотала головой, не в силах сказать хоть слово, и повернулась к мужу, пряча лицо, прижимаясь к пока еще любимому и родному человеку.

- Сер... Сереженька, все в порядке....

Сергей с сомнением посмотрел на супругу:

- Надь, ну успокойся. Все хорошо. Идем...

Следующие полчаса они провели в молчании на кухне. Сергей, как ни в чем не бывало пил чай, и одновременно читал газету. Заплаканная Надя, тайком вытирала глаза, и, пошмыгивая носом мыла посуду.

(Ну вот и все детка. Порыдали и хватит...)

По своему опыту она знала, что не стоит злить мужа.

Сергей с шумом допил горячий чай (и как он только пьет такой кипяток?), и отставил чашку.

- Надь, если что, я на улице. Пойду, посмотрю, что там на дворе.

Надя безразлично кивнула, продолжая вытирать и без того сухие тарелки...


3. Осенний поцелуй


Сергей вышел во двор, по хозяйски расставив ноги. Некоторое время постоял, вдыхая чистый воздух. Затем крякнул, и не спеша, обошел вокруг дома - последний стоял незыблемо, наполняя уверенностью, словно обещая достаток и уют. Малина за домом разрослась, превратив участок в непроходимые, колючие джунгли, перекрыв проход к старой, ржавой голубятне, так и стоявшей немым, покосившимся укором.

Жданов прошелся по огороду - засохший бурьян, старая, изъеденная садовыми вредителями черешня, останки деревянного сарая.

Летняя кухня, впрочем, была на месте. Сергей скинул крючок, и потянул дверцу. В нос ударил запах кислого теста, старой выпечки. Запах детства...

Он стоял, вдыхая сырость, переживая нахлынувшие воспоминания, неожиданно оказавшиеся такими близкими, нужными...

Летнее солнце освещает кухню, врывается в утро, наполняя сердце радостью. Впереди еще два месяца каникул - это очень много, кажется целая жизнь.

Бабушка жарит картошку на сале, ты вертишься рядом, вдыхая фантастический запах, глотая слюну. На улице уже застелен старенькой клеенкой стол. Расставлены тарелки и вилки, салат порезан.

Они садятся за стол, дедушка чинно разливает по стаканам молоко, отрезав кончик бумажного треугольного пакета.

Невероятно вкусно!

Вы обедаете втроем, под звуки поющих птиц, и впереди еще множество приятных теплых деньков.

Эти сладкие воспоминания - дни и ночи давно ушедшего детства.

Сергей вздохнул и вышел из кухни, шагнул из теплого лета в сумрачную осень...

Усадьба была небольшой - если верить документам два десятка соток, на которых уместились и дом, и маленький фруктовый сад, от которого впрочем, мало что осталось, и воистину непроходимые заросли малины - сейчас они были похожи на огромные мотки ржавой колючей проволоки, которую кто-то неряшливо скрутил в некоторое подобие бухт, затем, очевидно разочаровавшись, оставил, так как есть - капли вчерашнего дождя стекали с пожелтевших стеблей, что так и норовили выскочить за запретную черту ограничивающей малинник грязновато-серой тесьмы, натянутой на покосившиеся железные колья.

От дома, мимо малинника вела мощеная плиткой тропинка. Сами плиты глядели в разные стороны - Сергей дал себе слово перемостить разбегающуюся тропинку, чтобы не пришлось спотыкаться, например, спасаясь от дождя. Он пошел по ней, как в детстве, не поднимая глаз - наступая на серые квадраты. Шаг, еще один...

Он уткнулся в старый покосившийся сарай. Три дверцы - одна бывший туалет, во второй некое подобие душа, и третья крайняя - в ней томился разный хлам, начиная от проржавевшей велосипедной рамы и заканчивая рулоном растрескавшегося рубероида. Не говоря уже про останки сетки-рабицы, полусгнивший брус, и прочее, что имеет свойство собираться внутри каждого себя уважающего сарая.

Сергей развернулся - дом стоял насупившись. Словно старик, который вечно что-то бубнит под нос.

Теперь летняя кухня оказалась справа. Слева шумел осенний ветер, путаясь в останках деревьев. Дорожка уходила из-под ног, протянувшись к самому дому, словно приглашая сделать первый шаг. Желтая листва укрыла землю поминальным саваном, и сырость вчерашнего дождя была прекрасным дополнением к этой незамысловатой картине осени.

Сергей потянул носом - где-то жгли осенние листья, и запах дыма придал особый оттенок мыслям и воспоминания, насытил их осенью, погрузил в нее. И в этот миг, что-то неуловимо изменилось. Неяркое осеннее солнце спряталось за тучами, и в глазах потемнело. Черная громада дома притягивала взгляд. Дом словно приближался, становился больше. Он надвигался всей своей каменной тушей, опасно поблескивая зрачками окон, хмурясь трещинами стен, потемневший шифер вздыбился - дом недовольно ворчал, плюясь крошками штукатурки и мела, подрагивая от гнева.

(Убирайтесь отсюда, покуда не поздно!!!)

Сергей отступил. На миг ему стало страшно, но затем страх ушел, сменился злостью.

- Черта с два! - процедил он, и смерил дом упрямым взглядом.

И дом сдался, отступил, признавая право хозяина находиться здесь столько, сколько тот посчитает нужным. Сергей сделал шаг навстречу. Потом еще. Он шел навстречу дому, замирая от собственной смелости, не глядя под ноги, приближаясь к дому, и дом пятился, съеживаясь, становясь все тем же недовольным стариком, что ворчит иногда, пытаясь привлечь внимание окружающих.

И когда он подошел достаточно близко, дом заговорил:

- Я старый дом, и если ты решил обрести здесь покой, что ж - твое право. Вот только то, что в тебе, парень, вряд ли поможет тебе в этом...

Сергей ухмыльнулся. На самом деле дома не умеют говорить, и все что при желании можно было бы выдать за голос, всего лишь его мысли. Это его вотчина, и здесь ему будет хорошо. Ну а если, кому-то это может прийтись не по душе - на этот случай у Сергея найдется пара дельных мыслей.

Он подошел к дому, и прижался к нему, чувствуя ладонями приятную шероховатость. Дом шептал о том, что все будет в порядке.

(Это просто маленькая проверка, дружище, и ты оказался именно тем сукиным сыном, что способен удержать вожжи в руках, не дать этому дому рассыпаться грудой бесполезного кирпича, не то, что твоя вторая половинка. Кстати, неплохо было бы пойти, взглянуть, как поживает любимая женушка, как считаешь, парень?)

Сергей неохотно оторвался от стены, и пошел к крыльцу, что-то насвистывая под нос...

В доме, его супруга оттерла пот с лица, и с новой силой принялась тереть дверь, пытаясь уничтожить пыль и грязь запустения. Она решила начать с прихожей, затем заняться лестницей. Сначала Надя как заведенная перебирала вещи, сложенные в углу прихожей, большой неопрятной кучей. Сергей решил, что супруга со своим женским чутьем сможет найти применение старым ненужным тряпкам, которые выкинуть вроде бы и нужно, но жалко. Надежда зарылась в кучу с головой, вдыхая пыль, пытаясь найти хоть что-нибудь, что можно было бы использовать в дальнейшем. Потратив пол часа, Надя с сожалением поняла, что придется, пожалуй, выбросить все старье. В конце концов, в этом доме и так было с головой всякой всячины, место которой на свалке.

Она принялась складывать тряпье в огромный картонный ящик, загодя припасенный Сергеем. Потрескавшиеся босоножки, тупоносые, теперь уже не модные туфли мужа, зонтик с торчащими спицами, какие-то ржавые детали непонятного назначения - все это удобно уместилось ящике, в ожидании своей участи.

Так, теперь вынести ящик на улицу, и приняться за пыль, которая осела на поверхностях комнаты ровным мохнатым слоем.

Вытирая пыль, точнее размазывая грязь по крашеной штукатурке, Надя усердно сопела, запоздало, пожалев о том, что вообще взялась за этот черный неблагодарный труд.

Пол под ногами скрипел, в такт движениям руки. Надежда прошлась веником, сметая с углов паутину, затем с трудом, встав на цыпочки, вытерла подоконник влажной тряпкой.

- Сколько же здесь грязи, мама дорогая...

Надежда подмела пол, и с удовлетворением посмотрела на результаты своих трудов. Комната не блестела чистотой, но уже не казалось такой грязной.

Пол в очередной раз противно скрипнул. Надежда посмотрела под ноги, и увидела, что стоит как раз в центре прямоугольника, очерченного тонкими щелями. Крышка бывшего погреба. Надежда вздрогнула, представив, как старые, трухлявые доски не выдерживают, и с противным треском проламываются под ее весом, и она, загребая руками, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, летит со страшным криком вниз, в пыльную темноту, где во мгле затаились страшные существа с огромными зубами, алчно потирающие когтистые лапы, в предвкушении трапезы...

(Ух, какая сочная, жирная добыча...)

Надя поспешно сошла с крышки погреба, и опасливо коснулась ногой крашеных досок - крышка не шелохнулась, будучи намертво прибитой, неизвестно к чему.

Надежда встала на колени и прижалась ухом к холодному, неровному полу. Из-под крышки дохнуло сыростью и холодом.

(Что ты хочешь услышать, дуреха? Плотоядные причмокивания неизвестных существ, или утробный смех демонов, что живут в темном, заброшенном подвале?)

Надежда хмыкнула и прислушалась к тишине.

Что-то тихонько скрипнуло, там, под крышкой, словно возрождаясь к жизни.

(Я иду к тебе, лапочка...)

Надежда вскочила, и замерла, слушая, как бьется сердце, разгоняя адреналин.

(Просто послышалось... Ты, глупая толстая дуреха - это доски скрипят под ногами, и если ты не перестанешь поглощать тонны пищи, они просто начнут ломаться под твоим огромным весом. Вот так-то толстушка...)

- Вот так - в слух сказала Надежда, пытаясь убедить саму себя в том, что под крышкой погреба просто несколько кубических метров темноты, пыли, грязи и...

(а еще там существа, которые ждут, не дождутся, пока ты - полненькая, аппетитная сучка не сунешься к ним, прямо в лапы...)

и тишины, в которой нет никого, кроме твоих глупых, непонятных страхов, моя дорогая.

- Вот так, - повторила она и топнула ногой по старой крышке, словно пытаясь раздавить, уничтожить неведомых тварей, которые пытаются напугать ее...

- И еще раз... - насмешливо процедил Сергей, появляясь в проходе.

Надежда ойкнула от неожиданности, и покраснела - муж застал ее врасплох, когда она сражалась с придуманными существами, забыв про свои обязанности примерной хозяйки.

- Разбираешь вещи? - Надю всегда раздражала эта дурацкая привычка мужа комментировать очевидное.

- Нет, Сережа, танцую вальс...

Надя выровнялась, картинно сложив руки на груди. Сергей подошел к ней и схватил в объятия.

- Мадам, разрешите вас пригласить...

Надя охнула, когда сильные руки мужа приподняли ее и закружили по прихожей (пока еще он может выдержать твой вес, но детка, не питай на этот счет никаких иллюзий, договорились?). Сергей прижал ее к себе, словно пытаясь прочувствовать заранее всю любовь и нежность, которые были отмеряны, им двоим.

- Пусти, дурачок...

Они стояли на треклятой крышке погреба, и целовались, словно время пошло вспять, и вернулись те ночи, когда сладкую дрему разгоняли ритмичный скрип кровати и жаркие стоны страсти.

Надя обмякла в объятиях мужа, отдалась его сильным рукам.

Сергей отпустил ее и неожиданно для самого себя, хриплым от волнения голосом произнес всего три слова.

- Я тебя люблю...

Где-то за окном пошел мелкий грибной дождик, время застыло в хмуром приветствии. Этот день навсегда остался в памяти Нади, осенним поцелуем, небольшим, но приятным воспоминанием, маленьким кусочком счастья.

Первый день в новом, так недавно желанном, а теперь опостылевшем, доме, который вдруг стал чужим и неуютным.

Первый день ноября...

А потом он неохотно оторвался от нее, словно не понимая, что на него вдруг нашло. Надежда осталась стоять в сырой прихожей, слушая, как барабанит дождь. Сергей, шаркая, поднялся по лестнице, вспомнив о чем-то своем, и она проводила взглядом его сгорбленную фигуру. Как у старика.

Затем она спустилась вниз, в ванную. Встала на небольшие напольные весы, и обречено вздохнула. Измерительный диск метнулся в сторону, отсчитывая килограммы. Красная стрелка на корпусе показала вес. Чертов вес.

(Семьдесят четыре...)

Она почти догнала Сергея. Уже сейчас, занимаясь с ней любовью, муж предпочитал находиться сверху, нависая над ней, натужно сопя от осознания важности своего участия в этом некогда привлекательном, а теперь ставшем традиционным, процессе.

(Ты немного тяжеловата, детка. Давай сегодня я побуду сверху...)

То ли еще будет.

За прошедший месяц она набрала полкило. Если так пойдет и дальше, она будет прибавлять в весе по шесть килограмм в год. Восемьдесят килограмм через год.

- И это еще не предел, дюймовочка - неожиданно для самой себя, вслух произнесла она.

Почему-то после этих слов стало смешно. Она опустила взгляд на весы, и зашлась диким хохотом. Диск начал подрагивать, судорожный истерический смех передался чувствительному механизму, равнодушно показывающему будущее.

(Прекрати! Это истерика. Глупая ненужная истерика. Остановись, не то раздуешься как воздушный шарик и лопнешь от смеха, ...)

Надя представила, как будет передвигаться, неловко передвигая огромные, налитые ноги и закусила губу, пытаясь задавить смех.

(Совсем не предел...)

Она ногой задвинула весы под ванну, и подошла к умывальнику. Открыла кран, и тупо уставилась на слабую струйку, нехотя вытекающую из старого, покрытого окисью медного крана. Водопровод давно забился, - нужно будет попросить Сергея заменить старые трубы...

Набрала пригоршню воды и умылась, пытаясь успокоиться.

Рядом с умывальником, на простом гвоздике, вбитом в стену, висело полотенце. Надежда зарылась лицом, вдыхая чужой аромат старого дома. Ей здесь не нравилось. С самого первого дня дом давил на нее своей громадой. Он словно чувствовал ее неприязнь, и отвечал тем же.

(Ты здесь чужая, убирайся отсюда...)

Все эти дни она бродила по огромным комнатам, пытаясь привыкнуть к новому жилищу. Холодные комнаты отталкивали своей нежилой атмосферой.

(Убирайся пока не поздно, толстуха!)

В отличие от нее, Сергей чувствовал себя прекрасно, он словно молодел на глазах, в мыслях возвращаясь в годы своего детства. Надя вздохнула в последний раз и вышла из ванной. У нее еще было много работы...

Наверху Сергей присел на корточки перед буфетом и водил ладонью по задней стенке, словно пытаясь найти что-то.

(Внимательней будь, дружок!)

Может быть, стоит посмотреть в горке? - память иногда подводит, затеняя картинки прошлого, меняет местами, тасует в произвольном порядке.

Сергей распахнул дверки деревянного основания горки и прошелся пальцами по внутренней поверхности. Опустился ниже, прощупал дно основания. Нет, не то...

Вернулся к буфету и уставился на него задумчивым взглядом. Давай, старик, колись.

Он открыл скрипучие дверки, память виновато молчала, не пытаясь даже помочь в этом нелегком, но так необходимом поиске.

Где-то здесь...

(Или он все придумал, окончательно запутавшись в прошлых воспоминаниях о далеком, давно ушедшем детстве. Все может быть...)

Каждый раз, пытаясь покопаться в прошлом, Сергей ощущал, как погружается в странную темноту. Она накрывала воспоминания, словно черная простынь - в ней терялись солнечные деньки, которым не было числа, и все, что от них осталось теперь, лишь смутные сожаления да беспричинная печаль по чему-то непостижимо далекому и родному...

Пальцы зацепились за какую-то неровность.

(Есть!)

Сергей потянул ногтями тонкую металлическую пластинку. Небольшая коробочка, неизвестно кем и для чего вделанная в толстую дубовую стенку провернулась вдоль оси, неохотно расставаясь с тайной. Сергей подставил руку, и в ладонь упал стеклянный пузырек с белыми горошинами, все эти годы хранящийся в старом, потрескавшемся буфете, в ожидании хозяина.

Он встряхнул пузырек, заворожено слушая тихий звук горошин в стеклянном пузырьке. Этот звук заставил вздрогнуть самые потаенные струны в его душе, расшевелил память, вернул далеко назад, в детство...


4. Белый Блум


Сережка Жданов не любил похороны. Не только из-за боли, которую чувствуешь, когда уходят близкие и родные тебе люди. Сережка боялся смерти. Точнее не самой смерти, а той неизвестности, что была за ней. И еще он боялся, что однажды ему придется вот так же лежать в гробу, скрестив руки на груди. Сережка не знал, что испытывают люди, собирающиеся, чтобы закопать гроб в землю, а потом есть борщ и пить водку в грязной заводской столовой, и по правде говоря, это его не интересовало совсем. Вся эта суета вызывала только отчаянное желание завыть, и убраться подальше ...

В одном Сережка был уверен на все сто - он точно знал, когда закончилось его детство. Каждый раз, перебирая старые обломки воспоминаний, вороша грязное белье прошедших дней, он снова и снова убеждался в том, что розовые стекла детских грез, рассыпались в разноцветный прах именно после разговора с дедушкой. Стоя рядом с мамой, сжимая ее холодную ладонь, Сережка глотал слезы, не решаясь подойти ближе, чтобы выполнить то, что пообещал когда-то.

Сережка с тоской оглянулся. Неподалеку, за оградкой, два мужика похмелялись после вчерашнего. На столике расстелили намокшую газету, на которой теперь красовалась початая бутылка водки, два граненых стакана, кусок серого хлеба и несколько яиц, сваренных вкрутую. Поймав взгляд Сережки, один из них подмигнул, и опрокинул в рот содержимое стакана. Довольно выдохнул, схватил яйцо, и принялся чистить. Сережка испуганно отвернулся и засунул руку в карман, убеждаясь, что флакончик на месте. Пора...

Родственники, провожающие покойного в последний путь, нехотя расступились. Сережка нервно сглотнул и отпустил спасительную ладошку мамы. Ноги онемели и отказывались идти.

(Ну, давай, сделай это, не маленький ведь...)

Сережка сделал шаг, потом еще один, и еще...

Дед лежал в гробу в своем парадном пиджаке. Щеки запали, нос потемнел и смотрел куда-то в сторону. В уголках губ запеклись коричневые капли гноя. Стояла жара, и тело начало разлагаться.

(А может быть, и не придется, делать это... Как ты считаешь?)

Сережка вздрогнул, услышав в голове тихий тягучий голос. Словно кто-то набрал полный рот глины, и пытался разговаривать с ним, перемалывая во рту мягкие, вязкие шарики. Осторожно оглянувшись, он подошел к дедушке и сделал вид, что обнимает покойника. Он выполнит свое обещание...

Из всей многочисленной родни больше всех Сергей любил деда. Каждый раз, приезжая в старый дедовский дом, он словно попадал в другой мир.

- Ну что, тезка? - весело спрашивал дедушка, одной рукой доставая сигарету, другой, протягивая огромный леденец на палочке.

Сережка умиротворенно сосал леденец, слушая неторопливую речь деда, который, выпуская облака дыма, рассказывал про войну, про партизан и немцев.

С дедом можно было сидеть целую вечность на грубой деревянной скамье, кормить голубей, высыпая зерно из металлической миски, слушая благодарное воркование пернатых бестий, а то и просто прижаться щекой к мягкой кацавейке, наблюдая, как летний вечер вступает в свои права, накрывает двор прохладой сумерек.

Так уж повелось, что Сережке дед доверял больше всех. Возможно именно поэтому, однажды у них состоялся этот разговор. Сережке навсегда запомнил слова деда.

Все началось с того, что дед сидел на скамейке, подставив лицо последнему летнему солнцу. Август выдался прохладным, и по ночам Сережка старался укутаться потеплее, поджимая ноги, чтобы не мерзли. Дедушка как всегда курил (в памяти Сергея он остался веселым добродушным стариком, окутанным густым, терпким табачным дымом), наблюдая, как внук возится со старым, поломанным велосипедным звонком.

Сережка аккуратно свинтил верхнюю крышку, и сосредоточенно рассматривал ржавые внутренности звонка. Он потрогал рукоятку, приводящую в действие звонок, и с огорчением увидел, что она даже не шевельнулась. Сережка понял, что без помощи деда не обойтись. Он подошел к дедушке и протянул ржавую железку. Против ожидания дед не взял в руки звонок, а погладил внука и указал на скамью, приглашая сесть рядом. Сережка уселся, справа от деда, и принялся болтать ногами, рассматривая упрямый механизм.

Дед осторожно затушил сигарету и выбросил окурок.

- Сережа, я хочу поговорить с тобой об одной важной вещи - начал дед, глядя куда-то в сторону.

Сережка послушно отложил звонок и придвинулся поближе...

- Пообещай мне одно - строго сказал дед и посмотрел на внука. Они с дедом были закадычными приятелями настолько, насколько ими могут быть десятилетний паренек и седой как лунь старик, которому должно вскоре исполниться семьдесят четыре.

- Что, деда?

Дед вздохнул, собираясь с мыслями. То, о чем он хотел попросить внука, выходило за рамки обычного. По правде, говоря, он не был уверен, что сможет донести до Сережки свою мысль так, чтобы малыш проникся важностью миссии, которую надлежало исполнить. Но и медлить было опасно. Дед сорвал травинку и начал жевать, уставившись куда-то вдаль, в сторону соседского сада. Сережка смотрел на него преданными глазами, пытаясь не пропустить ни одного слова.

- Хочу попросить тебя об одном одолжении. Послушай внимательно. Ты молод и еще не знаешь, что такое старость. Когда жизнь прожита - каждый глоток воздуха кажется чудом, каждый новый день ты считаешь подарком свыше. Жизнь прекрасна, когда у тебя есть семья, такие внуки как ты. Я достаточно пожил на этом свете, и поэтому говорю, что так оно и есть. Когда тебе за шестьдесят, перестаешь обращать внимание на кашель и боль в спине. Привыкаешь к тому, что глаза плохо видят, зачастую показывая мир не таким, каким он есть на самом деле, а слух подводит тебя. Каждый раз, когда идешь в туалет, пропустив стаканчик домашнего кваса, думаешь только об одном - сумеешь ли выдавить из себя хоть пару капель. Тело, словно взбунтовалось, и ты удивляешься тому, что до сих пор не рассыпался, настолько оно стало чужим и непослушным. Хрупкие кости ноют всякий раз, когда стрелка барометра отходит в сторону, предвещая изменения в погоде. Все так - но за прошедший десяток лет, это становится частью тебя, все эти мелочи кажутся второстепенными. Это как музыка, которую крутят по радио. Вроде бы она есть, но с другой стороны ты не слышишь ее, когда занимаешься чем-нибудь важным. Не замечаешь ее, так же как слепоту и боль в спине. Ты живешь, и болячки становятся фоном, на который не обращаешь внимания. Жизнь настолько прекрасна, что ты готов терпеть их, только чтобы иметь возможность рано утром проснуться, и сладко потянуться в кровати, приветствуя новый день. Но всему приходит свой черед...

Сережка внимательно слушал. Впитывая слова дедушки, он чувствовал, что принимает на хранение тайну, разгадка которой придет позже. Дед продолжал говорить, словно каждое слово рождало следующее, разрывая плотину сдержанности, выплескивая наружу самое главное, самое сокровенное.

- Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? - Спросил дедушка.

Сережка нахмурился - в свои десять лет он уже знал, чего можно бояться больше всего на свете. Для него самым страшным было лечить зубы. Одно только воспоминание о блестящих никелем щипцах, разложенных в полукруглых эмалированных ванночках, заставляло содрогаться, чего уж говорить о кошмарной бормашине, когда проклятая рука врача подносила ко рту источник адской боли.

Да, было еще кое-что...

Оно!

Существо, безраздельно властвующее в его снах. Живущее где-то за дверцей шкафа. Оно приходило каждый вечер, едва лишь мама закрывала дверь спальни. Сережка накрывался одеялом с головой, зная, что это не поможет ему. Он лежал под одеялом, ожидая, когда скрипнет дверка шкафа, и существо начнет приближаться к кровати, царапая пол острыми когтями. Длинные костлявые пальцы, ухватят край одеяла, и, понемногу, начнут стягивать его. Существо в нетерпении пританцовывает на месте, что-то, тихонько напевая себе под нос. Оно жадно причмокивает, рот его наполнен глиной.

- Ох, и славно же я поужинаю! - Скорее хрипит, чем поет существо.

Сережка пытается кричать, но спазмы перехватывают крик, и он пропадает где-то в груди, так и не родившись. Он почти чувствует, как сползает одеяло, и существо касается его своими мерзкими лапами.

- Мы славно поработали и славно отдохнем - напевает существо, алчно шаря когтями под одеялом, пытаясь нащупать сочную, детскую плоть - детские косточки, они такие вкусные, сахарные...

И, когда Сережка чувствует, что от ужаса начинают шевелиться волосы, он кричит, разрывая тишину детской. Мама прибегает на крик, пытаясь утешить, успокоить сына.

- Все хорошо, Сереженька, это просто сон - дурной сон. Ложись на бочок, и закрывая глазки. Тебе просто приснился плохой сон. Спи...

Легкие мамины шаги затихают за дверью, и Сережка долго лежит в кровати, ожидая, когда серая пелена сна накроет его, и огромные птицы понесут его на мягких белых крыльях в далекую страну, где тишина и покой, где так сладостно, где прекрасные мгновения короткого счастья может нарушить лишь тонкий, противный скрип дверцы шкафа.

Оно словно паразит присосалось к его снам, но наступало утро, и новый день начисто стирал ночные страхи. Существо, нехотя возвращалось в шкаф, чтобы там, ворча, ожидать наступления ночи, чтобы вступить в свои права. Это было, кстати, одной из причин, почему Сережка любил гостить у деда - существо оставалось дома, терпеливо поджидая в шкафу...

- Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? - повторил дедушка.

- Нет - прошептал Сережка, прижимаясь к деду.

Дедушка обнял внука. Они сидели вдвоем на скамейке, наблюдая, как уходит день. Один из последних дней лета, день в который закончилось беззаботное Сережкино детство.

- Больше всего на свете, я боюсь за вас. За вас всех. Я не боюсь смерти. Разве что чуть-чуть, совсем немного - дед развел пальцы, показывая, насколько он боится смерти. Полтора сантиметра - вот насколько. Сережка вздрогнул - он почему-то вспомнил, как хоронили Алого - старого пса, который когда-то жил у стариков, и умер от старости. Последний день своей жизни Алый лежал на полу, и смотрел куда-то невидящими глазами, словно пытаясь увидеть что-то очень важное для себя. Утром, когда Сережка прибежал проведать друга, Алый уже остыл. Дед вырыл в саду яму, в которую положили мертвого пса. Сережка запомнил мутные глаза, и мух, что роились над собакой, пока дедушка не забросал яму землей.

- Я не боюсь умереть. Рано или поздно это произойдет с каждым из нас. Без смерти нет жизни, так же, как без тьмы нет света. Этот мир устроен так, и не нам решать, сколько мы проживем.

Сережка поежился. По правде, говоря, разговор начал ему нравиться все меньше и меньше. Дед закашлялся и достал из помятой пачки последнюю сигарету. Повертев ее и так и сяк, он осторожно выпотрошил кончик, и скрутил тонкую бумагу пальцами, не давая просыпаться табаку. Завершив ритуал, дедушка достал коробку спичек. Вытащив спичку, дед поставил ее вертикально, держа большим пальцем сверху. Указательным пальцем он надавил на спичку, которая, крутнувшись между пальцами, зажглась, и осталась в руке деда. Сережка с восхищением смотрел на фокус. Подобного чуда он еще не видел. Зажечь спичку одной рукой - на такое был способен только его дед! Не обращая внимания на восторг внука (или сделав вид, что не обращает) дедушка прикурил, и стал пускать в небо огромные кольца.

- Рано или поздно - дед закашлялся и выбросил сигарету - костлявая дотянется до меня своими лапами. Но дело не в этом. То есть не только в этом. Есть еще кое-что - то, что ты должен знать.

Сережка с тоской посмотрел на дедушку, не понимая, чего хочет от него старик.

- Давно, когда я был таким же маленьким как ты, мой отец подозвал меня к себе и попросил об одной вещи. Я помню каждое его слово. Уже тогда он чувствовал, что время подошло, и стрелки жизни показывают без пяти минут двенадцать. Тогда-то он и дал мне это...

Дедушка достал из внутреннего кармана старенького пиджака какой-то предмет, аккуратно завернутый в тряпицу. Развернув ткань, он отдал внуку небольшой стеклянный флакончик, до половины заполненный мелкими белыми горошинами, с небольшой этикеткой, на которой было написано совершенно немыслимое название.

- Что это? - Сережка встряхнул пузырек - белые горошины издали тихий печальный звук.

- Осторожно! - спохватился дедушка - ради бога, осторожно. Это сильный яд.

- Билиблумин - по слогам прочитал Сережка, чуть не сломав язык, о корявые согласные.

- Совершенно верно - похвалил дед - когда я был маленьким, я называл эти горошинки "Белый Блум".

- Белый Блум?

- Белый Блум. - тихо повторил старик.

Сережка с удовольствие покатал на языке новое слово.

- Белый Блум - повторил он, запоминая название горошин, которые издавали такой приятный звук, если их хорошенько встряхнуть.

- Это очень сильный яд - отец травил им крыс. Он растворял горошину в воде, а потом замачивал в ней ячмень. Я думаю достаточно одной горошинки, чтобы заснуть и уже никогда не проснуться. Белый Блум действует не сразу, он убивает в течение нескольких часов. А больше и не нужно.

Сережка протянул пузырек деду. Старик печально улыбнулся и покачал головой.

- Нет, тезка, теперь он твой. Я думаю, что будет лучше, если ты запрячешь его в какой-нибудь тайничок. Я не сомневаюсь, что у тебя на примете есть укромное местечко. Не хватало, чтобы бабушка увидела, чем играется ее внук...

Дед хитро подмигнул внуку. Сережка нерешительно спрятал пузырек в карман.

- Отец дал мне этот яд перед смертью и попросил о небольшой услуге. Он хотел, чтобы на похоронах, перед тем, как забьют гроб, я незаметно положил ему в рот несколько горошин Белого Блума. Я не знаю, по какой причине, но больше всего на свете, отец боялся быть похороненным заживо. Он не хотел очнуться в темном гробу, глубоко под землей. Поэтому и дал мне яд...

Сергей с ужасом посмотрел на дедушку, и встретил спокойный, безмятежный взгляд. Дед улыбался. В его голубых глазах вспыхивали и тухли искорки, отблески заходящего летнего солнца в обычный летний день.

- Это осталось между нами. Тайна, которую знали только я и он. Эти несколько горошин связали нас крепкой нитью. Сильнее чем родственные узы. Сильнее чем любовь или ненависть. Каждый раз, когда отец подмигивал мне, я улыбался в ответ, не обращая внимания на удивленные глаза матери. Это было между нами. И, к сожалению осталось. Надолго, может быть навсегда. Маленький флакончик оказался сильнее жизни и сильнее смерти. Я никогда особо не ладил с отцом. У него был довольно скверный характер, но после нашего с ним разговора мы подружились. Даже нет, не подружились - сроднились. Иногда мне даже кажется, что отец прожил много больше, чем ему было отмерено, именно благодаря надежде, что когда придет время, я сделаю то, что обещал.

Сережка сидел рядом с дедом, чувствуя, как в нем рождается какое-то странное ощущение, словно он был причастен к чему-то великому, манящему, и в то же время отвратительному.

- Я до сих пор помню все до мелочей. Странно, иногда я забываю, какой нынче год на дворе, но точно помню, что в день похорон у мамы был черный платок, с золотистой бахромой. Я на всю жизнь запомнил рисунок на платке. Бывает так, что не можешь вспомнить что-то важное для себя, но память услужливо выдает всякие ничего не значащие мелочи, абсолютно не нужные. Стоял жаркий сентябрь. Гроб оставили в зале, на двух деревянных скамейках. Люди столпились вокруг, прощаясь с отцом. Я стоял рядом с бабушкой, и слышал, как она тихонько плачет. В кармане лежал пузырек с ядом. Нужно было улучить момент и незаметно вложить белую горошинку прямиком в рот. Я терпеливо ждал, пока в комнате никого не останется.

Дед тяжело вздохнул, переживая.

- Наконец, все ушли. Я на цыпочках подошел к гробу. Отец лежал на спине. Я стоял, чувствуя, как колотится сердце. Мне почему-то казалось, что если я подойду ближе, он схватит меня пожелтевшей рукой, чтобы затащить к себе в гроб. Смерть не красит человека, отец не был исключением. Острый подбородок смотрел вверх. Губы посинели и раздулись. Он был мертв. Я осторожно достал пузырек. Пора было выполнить обещание. Я наклонился над отцом, раздумывая каким образом положить яд ему в рот. Мне совершенно не хотелось прикасаться к лицу покойного. И тогда это произошло.

Сережка слушал дедушку, не веря своим ушам. Старик продолжал рассказывать кошмарные подробности своего детства, словно не замечая детский страх.

- Я много думал над тем, что произошло тогда. Скорее всего, просто из-за сильной жары тело начало разлагаться быстрее, чем мы думали, выделяя газы. А может быть, я нечаянно толкнул гроб - не знаю, но рука отца, которая лежала на груди, откинулась и упала с мертвым, деревянным стуком. По комнате пронесся тихий шепот. Сейчас-то я понимаю, что это просто газы выходили из раздувшегося тела, но тогда...

Я пообещал своему отцу, что сделаю все возможное. И обманул...

Сережка опустил голову, чувствуя, что еще немного и окончательно свихнется. Ему стало страшно, очень страшно...

Дед продолжал, не сводя с него насмешливого взгляда:

- В последний момент я испугался. Можно даже сказать - просто струсил. Но, думаю, на моем месте струсил бы любой. У меня было время выполнить свое обещание, но я стоял как вкопанный, сжимая в руках заветный флакончик. А потом было уже поздно. К дому подъехал автобус, и отца отвезли на кладбище. Последнее, что мне запомнилось в тот день - звук молотков, которыми забивали длинные гвозди в сосновую крышку гроба. И еще легкий стук, словно кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам. Я слушал, как забивают гроб, сжимая в руке бесполезный яд. Пузырек с горошинами, которым не нашлось применения. Я слушал, как отец пытается достучаться до своих могильщиков. Я слушал тихий стук, - он остался в моей памяти навсегда. Я слышал его, когда опускали гроб, слышал, когда рабочие забрасывали яму, слышал, когда люди тихонько расходились с кладбища. И я слышал его каждую ночь. Тихий стук. Словно костяшки, легонько бьют по дереву. Тук-тук. Привет...

Дедушка вздохнул. День подошел к концу. Тень старой шелковицы протянулась до скамейки, на которой сидели они. Дед и внук. Сережка вжал голову в плечи, еще не зная, что через месяц будет стоять на кладбище, сжимая мамину ладошку, и смотреть, как хоронят его дедушку.

- Я и сейчас, иногда, слышу этот стук, когда ложусь спать, и лежу без сна. Вот и все, что я хотел тебе рассказать - дед посмотрел на внука тяжелым взглядом - а теперь пообещай мне, что когда придет время, ты выполнишь мою просьбу.

Сережка сжал дедушкину руку, и печально улыбнулся:

- Белый Блум...

- Белый Бум - эхом отозвался дедушка, и кивнул головой...

Так и закончилось беззаботное Сережкино лето, вместе с которым ушло детство. И в этот жаркий сентябрьский день он собирался выполнить обещание. Дома, он так и не смог улучить минутку, чтобы сделать то, что должен. Именно поэтому, сейчас Сережка стоял у гроба.

Он стоял, не решаясь признаться самому себе, что боится. Боится дедушки, боится, что кто-нибудь из присутствующих увидит, чем он занимается...

(Ну, посмотри сам, он мертв - зачем тебе выполнять дурацкую прихоть покойника?)

Сережка тоскливо оглянулся - времени не оставалось. Сейчас забьют крышку, и гроб опустят в яму...

(Кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам...)

Сережка стоял, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди. В висках застучало. Мальчик ощутил, как белая пелена мягко обволакивает разум, пытаясь вырвать его из оков реальности. Белая пелена. Легкий шелест.

Темнота, легкий скрип, и лапы, царапающие пол острыми когтями. И голос:

- Сережа, Сереженькааааааааа...

Рот существа забит глиной. Оно жует ее. Оно всегда жует глину.

Нет! Не сейчас. Слово. Одно единственное слово - Блум!

Сережка вздрогнул. Белый Блум! Таблетки уже лежали в ладони - он выполнит обещание. Оглянувшись, Сережка подошел к дедушке, и наклонился, делая вид, что обнимает покойника. Восковая кукла в гробу имела отдаленное сходство с дедушкой, который умел зажигать спичку одной рукой и выпускать изо рта такие огромные, красивые кольца дыма.

(Он мертв. Это просто труп, который уже никогда не встанет...)

Губы покойника разбухли, придавая лицу недовольное, брезгливое выражение, словно дедушка хотел выразить свое раздражение нерасторопностью внука.

(Костяшки пальцев легонько бьют по дереву...)

Сережка осторожно просунул горошинку яда, сквозь холодные подушечки плоти, прямо в рот дедушке. Потом еще одну. И еще...

Он выполнил обещание...

Позже, вечером, когда уставшие родители легли спать, Сережка, достал из кармана летних брюк заветный пузырек, и легонько встряхнул, заворожено слушая легкую дробь таблеток. Он не выбросит подарок деда. Возможно, когда-нибудь, не сейчас, горошинки найдут свое применение, вдруг это передается по наследству - кто знает. У него есть укромное местечко, в котором Белый Блум побудет в сохранности, пока не придет время.

Засыпая, Сережка блаженно закрыл глаза. Бросая первую горсть земли в яму, он почувствовал легкий ветерок, который пронесся над кладбищем, и ласково потрепал по волосам. Ветерок, унесся прочь, заставляя тихонько шелестеть листья на деревьях. Сережка услышал шелест травы и шепот, который сказал, что все будет хорошо. Он все сделал, как надо.

Сережка засыпал, надеясь, что теперь больше не будет ночных кошмаров, в которых тихонько поскрипывает, отворяясь, маленькая дверка шкафа...

(Скрииип...)

Это было тогда, а сейчас, дверца буфета открылась без всяких усилий. Сергей воровато оглянулся, сжимая в руке заветный пузырек.

В памяти промелькнули обрывки воспоминаний, но вряд ли это можно было бы назвать чем-то стоящим. Словно ему показали шелестящую обертку от конфеты, и не более того. И ему оставалось только догадываться, каким бы мог быть вкус этой самой конфеты. Темнота никуда не делась - она была рядом, в нем самом. И сквозь эту темноту просвечивали маленькие искорки прошлого. То, что он сумел удержать в руках и не обжечься, извлечь на поверхность, и не дать просочиться сквозь пальцы мутными каплями недоумения.

Сергей аккуратно засунул флакончик назад, в тайничок, и с шумом, захлопнул дверцу. В буфете что-то упало и покатилось с пустым металлическим звоном.

Наверно одна из банок из-под кофе упала - запоздало подумал Сергей, выходя из комнаты. Он не стал возвращаться в залу, у него было еще много дел. В том числе его интересовало, где же, черт подери, шатается супруга.

Он прогремел по ступенькам, и остановился в проходе, наблюдая, как Надежда сидит за столом, отстранено уставившись в одну точку.

- Надя - осторожно позвал он супругу.

Надя повернула голову, и Сергей увидел, как подозрительно заблестели ее глаза...


5. Возвращение


В электричке было шумно - молодежь, возвращающаяся на выходные, с учебы домой, какие-то бабки с огромными тюками, перевозящие разный ненужный хлам в своих сумках, хрустящие солеными огурцами, вяло переругивающиеся с контролерами. Шумели торговцы, снующие взад вперед по вагонам, предлагающие поп-корн и леденцы, вчерашние газеты с кроссвордами и традиционные журналы с криминальной хроникой и экзотерической мудростью разных психов, так наивно верящих в существование НЛО и пришельцев, не говоря уже про леденящие подробности из жизни знаменитых людей - кинозвезд и известных политиков. Словом привычные черты современной жизни, ее квинтэссенция, сжатая до размеров простого железного вагона.

Надежда безучастно наблюдала, как за окнами электрички проносились печальные березки, мокрые переезды, понурые телеграфные столбы. Картинки осени, сменяющие друг друга. Осень властвовала там, за мокрыми окнами вагона, оставляя неровные потеки на покрытых желтоватой пленкой грязи стеклах.

Она возвращалась домой. В их новое жилище.

Раз за разом в голове всплывали кусочки прошедшего дня. Это воскресенье она провела у родителей. Помогала мыть посуду матери. Пила чай с вареньем (каждый год ее мать упорно варила килограммы абсолютно безвкусного, пресного варенья, которым потом насильно потчевала всех, кто имел несчастье оказаться у нее в гостях), вели неторопливую (или почти неторопливую, совсем без эмоций) беседу.

Вот мать шумно дует на горячий чай, круглое некрасивое лицо сосредоточено на этой нехитрой процедуре. Отец скромно притаился с краю (он всего лишь маленькая незаметная мышка-норушка, придаток властной, агрессивной супруги), не решаясь мешать беседе, изредка вставляя ничего не значащие междометия.

- Ну и как, ваш новый, так сказать, дом?

Толика ехидности, прозрачный намек на какие-то одной ей известные мелочи, которые встают во всей красе перед искушенным взглядом мамаши.

- Мама... (робкие попытки балансировать на тонкой грани между ехидной затаившейся злобой и бурными потоками ярости, плюющей кипящими брызгами обжигающего яда)

- Что мама?

На лице матери проявляется такое знакомое выражение - железобетонное упрямство пополам с желчью - опасная смесь!

- Мама, тот дом лучше и гораздо больше, нашего, старого...

Боже, разве можно пробить стену из кирпича стеклянным молотком?

(Упрямые складки на лице собираются в картину ненависти)

- Надя, тебе не нравится жить в одном городе с нами? Ну, извини, если что не так. Может вам, и машина не нравится - конечно, не иномарка, куда уж нам!

- Мама, перестань, пожалуйста...

Умоляющие нотки еле слышны - бушующий прибой чувств заглушает слабые всплески просительных интонаций...

Потом они пили чай молча, каждый, думая о своем. Мать - насупившись, возведя в сознании толстую стену отчуждения. Все что за этой стеной - проходит мимо, остается чужим и ненужным. Дети, неблагодарные дети вырастут и ни за что не оценят стараний родителей. Бессонные ночи, грязные пеленки, проклятая работа иссушающая душу, давно опостылевший супруг, - всех его стараний хватает только на дежурную газету, которую можно в сотый раз перелистывать, лежа на стареньком, но удобном диване, отгородившись от грозной жены маленькой ширмочкой из равнодушия, пропитанной потом боязни перемен.

И неважно, что дети обзаведутся своими семьями, и возможно так же будут не спать ночами, перестирывая тонны пеленок, и постараются сделать все возможное, чтобы избавится от надоевших родителей, от неуемных стараний вмешиваться в их жизнь, привносить в нее устаревшие законы, неважно! Родительский долг, святая обязанность матери следить, чтобы дите не наделало глупостей, не совершило непоправимых ошибок, способных испортить жизнь. Вот в этом, Мария Сергеевна как раз и не преуспела. Не уследила за своей кровиночкой. Позволила этому пьянчуге ворваться в ее накатанную, упорядоченную жизнь, разнеся в клочья все надежды и чаяния, разбив мечты о богатом и понимающем зяте. Что и говорить - отдала единственную дочь неудачнику, который только и может, что беспробудно пьянствовать, чередуя периоды запоя со слезливыми обещаниями бросить пить, да лазить ночами черт знает где, и ломать кости по дурости, чтобы потом все полгода носились с ним как с писаной торбой - ах Сереженька то, ах Сереженька это. А Сереженька лежит себе и в ус не дует. А глупая теща знай ползай себе на карачках, чтобы зятек мог кушать бульончик, восстанавливая никчемное здоровье. Казалось бы, здоровый детина - иди, работай, содержи семью, уж, коль взялся ниоткуда; прилагай усилия, так нет - таким, как он работать противопоказано. Ну ничего, закончатся деньги, от продажи дома, завершится затянувшийся праздник, совсем по-другому запоете. Вот тогда и посмотрим, хорошая теща, или нет.

Время оно если не лечит, то, во всяком случае, помогает сообразить что к чему...

Надежда смотрела на мать, читая мысли с лица. Да собственно-то и читать не было необходимости - все свои соображения, насчет зятя, Мария Сергеевна выкладывала сразу, ни в коей мере не задумываясь о последствиях.

Первые полгода-год, Надежда ревела, как школьница, пряча лицо в подушку, а на глупые вопросы Сергея, предпочитала отвечать короткими и резкими междометиями, не решаясь противостоять своей матери. Потом все упреки и уколы матери стали чем-то привычным, обыденным. Что-то вроде дольки лимона к традиционному чаю.

Это воскресное чаепитие ничем не отличалось от остальных, и теперь Надежда ехала домой, в прокуренном, шумном вагоне, и царапала ногтем грязное стекло, стараясь не думать о родительских упреках, умом понимая, что родителей не выбирают, и если довелось родиться единственным ребенком - терпи. Сожми зубы покрепче, и старайся удерживать равновесие в растрескавшейся, давно уже сидящей на мели шлюпке семейной жизни, которую, тем не менее, старательно раскачивают взбесившаяся стихия окружающей действительности, неразумный муж, и любящие родители в придачу.

Погода за окном, словно сдурела. Ливень усилился, грозя смыть к черту электричку вместе с пассажирами. Надежда слышала, как тугие, тяжелые капли разбиваются о вагон. Шум дождя старался заглушить перестук колес, чтобы доказать свое природное преимущество перед делом слабых человеческих рук.

Можно было конечно съездить на машине, но в последнее время Надежда стала испытывать страх, садясь за руль Москвича. Было ли тому виной происшествие на дороге, когда они с Сережей переезжали в новый дом, Надежда не знала, но каждый раз, приближаясь к автомобилю, она неизбежно представляла, как дорога переворачивается в лобовом стекле, и сила удара сплющивает металл об асфальт, чтобы смять, исковеркать слабое человеческое тело, надежно завернуть в железный саван.

Поэтому приходилось терпеть шум и грязь электрички, сидя на жесткой, расписанной похабщиной скамейке, не обращая внимания на толчею и отворачиваться каждый раз, когда рядом возникал очередной предприимчивый торгаш, тыча в лицо своей непотребный товар.

Электричка остановилась, и Надежда машинально, не думая ни о чем, вышла на перрон.

Пока она добиралась домой, окончательно стемнело, и с трудом можно было разобрать очертания вокзала. Почему-то вокруг как назло не было ни души, хотя Надя готова была поклясться, что кроме нее, на станции сошло как минимум три-четыре десятка человек.

На секунду ей показалось, что она оказалась в том самом городе, из которого пыталась уехать. Надежда ошалело крутила головой, пытаясь сообразить, что происходит. Казалось, мир сошел с ума, перевернулся с ног на голову, и поезда, которые ходят по кругу, возвращая маленьких доверчивых пассажирок в то самое место, из которого они так настойчиво стараются убраться, лишнее тому подтверждение.

- Это сон - прошептала Надя.

Это сон, и она сейчас спит, опустив голову, покачиваясь в такт вагону, наполненному людьми, которые точно так же, как и она, едут по своим делам, важным и не очень.

(Хотелось бы в это верить милая, но все дело в том, что иногда реальность бывает страшнее самого-самого ужасного кошмара, и счастье проснуться, с трудом восстанавливая сбившееся дыхание, остается недостижимой мечтой).

Она вошла в здание вокзала, прошлась мимо пустых сидений в зале ожидания, и вышла на привокзальную площадь - пара-тройка киосков, да автобусная остановка, на которой никого не было.

Наде совершенно не хотелось идти на темную остановку, но другого выхода не было - сейчас она готова была на все - ехать автобусом, остановить такси, - все что угодно, чтобы только не идти пешком, тем более, отсюда до дома больше часа ходьбы.

Осенняя прохлада и сумерки - это достаточная причина, чтобы не брести одной, ломая ноги на неровностях и выбоинах дороги. Даже если это и сон (хотелось бы, чтобы это было именно так...), то всегда можно будет проснуться в шумном вагоне, или где-нибудь еще.

Словно в ответ на ее мысли, подъехало такси. Зеленый огонек вспыхнул ненадолго, словно пытаясь рассеять наступившие сумерки холодного осеннего вечера, и потух.

Надя взмахнула рукой, и такси остановилось. Она открыла дверь и закричала. Из салона автомобиля, словно из пасти огромного металлического монстра, дохнуло гнилью, и существо, сидящее за рулем потянуло к ней свои отвратительные лапы.

Ожил ночной кошмар, и мерзкая тварь, что пыталась схватить ее, заверещала так, что казалось, лопнут барабанные перепонки.

Это существо, что живет в каждом из нас, и время от времени заставляет совершать поступки, за которые потом бывает мучительно больно и стыдно. Это обратная сторона сознания, темная сторона, увидеть которую можно только тогда, когда ярость и боль распирают мозг, и умирающая душа разворачивается на изнанку, обнажая свою суть.

Это существо, что живет в шкафу, это ночной кошмар, это предсмертные судороги остывающего тела, это страх боль и ужас в одном флаконе, успевшие настояться, перезреть, перебродить в одну адскую смесь, чтобы родить самого отвратительного монстра, которого только можно себе представить...

Надя отпрянула от существа, которое почти схватило ее своими когтистыми лапами. Существо потянулось за ней, его руки словно удлинились, растягиваясь, глаза вспыхнули (или это показавшаяся на небе щербатая луна нашла в них свое отражение), и из зубатой пасти закапала слизь.

Надежда с силой хлопнула дверью, отрубив существу несколько пальцев. Волосатые, испачканные глиной пополам с грязью, они лежали на земле и шевелились, словно пытаясь дотянуться до нее. Из машины раздался нечеловеческий рев. Существо бесновалось в салоне автомобиля, прижимая к груди пораненную руку.

(Сейчас, толстая сука, дай только выбраться из этого чертового автомобиля, и ты пожалеешь, что вообще родилась на свет!)

Существо ударило по лобовому стеклу так, что пошла паутина трещин, и выбило дверь.

(Беги детка, беги... Так быстро, как только сможешь, потому что, если оно догонит тебя, все самые страшные кошмары окажутся цветными картинками-вкладышами, подобными тем, что счастливая ребятня находит в дешевых жевательных резинках...)

Ужас обрушился на несчастную Надежду, сковал руки и ноги, не давая пошевелиться. Орущее существо уже наполовину выбралось из автомобиля, еще немного и...

(Ничего личного детка, просто бизнес, такой себе маленький бизнес для двух человек, точнее для одного человека и монстра, что живет за дверкой шкафа...)

Беги же дуреха!!!

Шевели своими ляжками, если не хочешь ощутить, как острые когти вонзятся в твое жирное тело.

Беги детка, беги...

Надежда смогла, наконец, тронуться с места. Словно раненный герой малобюджетного фильма ужасов, она бросилась к зданию вокзала, подволакивая ноги, поскуливая от страха.

Забежав в зал ожидания, Надя одним махом перемахнула через ряд кресел, и упала на холодный, облицованный мраморной крошкой пол. Существо выбило двери, и ворвалось в зал разъяренным вихрем. Оно скулило, плакало, рычало, извергало ругательства, которые выскакивали из его пасти, словно маленькие, тягучие комочки глины, готовые упасть на грязный пол, чтобы затаиться там омерзительными черными тараканами, ожидая пока нерасторопный растяпа вступит на них, чтобы, поскользнувшись рухнуть вниз, куском ошеломленного дерьма.

Остановившись посередине зала, существо замерло. Оно вслушивалось в тишину вокзала, нарушаемую лишь его хриплым дыханием.

Надежда лежала на полу, и молилась, чтобы существо не увидело ее.

(Стоит ему пройтись вдоль рядов, и оно тут же найдет тебя, маленький пушистый кролик...)

Словно прочитав ее мысли (а может, так оно и было на самом деле) существо двинулось вдоль кресел, раскидывая сидения в стороны, вырывая их с корнем, распарывая острыми когтями и без того поцарапанную обивку, выпуская наружу свой гнев вместе с пожелтевшей ватой.

Войдя в раж, существо приободрилось. Оно приближалось все ближе и ближе, и Надежда с ужасом услышала, как существо что-то тихонько напевает под нос.

- Хей-хо, хей-хо...

(Очередное кресло улетело под потолок зала, чтобы шлепнуться в кучу таких же истерзанных, изломанных кресел)

- Парень этот я!

(Оно все ближе...)

- Хей-хо, хей-хо...

(Детка, ты готова заглянуть в глаза своему ожившему кошмару?)

- А Парень этот...

(Еще немного и все будет окончено. Ты не слабовата в коленках, крошка?)

- А парень этот Я!!! - проорало существо, когда увидело Надежду, и бросилось к ней, чтобы...

(Растерзать, утолить свое желание разрушать, убивать, разрывать на мелкие клочки, располосовать, уничтожить...)

...рвать, кусать, утолить свою ярость, насытиться теплой кровью.

Надежда поползла по проходу между креслами. Существо догоняло ее, она чувствовала спиной его горячее, смрадное дыхание. Оно гналось за ней, разбрасывая сиденья, ругаясь, плюясь и похрюкивая.

(Оно догонит тебя детка, и вся наша история закончится в полутемном зале ожидания, в одном из твоих снов, и гудки встречных поездов не разбудят тебя, чтобы остановить это чудовище. Что ж бывает и такое, - не всегда удается проснуться, чтобы окунуться в восхитительную явь...)

Время застыло, когда когтистая лапа схватила ее. Существо ликующе взревело, предвкушая тот миг, когда, наконец, заполучит покорное, женское тело в свои жадные объятия.

Надежда рванулась из последних сил, и оставила в лапах чудовища лоскут одежды. Существо разочарованно заверещало, и попыталось снова схватить ее. Надя вскочила, и бросилась бежать, ударяясь о торчащие спинки кресел. Кроме них двоих в здании вокзала не было ни одной души, и никто не смог бы придти сейчас на помощь.

Она выскочила из прохода, заставив существо в ярости раскидать последние уцелевшие кресла. Надежда толкнула двери, ведущие на перрон, и на мгновение остановилась, пытаясь сообразить, что делать дальше.

Двери словно взорвались изнутри. Они вылетели, осыпав Надежду острыми щепками. Существо отбросило ногой кусок двери, что болтался на чудом сохранившихся петлях, мешая пройти.

Надежда попятилась. Еще немного и она упадет, прямо на рельсы.

(Как гребаная Анна Каренина, мать ее...)

Существо остановилось, высматривая жертву крохотными щелочками глаз, и Надежде удалось рассмотреть его полностью. Будто кусок пересохшей глины размяли руками, напрасно пытаясь вылепить некое подобие человека. Нелепое, перекошенное туловище, маленькие, кривые ножки и непропорционально длинные лапы, оканчивающиеся удлиненными когтистыми пальцами. Чудовище раскрыло пасть, в которой блеснули огромные клыки, покрытые кровавой пеной.

Надежда остановилась у самого края перрона. Пятки повисли в воздухе. Если придется, она спрыгнет вниз, на рельсы, и побежит вдоль путей, разбивая ноги о шпалы.

Ухмылка разрезала глинистую морду, и существо бросилось на нее. Оно сшибло Надежду, и они кубарем скатились вниз. От удара у Надежды захватило дух. Она поползла, ломая ногти о растрескавшиеся шпалы. Существо обхватило ее шею, и зарычало. Чавкая, роняя слюну, оно прокричало прямо в ухо:

- А парень этот - Я!!!

Надежда закричала, и... проснулась.

Она по прежнему находилась в вагоне, и люди, сидящие рядом недоуменно рассматривали странную толстушку, что откинулась на спинку сиденья и очумело вращала глазами, судорожно дыша, пытаясь придти в себя.

Надежда вырвалась из кошмара, и теперь безучастно смотрела, как за окном мелькают телеграфные столбы. Как обычно бывает, в первые мгновения она не верила своему счастью, (сон, всего лишь гребаный сон, и больше ничего!) но затем, несколько минут спустя впечатления от сна померкли, растворились в понуром шуме электрички. Еще, чуть позже, слушая перестук колес, она окончательно успокоилась, и постаралась выбросить из головы, всю эту чушь...

На очередной остановке в вагон ввалилась толпа работяг, привнеся крепкий запах табака и перегара, а также разухабистый, залихватский мат. Надежда поморщилась, и отвернулась, стараясь не обращать внимания на пролетариев, возвращающихся домой с рабочей смены.

Вместе с рабочими, ковыляя и покачиваясь, в вагон вошла старуха. Скрюченная словно смерть, она сжимала в руках пустую консервную банку, время, от времени встряхивая ее так, чтобы позванивала мелочь, которую набросали сердобольные пассажиры.

- Надо дать... За здравие надо дать...

Бабка пробиралась по вагону, запах мочи становился все сильнее. Некоторые пассажиры морщились и отворачивались, стараясь не обращать внимания на старуху.

- Доченька надо дать бабушке, надо дать...

Старуха приблизилась к Надежде, и в очередной раз встряхнула жестянку. Надежда нащупала кошелек и выудила пару монет. Мелочь звякнула, и старуха затряслась, пытаясь изобразить некое подобие поклона...

- Спасибо доченька... Спасибо...

Надежда кивнула и отвернулась. Бабка стояла рядом и не уходила. Надежда вздрогнула, когда старуха приблизила к ней свое лицо. Запах мочи и лекарств ударил в нос.

- Не ходи в подвал доченька. Смерть беду накличешь... Не ходи...

Поезд тронулся, отбросив старуху. Она схватилась рукой за спинку скамьи, чтобы удержать равновесие. Другая рука тянулась к Надежде, скрюченные пальцы показывали куда-то в окно.

- Не ходи доченька... Не ходи в подвал, и мужа не пущай. Я ему говорила, он знает...

Старуха повернулась спиной, и направилась вдоль вагона, постанывая, не забывая встряхивать жестяной баночкой, непрерывно что-то бормоча под нос.

До Надежды донеслись обрывки ее странных слов:

- Смерть и глина, сестры-подружки. Не ходите в подвал...

Надежда повела плечами и недовольно нахмурилась. Похоже, просто очередная сумасшедшая бабка, коих много бродит по электричкам, собирая милостыньку. Электричка приближалась к конечной станции, и Надежда направилась к выходу.

Волна холода прошла по вагону, электричка остановилась, и Надежда шагнула в бушующую осень. Последующие полчаса, она ловила частника, чуть не задремала на заднем сидении старенькой "копейки", потом уставшая ошалевшая, перла через грязь, пытаясь добраться до калитки.

Остановившись перед домом, Надежда в полной мере почувствовала, что такое взбесившаяся осень. Одежда пропиталась влагой, словно Надежду ненадолго окунули в холодную реку. Вода стекала по лицу, норовя забраться за шиворот, чтобы там ледяными иголками касаться замерзшего тела несчастной женщины.

Надежда полезла в карман. Связка ключей, как и полагается в таких случаях, зацепилась за разную мелочь, что лежала в кармане. Вместе с ключами Надежда вытащила кошелек, который послушно упал в грязь. Платок, не желая оставаться в одиночестве, конечно же, последовал за кошельком.

Надя выругалась сквозь зубы, и нагнулась, чтобы поднять выпавшие вещи. Холодный порыв ветра чуть не сбил с ног, а дождь, словно издеваясь, полил с новой силой. Кроме того, наступающий вечер, сделал поиски выпавшего кошелька весьма затруднительным - пришлось на ощупь шарить в темноте, пачкая пальцы в осенней грязи.

Да что же это за наказание!

Наконец, платок вместе с кошельком, были водворены назад, в неглубокий карман ее насквозь промокшего кашемирового пальто. Надежда вставила ключ в скважину и попыталась открыть замок.

И ничего не получилось. В замке что-то печально хрустнуло, и ключ намертво застрял в замочной скважине.

(Вот же тварь...)

Надежда забарабанила в дверь:

- Сережа, Сереженька, открывай (пришла твоя толстая нелюбимая жена...)

Простояв безрезультатно несколько секунд, Надежда тяжело вздохнула:

- Ну ты и дуреха, есть же звонок.

Надежда провела рукой по косяку, пытаясь нащупать маленькую кнопочку звонка. Ага, есть.

Она нажал на кнопку, и вскрикнула. Ее тряхнуло так, что на мгновение в глазах вспыхнули красные точки (как глаза неведомого существа!), а ноги подкосились. Возможно, тому виной была влага, что затекла в кнопку звонка, а может быть, причиной было совсем другое!

(Этот дом не хочет, чтобы ты вошла в него. Эти стены ненавидят тебя. Ты не нужна здесь, уходи скорее!)

Слова словно возникли в голове красными комочками глины. Словно чья-то рука копалась в ее мыслях, пытаясь вылепить из них страшную фигурку смерти.

(Возвращайся назад, некрасивая толстая дура. Здесь тебе не место. Совсем не место!)

Надя заплакала, оседая на землю, прислонившись к двери ненавидящего ее дома. Хотелось лечь, и не думать ни о чем, пока дождь, холод и ночь не сделают свое дело.

(И это будет правильно, детка. Во всяком случае, так будет лучше для всех нас, уж поверь...)

Она плакала, чувствуя, что не хочет больше оставаться здесь, в этом проклятом доме, в забытом богом и людьми городе, в страшной и бессмысленной суете, под названием жизнь.

Полы пальто испачкала грязь, волосы превратились в намокшие, спутанные веревки, дождь смыл косметику, оставив на щеках темные полосы.

Такой ее нашел Сергей, возвратившись из магазина домой...


6. Страна волшебных грез


Он втащил ее в прихожую. Прислонил к стене - капли стекали с ее лица, разбиваясь о крышку погреба, просачиваясь сквозь трещины и щели, устремляясь вниз, туда, где темно и сыро.

Сергей тормошил супругу, напрасно пытаясь привести в чувство - она словно куль с мукой обмякла в неуютной прихожей, и не было никакой возможности заставить ее приподняться с холодного пола. Крышка погреба вздрагивала под ногами каждый раз, когда Сергей пытался сдвинуть Надежду - он толкал ее, пыхтя от натуги, с ужасом понимая, что придется затаскивать грузное тело женушки прямиком наверх, по огромным ступеням, и подумать только - ее голова будет биться о перекладины перил.

- Вставай... поднимайся же... - он не просил, умолял, пытаясь докричаться.

В какой-то миг, он обрел уверенность, что все идет как надо - щеки Надежды порозовели, и еще чуть позже она раскрыла глаза. Сергей с облегчением выдохнул.

Он поднырнул под руку, помогая встать. Кое-как они доковыляли до ванной - Сергей не был уверен, что сможет затащить ее наверх, в спальню. К тому же она достаточно промокла, чтобы заработать воспаление легких, и Сергей решил не рисковать. Он оставил ее на расшатанном табурете, и с трудом распалил древнюю колонку - вода вскипела в медном змеевике, и пришлось пробовать снова (из крана вырвалось облако пара вперемешку с серыми хлопьями накипи). Пока наполнялась ванна, он метнулся к кухонному шкафу.

Бутылка оказалась на месте. Стеклянное окошко в дверце исказило пропорции, отчего сама бутылка казалась невероятным сосудом, оставленным здесь с древних времен, хотя на самом деле, Надя торжественно водрузила ее на верхнюю полку, (благо все остальные были под завязку набиты разным кухонным хламом), в самый первый день, который они провели в стенах этого дома. Она решила не нарушать старую добрую традицию - эта бутылка должна была быть напоминанием о том, что больше не будет возврата к старому. Сам же Сергей, находил это несколько унизительным, но особо не перечил - после той страшной новогодней ночи, он дал зарок не пить, и к своему удивлению вполне безболезненно расстался с привычкой, которая изрядно потрепала нервы обоим.

Сейчас спиртное оказалось весьма кстати. Сергей осторожно распахнул дверцу, стараясь, чтобы ничего не вывалилось наружу, как это обычно бывало, вытащил бутылку. Сорвал пробку и там же, на полке нащупал граненый стакан, не глядя, плеснул, уловив слухом приятный звук наливаемой жидкости, и подбежал к Надежде.

Он с трудом заставил ее выпить, отчего Надя тут же закашлялась, очумело вращая глазами. Сергей подсунул закуску - вытащенный из холодильника кусок кровяной колбасы.

Надежда впилась зубами, пытаясь сохранить остатки дыхания. Это было похоже на сон - сначала она роняла крупные, под стать каплям дождя, слезы, упираясь руками в холодную грязь, чуть позже обнаружила себя сидящей на полу в прихожей, и только теперь, когда дождь стучал в окна, негодуя от того, что не может добраться до них, а грудь после водки сдавило так, что не вдохнуть, она понемногу просыпалась, приходя в себя.

Чуть позже, когда она забралась в восхитительную, горячую ванну, Надя прикрыла глаза, с трудом отгоняя сонливость. От воды поднимался пар, словно от кастрюли с кипятком, и Надежда с удовлетворением отметила, что больше не чувствует холода. Она млела, представляя, как жар проходит сквозь нее, наполняя сладкой негой - хотелось так лежать целую вечность. И уже против воли опустила веки.

Сергей сидел за кухонным столом, тупо рассматривая граненый стакан. Он поднес его к лицу, против воли потянул носом - отчетливый запах водки проник в ноздри, напомнив о чем-то таком, о чем совсем не хотелось бы вспоминать.

(Холод, лютый холод металлических скоб, обмороженные пальцы срываются с обледеневшего металла, и бездонная утроба готовится принять бездыханное тело...)

Воспоминания нахлынули внезапно, заставив вздрогнуть. Это было похоже на затертую кинопленку, которая мирно пылится в коробке, до тех пор, пока не придет время. Умелые руки киномеханика извлекут ее на свет божий, ловко приладят бобину, и палец нажмет на тумблер. Мотор! - и на простыне, загодя повешенной на стене спальни, оживет старый, добрый семейный кошмар.

Все началось однажды, в тот миг, когда с глаз спадает белесая простынь, и мир предстает перед изумленным простаком, сверкая гранями, играя красками - все оказывается совсем не таким, как думалось, мечталось.

То, что было существенным, важным - оказалось мыльным пузырем, с радужными стенками грез. В один прекрасный момент он лопается с треском, разбрызгиваясь каплями несбывшихся грез.

Его обвели вокруг пальца. С самого начала - еще тогда, когда он поверил, что все будет хорошо, и семья станет тем самым смыслом, поиском которого занят каждый, кто живет под этим солнцем. Вот только все это с каждым днем стало напоминать сон. Дурной сон.

Женушка слонялась по комнатам, которая дни, похожие один на другой как зернышки риса, из металлической коробки на кухне, в то время, как дни Сергея были наполнены бесконечной суетой.

Ранним утром, он раскрывал глаза, проклиная все на свете, словно в детстве, когда единственным, за что стоило держаться было время ночи - не нужно идти в школу, чтобы потом, после уроков зубрить домашнее задание. Сон - его было так мало, особенно теперь, когда ночи стали спокойнее, не в пример беспокойному детству. Он выкарабкивался из сна, обретая себя на смятой простыне, с трудом раздирая слипшиеся глаза. Плелся на кухню, где терпеливо ожидал, пока тонкая струйка воды просочится в старый чайник, с отлетевшей эмалью (пару раз Сергей забывал выключить огонь вовремя, и приходилось потом битый час оттирать потемневшую белизну боков губкой, смоченной чистящим средством). Зажигал огонь, и готовил нехитрый завтрак - чаще всего пара бутербродов, или яичница, от которой хотелось плеваться. Пока чайник неторопливо закипал, Сергей пристраивался за кухонным столом, облокотив голову, и тихонько покачивался, проклиная тот миг, когда ему вздумалось устроиться на эту гребаную работу.

Что и говорить, новые рыночные отношения - перевернули его спокойный мир. Это было совсем не то, чему учили раньше, к чему он готовился. Мир сошел с ума, и теперь оставалось либо вместе с ним, делать это самому, либо приноравливаться, хвататься зубами, вгрызаться, чтобы не оказаться на самом дне. Это была его первая работа. Его словно окунули в полынью с незамерзающими краями, и он судорожно хватал воздух, пытаясь выбраться, не думая ни о чем другом, что могло помешать бы ему.

Это оказалось чертовски трудным - дни улетали, словно искры огня, похожие друг на друга. Работа иссушала, не давала думать ни о чем другом - это раздражало. Смысл жизни оказался чертовски простым и понятным, он сузился до набора простых, однотипных действий, которые приходилось выполнять каждый божий день, только чтобы удержаться на плаву.

Первые месяцы он просто вбивал данные в расходные документы - в памяти остались сотни наименований товара, и даже теперь он мог, не задумываясь назвать, сколько стоит тот или иной напиток, пакетик чипсов, упаковка гребаного пива. Позже, его повысили, и следующие полтора года он провел за рулем "Москвича".

Полтора года, состоящих из одинаковых дней, дней близнецов, чертовых клонов - он смотрел на себя словно со стороны, удивляясь собственному спокойствию и терпению, хотя последнее оказалось вовсе не безграничным. Усаживаясь в машину, он смотрел перед собой, и в растрескавшемся лобовом стекле видел не неровную кладку стены гаража, нет - он видел дорогу, что лежала между короткими отрезками суеты.

Дороги было слишком много - он исколесил тысячи километров плохого асфальта, мотаясь как заведенный по окрестным деревенькам и селам, куда угодно, лишь бы там находился ларек-другой, маленький магазинчик или на худой конец железная будка союзпечати, переделанная под торговую точку. Вся работа заключалась в том, чтобы убедить несговорчивых продавцов приобретать товар своей фирмы. Только и всего.

Он ненавидел эту работу!

Так же, как ненавидел все эти равнодушные постные лица продавцов, хозяев и хозяек, перед которыми приходилось стелиться, угождать, заискивать - все что угодно, только бы оказаться на высоте, и вечером, сдавая карточки с заказами, ловить завистливые взгляды коллег, таких же неудачников, как и он, которым в этот раз повезло меньше. Единственное, что удерживало его там - деньги. Не слишком много, но вполне достаточно для того, чтобы обеспечить двоих, и даже немножко отложить на потом.

Дни улетали вдаль, рассыпались жженой известью, отлетали галькой из-под колес, змеились трещинами на лобовом стекле - это не могло продолжаться вечно.

Зима, казалось, будет бесконечной. Она заметала путь, отчего становилось трудно удержать автомобиль на дороге. Заставляла сжимать зубы каждый раз, когда "Москвич" утыкался хромированной решеткой радиатора в очередной огромный сугроб на обочине. Ей не было конца - метели сменялись заморозками, и даже когда зима ненадолго решала сменить гнев на милость - это оказывалось очередным способом испортить жизнь. Лужи, оставшиеся после подтаявшего накануне снега, превращали дороги в один огромный каток. Март пришел на смену февралю, но ничего не изменилось - все те же морозы, и много-много белого снега вокруг, отчего рябило в глазах, и хотелось провалиться ко всем чертям, только бы не созерцать это бескрайнее, белое безмолвие.

В тот мартовский день ничего не предвещало беды.

С самого утра ненадолго выглянуло солнце, растопило наледь. Шины "Москвича" шлепали по обнажившемуся асфальту, и Сергей против воли улыбнулся, - возможно, хотя бы сегодня не придется балансировать на краю, пытаясь не выскочить на обочину.

Часть заказов он насобирал еще до обеда. Заскочил не надолго домой. Надежда изготовила некоторое подобие яичницы - Сергея злило то усердие, с которым супруга раскатывала яичный белок по сковороде, добиваясь чтобы того было побольше. Как результат - тонкая подгоревшая корка на одном яйце, и вспенившийся, полусырой белок на втором. Правильнее было бы вывалить эту чудо-яичницу в мусорный бак, но из-за постоянной нехватки времени, приходилось довольствоваться тем, что есть - Сергей, давясь, заглатывал обед, прихлебывая обжигающий чай, и бормоча слова благодарности, бросался к машине.

Согласно маршруту, ему предстояло посетить близлежащий городок, знаменитый как курортное местечко, полное разных достопримечательностей. Чудная природа, любоваться которой, совершенно не было времени. Леса, речка, монастырь, - в общем, все, что душе угодно. Зимой этот горе-курорт вымирал, чтобы весной-летом превратиться вновь в шумный улей.

Перед въездом в город, дорога спускалась под большим уклоном, приходилось соблюдать осторожность, чтобы не вылететь за ограждение - слева от дороги, высокий обрыв заставлял поверить в то, что лучше не спешить некоторое время, по крайней мере, до тех пор, пока не покажется дорожный знак, на котором большими буквами было выведено название этого чудного местечка.

На все про все ушло чуть больше часа. По правде, говоря, можно было бы вообще не приезжать сегодня, но Сергей пожалел об этом чуть позже - после обеда резко похолодало, задул северный ветер, заморосил мелкий дождик, отчего лобовое стекло становилось матовым из-за наледи, покрывающей его толстым слоем. Дворники уныло царапали лед, впрочем, совершенно безрезультатно. Приходилось вылезать, и ругаясь оттирать стекло тряпкой, предусмотрительно смоченной бензином. Это помогало, хотя и не надолго.

Основное развлечение поджидало впереди. Вода, все утро сбегающая по дороге веселыми ручьями, замерзла, и первая попытка взобраться наверх, оказалась пустой. Сергею удалось преодолеть половину подъема, после чего машину занесло, и ему чудом удалось не зацепить торчащий из снега бетонный столбик ограждения.

Пришлось задом катиться вниз - на его "Москвиче" зеркала заднего вида были вынесены на крылья передка, и благодаря чудной погоде, с таким же успехом можно было бы смотреть в собственную ладонь. Пришлось катиться назад, приоткрыв дверцу, и выглядывая из нее, словно паяц из деревянной шкатулки. Мимо промчалась дорогущая иномарка с полным приводом - Сергей проводил ее завистливым взглядом.

Следующая попытка оказалась хуже предыдущей. Он не успел набрать скорость, и пришлось останавливаться, не пройдя и четверти подъема. Лысая резина скользила по льду, машина отчаянно буксуя, все норовила развернуться поперек дороги. Пару раз, Сергею пришлось сдерживать дыхание, сжимая руками бесполезный руль.

От того, что приходилось все время вертеть головой, выглядывая, что творится сзади, заболела голова. Потратив чуть больше часа, Сергей с тоской понял, что придется тащиться по объездной дороге, делая многокилометровый путь по безлюдной дороге, что пролегла вдоль бескрайних колхозных полей (или как стало модным называть сейчас - фермерских угодий). Погода и наступающая темнота не добавляли оптимизма. Словно в наказание повалил снег, отчего дорога домой стала напоминать волшебный путь к неуловимому счастью.

Проскочив пару деревень, Сергей вынужден был признаться, что эта дорога совсем не на много лучше той, по которой ему так, и не удалось вернуться домой. Ветер усилился, и, оттирая стекло замерзшими пальцами, Сергей проклял тот миг, когда решил заехать в тот гребаный городишко, соблазнившись возможностью немного подзаработать.

Все произошло где-то на половине пути. Потеряв опору, "Москвич" как-то вдруг засуетился, взревел двигателем. Сергей крутанул руль, запоздало пожалев о столь опрометчивом поступке, на миг, растерявшись, выжал сначала тормоз, а потом зачем-то газ.

Машину выбросило с дороги в поле. Захрустел, ломаясь, тонкий слой слежавшегося снега, и "Москвич" наполовину погрузился в белую снежную постель. Сергей выругался.

Хуже этого нельзя было ничего придумать. Если он не выберется в ближайшие час-полтора, снег завалит машину так, что придется не один день выкапывать ее, освобождая из снежного плена.

С трудом он открыл дверь, вывалился из машины, и тут же по колено провалился в снег.

- Черт!

От дороги к обочине протянулись неглубокие колеи - следы колес. Сергей с тоской провел по ним взглядом. В углублении асфальта, чуть поблескивал ровный слой льда. Сергей протопал к багажнику, даже не представляя, каким образом выбираться из ловушки.

Лопаты в багажнике не оказалось, впрочем, иного он и не ожидал - откуда ей там взяться, если лично он никогда не задумывался о том, что когда-нибудь попадет в подобную переделку. Буксировочный трос, запаска и пустая канистра вряд ли годились для того, чтобы откопать машину.

Сергей захлопнул багажник. Все что ему требовалось - любой предмет, который можно использовать как лопату. Пока не поздно.

Решение пришло внезапно. Сергей бросился к двери - на переднем пассажирском сиденье лежала рабочая папка. Сергей осторожно вытряс из нее документы - карточки для заказов, рекламные буклеты и прочий бумажный мусор.

Следующие полчаса он отбрасывал снег папкой, очищая путь. От того места, где остановилась машина, до самой дороги он прокопал широкую траншею, достаточную для того, чтобы выехать. Затем завел двигатель, и осторожно выжал сцепление.

С четвертой попытки ему удалось выбраться на дорогу. К тому времени, как вдалеке показались огни родного города, окончательно стемнело. Ветер стих, и снег прекратил усыпать дорогу белыми хлопьями, но Сергею было достаточно и того, что пришлось пережить за день. Отчаянно болела голова, и хотелось только одного - поскорее попасть домой, забраться в теплую ванну, и прикрыть глаза, наслаждаясь теплом и покоем.

Он устал так, что даже неудобное сиденье автомобиля, казалось мягкой пуховой подушкой. Огромной подушкой, в которую можно зарыться лицом, и замереть, закрыв глаза, вдыхая мягкий неуловимый аромат домашнего уюта.

Сергей уставился на дорогу, но странное чувство - он словно вырубился, хоть и продолжал рулить, объезжая препятствия. Он видел машины, пост ГАИ, мимо которого проехал, предусмотрительно сбавив скорость, но в мыслях он был уже дома, скинул одежду и пробовал горячую воду, присев на краешек ванны. От воды поднимался пар, она пахла хвоей, а на кухне жена заварила крепкий, ароматный кофе, нажарила гренок - сейчас он погрузится в горячую воду, и Надя принесет на легком пластмассовом подносе кофе. Он будет блаженствовать, прихлебывая из огромной чашки, не обращая внимания, что все еще в дороге, и до дома нужно успеть добраться, пока черная зима не заполнила мир своей холодной темнотой, и яркие оранжевые огни снегоуборочного грейдера, сверкают впереди непонятной тревогой, возникнув ниоткуда, словно два глаза, приближаются, наплывая, помаргивая от нетерпения встречи, и уже не успеть, не затормозить, вернее нога надавила на педаль тормоза, но от этого только хуже. Машину закрутило.

Удар!

Он здорово приложился об руль лицом. В ушах зазвенело, и на миг ему показалось, что из них польется кровь.

Крови и в самом деле много - она течет ручьем из разбитого носа, пачкая дубленку. Кружится голова, и еще не верится, что это происходит с ним, просто какая-то нелепость, так показалось, это сон, гребаный сон - на самом деле он спит сейчас в остывающей ванне, и поднос с кофе примостился на стиральной машине, но голоса снаружи становятся громче, требовательнее, приближаются, чьи-то руки распахивают дверь, и чужая голова пролазит внутрь салона, обдавая терпким сивушным запахом:

- Эй, парень, с тобой все в порядке?

И бормоча в ответ что-то несущественное, понимаешь, что на самом деле ты здесь, и все происходит именно с тобой, и никуда уже не деться из разбитой машины, и все будет потом - проблемы, что льются как из ведра, и как бы не хотелось, это не сон.

Ему помогают выбраться из машины, и стоя, покачиваясь, вытирая лицо рукавом, вместо того, чтобы приложить снег к переносице, Сергей бросает первый взгляд на разбитый "Москвич", оценивая повреждения. И уже обойдя машину, понимает, что крепко влип. Ковш грейдера превратил передок "Москвича" в кусок смятого металла - тут и там, из-под искореженного, погнутого капота торчат провода и трубки системы охлаждения, а из лопнувшего радиатора валит пар.

Жене он сказал, что оставил машину на станции техобслуживания, соврав что-то насчет потекшего антифриза, и внеплановой замены масла. На ремонт кузова, замены ходовой ушло от силы четыре дня, вот только неприкосновенный запас - не слишком толстая пачка купюр, которую хранил в гараже, за бочкой с бензином - стала вполовину тоньше, и уже тогда Сергей впервые задумался о том, стоит ли игра свеч.

Проводить время за рулем "Москвича" - это было совсем не то, о чем мечталось долгими вечерами, когда ночь принимала к себе, предлагая сдаться в сладкий плен сновидений. Это было совсем не то!

Он колесил по городам, менялся пейзаж за окнами автомобиля, но и только - люди оставались прежними. И каждый раз, когда очередное ничтожество, ощутив свою власть, начинало давить на него, Сергею хотелось от души заехать с правой, чтобы стереть выражение превосходства с гнусной рожи.

(Так, чтобы заболела рука, парень!)

Не говоря уже про личное отношение руководства фирмы к его скромной персоне. На работе дали ясно понять, что терпят его исключительно до тех пор, пока от него есть маломальский толк, и папка ломится от карточек с заказами. Это бесило - Сергею не нравилось ощущать собственную беззащитность, он тешил себя мечтами о том, что однажды сумеет показать им всем, на что способен.

Тот день стал поворотным пунктом, заставил пересмотреть отношение к работе. Отремонтировав машину, Сергей все чаще стал ловить себя на том, что с каждым днем становится труднее выползать из кровати. Еще чаще он стал замечать недовольный взгляд менеджера.

Когда жаркую августовскую жару сменила легкая прохлада сентября, Сергей ушел с фирмы.

Все получилось как-то неприятно. Отработав маршрут, Сергей заскочил на фирму, чтобы сдать заказы на обработку. Столкнувшись в дверях с начальником, Сергей получил замечание за внешний вид. Сделав вид, что не расслышал, он прошел в комнату для работников, и уселся за расшатанный стол, пытаясь успокоиться.

Кто мог подумать, что обозленный ублюдок рванет за ним - хлопнув дверью, менеджер окатил его отборной руганью. Возможно виной тому был трудный день, и начальник просто искал на ком сорвать злость и раздражение, кто знает - лично Сергей не собирался заниматься поиском причин дурного настроения. Все что произошло, оказалось спрятанным за двумя короткими взмахами ресниц. Вот он сидит за столом, разложил свои карточки, и угрюмо смотрит на пухлого идиота, что нависает над ним, сжимая зачем-то маленькие кулачки, а вот он уже стоит, расставив ноги, а в углу уткнулся лицом в пол этот гребаный кретин, держась рукой за разбитую скулу.

Тот придурок сам напросился - Сергей даже не думал просить прощения. Вместо этого попросили его самого. Вежливо, и настойчиво.

Первую неделю он просто отсыпался, стараясь не думать ни о чем. Это оказалось неожиданно просто - просыпаться от того, что нет больше сил ворочаться в пустой кровати. Жена испуганной мышкой возится на кухне, а в тумбочке достаточно денег, чтобы не думать о работе, по крайней мере, полгода.

Что было потом - безмятежные поиски работы, надежды, обрывающиеся после звонка предполагаемого босса на любимую фирму, где мягко рекомендовали не иметь с ним никаких дел, - все это было похоже на путь вниз, спуск в гребаный городишко, где слева обрыв, а справа оседают глиняные хатки полусонных обитателей этого захолустья, и если не соблюдать осторожность, можно горько пожалеть о собственном безрассудстве.

И пустой граненый стакан на столе, был важной деталью того, что происходило с ним все то время, когда он метался между желаниями и беспросветной действительностью. Возвращаясь домой, он брел мимо железнодорожной насыпи, ощупывая путь, спотыкаясь на камешках, что попадали на тропинку. Луна освещала рельсы, отчего те казались двумя дорожками домой. И лежа в постели без сна, слушая далекий гул поездов, он ясно представлял, как однажды эти две дорожки уведут его далеко-далеко, туда, где он обретет покой и безмятежность.

В место, где исполняются желания. В страну волшебных грез...


7. Встреча


Надежда стояла посредине небольшого заброшенного стадиона, расположенного где-то на окраине города. Издалека доносился шум проносящихся составов. Тревожные гудки локомотивов наполняли наступающий вечер непонятной тревогой, они были частью этого места.

Стадион зарос сорной травой. Некогда целый забор разрушился, осыпался битым кирпичом. Трибуны ощетинились останками железного остова - ржавый металл изгибался в стороны, словно пытаясь дотянуться до нее.

А еще здесь была осень. Она была везде - в пожелтевшей траве, в осыпающихся листьях старых ив, что росли вдоль забора, в разбитых бетонных остовах, ранее бывших билетными кассами, в тревожных гудках электричек проносящихся по ржавым рельсам.

Тропинка начиналась прямо у ног, и вела куда-то прочь. Надя машинально пошла по ней. Мокрая трава неприятно холодила обутые в босоножки ноги. Тропинка вывела к воротам, что когда-то висели, как им и полагалось, на скрипящих петлях, а теперь смятые, покореженные неведомой силой, валялись прямо у останков забора.

Надя вышла со стадиона, и пошла дальше по тропинке, которая стала шире. Через пару метров тропинка оборвалась небольшим железным мостиком, перекинутым через ров с водой, который проходил вдоль забора (верхушки камыша, торчащие над выщербленными кирпичными стенами, были тому подтверждением). Надежда остановилась - на мостике стоял человек. Он курил, рассматривая темную воду, на поверхности которой покачивалась ряска и упавшие листья.

Незнакомец повернул голову, рассматривая Надежду. На вид ему было около тридцати. Высокий и худой, он стоял, покачиваясь с пятки на носок. Потертая джинсовая куртка скрывала худобу, но все равно, по сравнению с Надей, он казался хрупким песочным человечком. Надежда подошла поближе.

Торчащие уши незнакомца вкупе с намечающейся лысиной производили не самое лучшее впечатление. Вдобавок ко всему он сутулился, что не добавляло привлекательности.

Он стоял, словно ожидая, пока Надежда подойдет к нему. И как только ее нога коснулась мостика, человек заговорил:

- Добрый вечер, Наденька.

Надежда, как никто другой знала, что ни в коем случае нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Но... ведь это был сон. И она, и незнакомец, стоящий на шатком мостике, знали это оба.

- Где я? - спросила Надежда, и незнакомец коснулся ее рук своими.

- Это место моих снов - ответил он - это место где всегда осень, и печаль. Я стою на этом мостике и смотрю, как на воде кружатся пожелтевшие листья. Эта мертвая вода зовет к себе.

- Кто вы, что вы делаете здесь? - Надежда всматривалась в лицо незнакомца, пытаясь вспомнить, где могла его видеть раньше.

Незнакомец вздохнул.

- Степан Королев - возможно, вы слышали обо мне...

- Тот самый? - вопрос повис в воздухе.

Королев поднял голову. Легкий ветер всколыхнул остатки волос, обнажив залысины.

- Совершенно верно - некогда многообещающий писатель, автор множества страшно интересных историй, если угодно восходящая звезда...

Надежда рассматривала Степана. Так вот он какой - автор нашумевших "Страшных историй", человек, сроднившийся с тьмой, воспевший ее сумрачную прелесть в своих странных произведениях. Надя когда-то честно пыталась прочесть хоть один рассказ, но безнадежно застряла на первых же страницах. Ее разум отказывался воспринимать происходящее там, на растрепанных страницах книжонки, взятой по случаю в городской библиотеке, залапанной и затасканной сотнями рук неугомонных читателей - любителей всего страшного и потустороннего. Хотя...

- Каждому свое... - задумчиво протянул писатель - каждому свое, и никто не останется обделен...

Надежда окинула его взглядом.

- Что происходит, почему я здесь? - вопросы сыпались из нее, как горошины из стручка.

Степан улыбнулся. Улыбка придала особое очарование этому вечеру, как изысканное вино, что красит атмосферу ужина в дорогом ресторане, когда зажжены свечи, и впереди пара часов легкой, не обязывающей беседы, напрасные надежды на что-то большее, чем просто поцелуи у темного окна, и смущенные взгляды из-под ресниц.

- Это сон, детка, (прости, что я так тебя называю) - не бойся, когда ты знаешь, что рано или поздно откроешь глаза, и очутишься в теплой уютной постели, или в ванне, наполненной горячей водой, становится не так страшно. Куда страшнее умирать каждый день, каждый час, каждое мгновение, и знать, что нет выхода из этой адской круговерти, когда дорога, покрытая слезами дождя, переворачивается в лобовом стекле, и асфальт меняется с небом местами.

Улыбка сошла с его лица, пропала, растворилась в нем. Степан схватил Надежду так, что она почувствовала боль. Сильные пальцы сжали плечо, словно пытались разорвать слабое женское тело.

- Ты слышишь, как стонет металл, сминаясь, переламывая тело. Запах горящей пластмассы смешивается со смрадом обугленной плоти - дьявольский аромат. И когда ты становишься одним целым с машиной, - чувствуешь, как стонет железо, принимая новую форму. Кости трещат, сухожилия рвутся, и вкус глины на губах - он еще страшнее осознания того, что смерть еще не скоро примет в свои ласковые объятия...

Степан кричал. Слова вылетали из его рта вместе с капельками слюны. Гнев и боль переполняли его.

- Ты умираешь не в одно мгновение, о нет. Это слишком просто, для такого простака как я. Ты не хотела бы на миг очутиться на моем месте, а? Ты толстая, омерзительная тварь!

Надежда попыталась освободиться, но Степан держал ее. Он приблизил свое лицо к ней так, что она ощущала ярость, что выплевывалась из его рта маленькими каплями злобы. Он затрясся, задыхаясь, усилив хватку:

- Что ты знаешь о смерти? Ты боишься собственной тени, разговаривая с зеркалами, в которых нет ничего кроме твоего отражения! Я же стою на этом мосту, и черная вода под ним - свидетель моих слов, а где-то за дорожкой, что уходит отсюда, часть меня умирает в проклятом железном гробу, чтобы испытывать эти муки вновь и вновь.

Писатель захрипел и отпустил ее. Надежда попятилась, стараясь не сводить с него взгляда.

- Прости детка. Я стар и болен. Я устал от смерти, которая глумится надо мной, я устал оттого, что не могу найти упокоение даже в месте моих снов. Осень навсегда осталась со мной, осела в моем сердце. Взгляни, как покачивается ряска, и желтые листья падают вниз. Эта вода не покроется льдом, чтобы растаять потом под теплым апрельским солнцем. И ивы не будут шелестеть листвой в жаркий июльский день. Нет, детка (и прости, что я кричал на тебя, никто не виноват в том, что для меня нашлось только немного боли, вместо успокоения там, за вересковой тропинкой, что уводит за край пустоши), эта черная вода, камыш, что шелестит, играя с холодным ветром, - все это осень, что поселилась в моем сердце, вместе с болью, и эта осень во мне навсегда.

Степан протянул руки.

- Пожалуйста, отпустите меня - Надежда заплакала, и Королев улыбнулся не самой лучшей из улыбок.

- Нет, детка - он покачал головой, и ветер шевельнул верхушки ив, растущих вдоль рва - все не так, как кажется холодным осенним вечером, здесь, в месте моих и твоих снов. Я устал умирать каждый миг, зная, что моим воскрешением будет новая смерть за рулем колымаги, которая кувыркается по асфальту, высекая искры, перед тем, как рухнуть за ограждение дороги, чтобы завершить очередной миг никчемного существования в царстве боли. Я не привык говорить красивые слова, но что поделать - здесь это происходит само собой, все что угодно - лишь бы докричаться до тебя...

Он сделал шаг навстречу, и гримаса ненависти вновь исказила худое лицо.

- Я не хочу умирать, только потому, что кто-то посчитал меня достойным этого - Степан кричал, и его глаза блестели от слез. Он стоял, покачиваясь, прижимая руки к ушам, словно слышал что-то ужасное. То, что не должен был слышать.

- Я не хочу умирать, потому, что кто-то захотел этого. Я не могу больше...

Степан заплакал. Он тянулся к ней, словно она могла помочь. Надежде стало страшно. Осень проникла в душу, словно пытаясь залить огонь жизни печальным дождем.

- Уходи - прошептал Степан - беги отсюда, пока оно не забралось в твои мысли. Беги, если не хочешь, чтобы глиняные жернова перемололи твою душу. Глиняный шорох, что страшнее зубовного скрежета. Глиняный шорох - предвестник печали. Беги детка, беги, пока глиняное божество не дотянулось до тебя своими лапами. Я молю, я прошу только одного - останови его, если не хочешь ощутить вечную агонию, окунуться в свой самый страшный сон.

Надежда попятилась, но безумный писатель приближался все ближе и ближе. Его руки тряслись от боли, а на лице обвисли морщины. Этот сон не собирался заканчиваться здесь и сейчас, и ей оставалось только пятиться, осторожно ощупывая ногами, стыки металлических листов, что прогибались под ее весом.

- Что я могу сделать? - ей хотелось закричать, но все что у нее получилось - выдавить неясный клекот. Степан остановился, держа руки на весу, отчего вся его фигура выражала боль и растерянность.

- О, детка - прошептал он. - На самом деле все будет зависеть только от тебя. Я слышу голоса, которые рассказывают о том, что будет, что случится однажды, не сегодня, они бросаются словами, словно выплевывая их из себя, и когда у меня получается сложить эти слова в предложения, мне хочется кричать. Иногда голоса поют, и мне трудно различать смысл - они словно за стеной, и если приложить ухо, наверняка можно ощутить, как дрожит, осыпаясь, старая штукатурка, но у меня нет возможности сделать это. Эти тонкие голоса, - они знают все, это они сообщили мне, что мы с тобой еще встретимся. Тогда, когда тебе будет нужно, тогда, когда тебе понадобится помощь, а до тех пор, мой удел - визг колес и дым сгорающих покрышек. И скажу тебе еще кое-что - писатель вновь приблизил лицо, так, что Надежда сумела рассмотреть отблеск луны в его расширенных зрачках, - я ненавижу тебя за это. Когда придет время я помогу тебе, но детка - у меня нет больше сил терпеть все это, и если бы ты не была такой равнодушной сукой, все случилось бы намного быстрее. Голоса не разрешают мне открыть всю правду, но поверь, и без того все достаточно ясно - то, что ждет тебя впереди, то, что случится с тобой - тени осенних сумерек. Осень достанет тебя, дотянется корявыми лапами, (я ненавижу тебя, милая, если можешь, прости), и тогда придет мой черед. Я думаю, мы еще не раз встретимся с тобой, хотя я бы предпочел никогда не встречаться с вами обоими, но тут я бессилен, что-либо изменить. Беги крошка, убирайся отсюда...

(Беги тупая сука, или мне придется показать тебе еще кое-что!)

Он рванулся к ней, и Надя увидела, как меняется его лицо. Бледная кожа покрылась сетью морщин, словно лицо писателя вылепили из пересохшей глины. В глазах вспыхнули огоньки, а рот раскрылся, удлиняясь, превращаясь в огромную клыкастую пасть.

(Эй, детка - это существо из кошмарных снов, и самое время убраться отсюда подобру-поздорову, а иначе...)

Существо, принявшее облик писателя, оскалилось, обдав удушливой вонью, затем проревело, выплевывая слюну:

- Беги, если сможешь, но знай - мы еще встретимся, не здесь и не сейчас. Я думаю, это придется тебе по нутру...

Существо толкнуло ее, и Надежда растянулась на холодном железе. От удара мостик загудел, и темная вода под ним всколыхнулась, словно что-то обитало там, в глубине. А потом существо ухватило ее за шею, сдавливая твердыми, узловатыми пальцами.

Надежда задыхалась, хватая воздух ртом, словно огромная рыба.

- Пусти - прошипела она, и существо ослабило хватку...

А затем она увидела очертания комнаты, вернее потолок и ближайшую часть стены, что прилегала к нему. Изображение плыло, словно она смотрела из-под воды, впрочем, так оно и было.

Надежда вынырнула из ванны, кашляя и отплевываясь. Запоздало подумала, что еще немного, и Сергею пришлось бы делать искусственное дыхание, напрасно пытаясь оживить ее разбухшее тело. Вода стекала по лицу, попадала в глаза, и Надежда глупо моргала, пытаясь увидеть место осенних снов, в котором совсем недавно побывала. Выбравшись из ванны, она пошлепала к зеркалу, оставляя мокрые следы на холодном кафеле. Провела рукой - в зеркале отразилось ее помятое лицо - все еще опухшее от долгого пребывания в ванне, с морщинками на лбу.

Из разноцветного вороха полотенец, висящих на стене, она вытащила первое попавшееся, и вытерла лицо. Потом уперлась руками в раковину, рассматривая собственное отражение. Ничего нового - это лицо она видела бесчисленное количество раз, и не было ни одной причины увидеть что-либо другое, если это зеркало, конечно, не было проводником в далекие, сказочные миры, где сон и явь проникали друг в друга, и где на каждую причину наверняка бы нашелся десяток-другой следствий.

То, что привиделось ей, было непохожим на сон. Встреча в осеннем царстве снов свихнувшегося писателя - все было словно наяву. Там, она смогла рассмотреть каждую мелочь - пожелтевшие листья ив, верхушки камыша, что отражались в темной воде, стыки железных плит, шум электричек... Возможно она раньше была там, и подсознание услужливо нарисовало картину осени, собрало причудливую мозаику из кусочков, что таились где-то в глубинах ее памяти. Это место что-то напоминало ей, но пока что Надежда не могла вспомнить - бывала ли она там раньше.

Да, было кое-что еще...

Какая-то важная деталь, которую нужно было вспомнить. Надежда нахмурилась - что-то она упустила из виду. Но мысли ускользали, остатки сна уходили прочь, оседая каплями остывшего пара на прямоугольнике зеркала.

Кроме нее, в зеркале отражалась противоположная сторона ванной - можно было рассмотреть вторую дверь, выходящую в грязный темный тамбур, отделенный от кухни черными шторами. Пару раз она заглядывала туда - небольшое пространство, заваленное разными мешками и бесформенными пакетами. Кроме двери, соединяющей тамбур и ванную, было еще две. За ними находились пыльный омшаник, да сырой погреб - наскоро осмотрев помещения, Надежда удовлетворила свое любопытство, и больше не обращала внимания на сквозняк, что слегка покачивал шторы, отчего казалось, что за ними кто-то прячется.

Наскоро вытершись, Надежда накинула халат, и толкнула дверь, выбираясь в холодную сырость кухни. И только подойдя к столу, за которым дремал Сергей, она поняла, наконец, что не давало ей покоя - там, во сне, она упала на мостик, и ощущая сильную боль в спине, повернула голову. Прежде чем сон ушел, растворился гулким эхом ее крика, она успела увидеть существо, что плотоядно ощерилось клыками, проржавевшие стыки плит, и свое отражение в воде.

На темной глади покачивались листья, и островки ряски не давали толком рассмотреть отражающееся небо с темными прожилками туч, неровный край мостика, угрожающий силуэт существа, стоящего на нем, и, конечно же, испуганное лицо Надежды.

Вот только лицо, которое она увидела в воде, было совсем непохожим на ее лицо. Там, во сне, все оказалось совсем не таким, как на самом деле - в воде отражался совсем другой человек. Она увидела молодую прекрасную девушку.

И как ни странно, этой девушкой была она сама.


8. Страна волшебных грез (продолжение)


Шум провожающих стих, и пассажиры, пройдя таможенный контроль, потянулись гуськом к выходу из аэропорта. Сергей в последний раз оглянулся, Надя стояла в толпе, и махала рукой. Ее серый платок, выделялся сумрачным пятном на фоне пестрой разношерстной публики.

Самолет стоял на взлетной полосе, словно ожидая, когда, наконец, Сергей соблаговолит занять свое место. Маленький самолетик, в котором чудилось что-то до одури знакомое, терпеливо поджидал его. Сергей заторопился, потерял из виду фигуру жены, взошел, точнее, вбежал по трапу (насколько позволяли больные ноги), протиснулся сквозь узкую щель, залезая вовнутрь.

- Проходите, пожалуйста, посадка заканчивается - стюардесса, скривила некрасивое личико, пытаясь оставаться более-менее вежливой, и при этом скрыть свое раздражение нерасторопным пассажиром. Сергей послушно проковылял на свое место, и вытянулся в неудобном кресле.

(Хей-хо, парень, что-то будет - хотелось бы надеяться, что этот полет не станет для тебя последним...)

Рядом на сиденье опустился сухой, юркий старичок, показавшийся Сергею знакомым. Он обвел салон настороженным взглядом - толстая мамаша с дочерью, мужчина с ноутбуком на коленях, что-то яростно отбивает на клавиатуре, старуха в старинном, драповом пальто, одетая не по погоде тепло, а далеко впереди, из-за кресла выглядывает чья-то широкополая шляпа. Владелец шляпы, очевидно, втянул голову в плечи, из-за чего казалось, что кто-то просто забыл головной убор на подголовнике кресла.

Больше в самолете не было никого, что весьма удивило Сергея. Про себя он отметил, что никогда ему еще не доводилось летать в столь маленькой компании пассажиров, таких же покорителей неба, как и сам Сергей.

(Семеро включая тебя, и как ты считаешь, что ждет всех вас? Совершенно верно - смерть!)

Сергей вздрогнул, услышав в голове такой знакомый голос. Голос детства. Голос, который уходил не надолго, вытесняясь здравым смыслом, и возвращался снова, неся в себе страх и боль старых воспоминаний.

Он опустил глаза - нога уже почти не болела. Серый гипс надежно сковал изломанную, исковерканную плоть. Оставалось только ждать.

(Ждать своего часа...)

Такой вот подарок - напоминание о славно проведенных часах внутри колодца, люк с которого похитили охотники за металлом.

Новый Год, встреченный в адски холодной утробе. Обледеневшая кирпичная кладка перед глазами, переломанные ноги и ребра, тупая боль в замерзающем теле, и мысли о смерти. Да, еще голос в голове:

- Сережа, ты, надеюсь, не забыл про своего старого верного друга. Ну как же, вот я - ты отлично знаешь, кто любит тебя больше всех, и готов находится рядом и днем и ночью (но лучше конечно все-таки ночью, не так ли?). Это я существо-которое-живет-в-шкафу. Это мой голос ты ждешь, каждую ночь, внутренне надеясь, что не услышишь, это мой голос царапает мозг, пытаясь упорядочить твои никчемные мысли. Это мои руки тянутся к тебе во тьме, чтобы нащупать нежное тельце. Да, это я...

- Иди к черту, тварь - процедил сквозь зубы Сергей, заставив соседа-старичка поднять брови в немом удивлении.

- Что вы сказали? - старичок заинтересованно скользнул взглядом по гипсу, словно примеряя проклятые оковы на себе.

- Ничего... - прошипел Сергей, внезапно ощутив приступ боли.

Старичок согласно закивал головой, пытаясь не вызывать раздражения в случайном собеседнике. Подумав секунду, он протянул свою сухую ручку:

- Семен Степанович.

Сергей очумело смотрел на насмешливую улыбку соседа. Ну конечно же - это тот самый старикан, что купил их старый дом. Но каким образом он оказался здесь?

- О, не берите в голову - старик ухмыльнулся, обнажив коричневые зубы. - Рано или поздно мы все попадаем на этот рейс, кому как не вам знать об этом?

- Что здесь происходит? - ошарашено пробормотал Сергей, совершенно сбитый с толку странным стариком.

Старик все так же насмешливо кивнул головой, не сводя пронзительного взгляда.

- Однако, мой милый друг - продолжил он, внутренне наслаждаясь недоумением собеседника. - Главное вовсе не то, что здесь делаю я, гораздо больше нас всех (на последних словах старик повысил голос, акцентируя внимание Сергея на том простом факте, что кроме них двоих, в этом треклятом самолете находились и другие пассажиры), повторяю нас всех, интересует другой вопрос - что здесь делаете вы, любезный?

Старик смешно наклонил голову вбок, словно китайский болванчик, у которого заклинило шарнир.

- Насколько понимаю я, ваше время еще не пришло, мой юный друг, хотя кто знает, кто знает... - старик зашелся мелким противным смехом, переходящим в кашель.

Сергею стало неприятно, и он отвернулся, чтобы не видеть назойливого старика (какой-то ненормальный старикан, просто псих, похожий на того деда, что купил у них старый дом, и даже не совсем-то и похож - вовсе не тот благообразный старичок...).

- Сережа, Сереженька...

Тонкий заунывный голос прошел по салону, навевая полуночную тоску по старым временам, когда можно было опрокинуть рюмку-другую водки, выйти в магазин за хлебом в одной легкой курточке (благо недалеко), пройтись по заснеженному двору, подняв голову в небеса, любуясь яркими бриллиантами звезд, по пути нырнуть в подвернувшийся колодец, у которого неизвестные стащили люк, переломать ноги о торчащие со дна колодца обледеневшие вентили, и замерзать, встречая Новый Год, в компании скользких скоб, торчащих из стены, пытаясь из последних сил выбраться наружу, зная, что никто не услышит и не придет на помощь.

(Славные были деньки, не так ли?)

Сергей зажмурился, и закрыл руками уши, пытаясь заставить замолчать тусклый голос.

Легкий ветерок прошелся по самолету, на миг, забравшись под одежду, воткнулся прямо в тело мелкие холодные иголочки мороза.

(Совсем как тогда, пару месяцев назад, приятель)

Сергей открыл глаза - тонкая нить паутины вибрировала перед самым носом. В салоне не было никого - только он и пассажир в шляпе, все также сидящий впереди.

Исчез старик-сосед, пропали остальные пассажиры. Гул самолета стал тревожным, действовал на нервы, к нему добавилось какое-то потрескивание, шорох.

Сергей привстал, и подлокотник кресла остался у него в руках. Он ошеломленно вылез в проход между креслами. Салон самолета, покрывал толстый слой пыли. Сергей легонько хлопнул по креслу - в воздух поднялось густое облачко, ткань треснула, обнажая трухлявый поролон.

(Да этот самолет просто куча хлама. Удивительно, что он до сих пор еще в воздухе!)

Сергей почувствовал, как волна злой тревоги прошлась по телу, заставляя цепенеть в испуге. Нервы натянулись, словно стальные тросы на барабане подъемного крана. Он сделал шаг, затем еще один - нога провалилась в пол. Проржавевший металл не выдерживал его веса.

- Полегче малыш - невесело подумал Сергей. - Еще немного и твои ноги окажутся в воздухе, вместо шасси!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, он шел по проходу, пробираясь к пассажиру в шляпе. Приблизившись, Сергей встал как вкопанный - сидевшая в кресле мумия лишь отдаленно напоминала человека. Скрюченные конечности тянулись к Сергею, нос запал, ветхие клочки одежды спадали на глазах, обнажая истлевшую плоть.

С тихим шелестом мумия осела, шляпа упала на горстку праха, оставшись укоризненным воспоминанием о бывшем владельце. Сергей почувствовал, как ноги подкашиваются. Он сглотнул и двинулся дальше - в кабину пилотов, заранее догадываясь, что увидит там.

(Мумии - две гребаные мумии. Иссохшие останки капитана, в фирменной фуражке, а рядом такая же мумия второго пилота)

Ожидания обманули.

Кабина была пуста. На приборной панели тухли и зажигались вновь сотни лампочек. А далеко впереди, Сергей увидел огромное здание небоскреба. Оно стремительно приближалось, словно давно ожидало встречи, и теперь, наконец, было готово заключить в свои смертельные объятия кучу ржавого железа.

А еще он услышал тихий шепот, что прошел по салону:

- Бамс-тремс...

Сергей закричал - крик раздался слишком поздно. Железо и камень встретили друг друга в причудливой гармонии разрушения. Вспышка боли, в которой сгораешь без остатка, мгновенно, быстро, и кажется что все это пустяки, вот только почему крик вырывается из груди, и кто это тормошит его, больно вцепившись в плечо?

Остатки крика осели тусклой памятью в воспаленном сознании, переносясь из ночного кошмара в сонную явь спальни.

Мерное дыхание супруги. Тонкий шелест ветра за окном.

Осень. Сознание нехотя выползало из кошмара, привыкая к реальности.

Он провел рукой по простыне, разглаживая невидимые в темноте складки. Этот сон... - все, что случилось с ним, было неспроста. Сергей привык доверять своим снам - но что это могло означать?

Кое-что оказалось знакомым сразу - самолетик, всего лишь куча металлолома, что стоит неподалеку от центральной площади. Обрывки реальности смешались с мутной пеной, что так услужливо подбрасывало подсознание, чтобы окунуть не надолго в ночной кошмар.

Самолет стоял на трех бетонных опорах, его нос смотрел в небо, словно железный птах собирался навсегда оторваться от грешной земли. Проходя мимо, Сергей каждый раз задумывался о том, что может быть внутри. Нет, конечно, он понимал, даже если и найдется смельчак, вздумавший поживиться - все что обнаружит незадачливый воришка, так это грязь, скелеты кресел, торчащие провода и останки приборов. Но воображение рисовало причудливые картины. Например, Сережке представлялось, что останки экипажа и пассажиров навсегда замурованы в железном склепе, и люди, проходя мимо, даже не задумываются о том, что внутри.

Но что означало все остальное?

Старик, странные пассажиры, и столкновение - сон оказался настолько ярким, словно на время столкнулись параллельные миры, и он оказался, насильно втянут в историю, которая вряд ли когда-либо случится с ним самим.

(Хей, парень, а что еще есть в твоих свихнувшихся мозгах?)

Ответить на этот вопрос не представлялось возможным. Кошмар, всего лишь ночной кошмар. Многим часто снятся такие сны, в этом нет ничего плохого. Просто кошмар, и ничего больше...

Внизу, в кухне включился холодильник, недовольное дребезжание перешло в равномерное деловитое тарахтение работающего агрегата.

(Стакан холодной воды, старик, вот что нужно тебе сейчас. Стакан воды, а лучше молока...)

Сергей выполз из кровати. Прошел по коридору, на секунду поймал взглядом серую тень своего отражения в зеркале, спустился вниз, привычно отсчитав ступени. Зажег свет, и открыл холодильник.

Не глядя, нащупал бутылку с молоком. Достал из шкафа стакан, выдавил тонкую крышечку из фольги. Налил молоко, и замер, тупо рассматривая бутылку с неправдоподобно широким горлышком...

Черт возьми, что это? Где-то в дремучем детстве остались треугольные молочные пакеты, бутылки с крышечками из фольги, пионерские галстуки, и странное ощущение грядущих перемен...

Дом дышал ночной тишиной. От его стен исходило ровное тепло. Он словно шептал:

- Не бойся малыш, пока ты здесь, все будет хорошо. Как в детстве. Поверь...

Сергей стоял на кухне, чувствуя как холодный, липкий страх уступает место странной уверенности, что все будет хорошо.

Это его дом. Его жизнь. Дом защитит, ему нечего бояться в этих старых стенах

В конце концов - здесь прошла часть детства. Он стоял в кухне, сжимая стакан с молоком, медленно приходя в себя после кошмара...

Как тогда, когда задремал, сидя за столом, а в переполненной ванне захлебывалась уснувшая супруга. Сергей не знал, что ей снилось, ему было достаточно того, что он увидел сам - дом разговаривал с ним, как со старинным приятелем, шептал, уговаривал потерпеть немного:

- Все впереди, малыш, вот увидишь! Мы вместе одно целое - ты и я, и уж как-нибудь разберемся, как жить дальше. Возможно, придется кое-кому задать взбучку, но не стоит сильно переживать по этому поводу. Все что ни делается - к лучшему, и ты как никто другой знаешь это. А до тех пор, все будет оставаться таким, как есть.

На самом деле, все и оставалось, как есть. И стакан молока оставался стаканом молока. Правда, допотопная бутылка, оказалась вдруг обычным прямоугольным пакетом, с нарисованными коровой и залихватского вида молочником.

(Не удивляйся, и не бойся - все будет хорошо...)

Просто показалось. Немного задремал на ходу, вот и память подбросила картинки из детства, чтобы сон и явь сплелись в один клубок. Бывает и такое, в конце концов. Так что парень, не дури - пей свое молоко, и не забивай голову глупостями, тем более, впереди еще много всего интересного.

(Пей это гребаное молоко, и не суй свой любопытный нос, куда не следует...)

А впрочем, все будет хорошо, малыш. Тебя ждет теплая постель, и ласковые сны, как в детстве, когда ты сопел в две дырочки, закутавшись в теплое одеяло так, чтобы выглядывал только кончик носа. А луна пела колыбельную, и ты вторил ей, посапывая в полусладкой дреме.

(Все будет хорошо...)

Сергей тихо засмеялся и отпил первый глоток.


9. Свадьба


Они ждали своей очереди на рассыпающихся ступеньках городского загса.

Надежда неприязненно рассматривала убогое здание бывшего кинотеатра. Кирпич местами осыпался, и загс являл собой превосходный образчик типично провинциального колорита. С одной стороны место, где навеки соединяются людские судьбы, с другой - разрушение и обветшалость. Подобный контраст действовал на нервы на меньше, чем затянувшееся ожидание - стерва регистраторша, удовольствовавшись традиционным подношением в виде бутылки шампанского и коробки конфет, умудрилась таки всунуть вне списка еще одну венчающуюся пару.

Теперь приходилось толпиться дружной оравой у щербатых стеклянных дверей, ожидая, когда, наконец, можно будет отдать дань традиции, и подтвердить парой росчерков согласие на взаимное счастье.

Приглашенные гости перешептывались, разбившись на кучки, обсуждая друг друга, молодых, да и просто все на свете. Надежда поправила платье, и оглянулась. Сергей стоял чуть поодаль, сжимая букет с цветами.

Наконец-то стихла торжественная музыка, и счастливая пара выпорхнула из загса. Суетился маленький бородатый фотограф, который, сильно картавя, не то от волнения, не то от усердия, расставлял приглашенных гостей, чтобы выбрать, на его взгляд, наиболее удачный ракурс.

Из-за стеклянной двери выскочила разряженная, словно рождественская елка, регистраторша, с неестественным макияжем, на неправдоподобно высоких шпильках. Она потащила молодых делать фотографии у зеркала, (еще одна нелепая традиция), предварительно наказав гостям, занимать места в зале для торжеств.

В специально отведенной комнате эта нагримированная особа (типичная сука - почему-то сразу решила Надежда), провела короткий инструктаж. Распределила роли, бегло описала предстоящую церемонию.

Зал представлял собой довольно просторное помещение. Впереди на небольшом помосте-сцене, сантиметров двадцать высотой, стояло разбитое пианино, за которым примостился учитель городской музыкальной школы, зарабатывающий таким образом дополнительный доход, а также располагался стол регистратора. Сразу за сценой, притаилась скромная, малозаметная дверца, выходящая в комнату инструктажа, в которой сейчас и находились молодые.

Сбоку, от помоста, начинался коридор для гостей, выходящий в холл. Все уже собрались, ожидая начало церемонии.

По сигналу регистраторши, Сергей с Надеждой вышли на сцену, миновав маленькую дверь. Музыка ударила в лицо, и Надежда, на мгновение растерялась, начисто позабыв все рекомендации противной тетки.

Сцена освещалась яркими софитами. Надежда, выйдя из полутемной комнатушки в свет, сразу ослепла. Она улыбалась, не видя, что творится в зале. Пока привыкали глаза, она моргала, всматриваясь в темноту.

Регистраторша кивнула головой, и музыкант ударил по клавишам.

(Теперь детка, обратной дороги не будет...)

Надежда повернула голову, желтые пятна перед глазами постепенно пропадали, и она рассмотрела силуэт Сергея. Он показался ей немного странным.

(Черт, никак глаза не привыкнут к свету...)

Она взяла его под руку, и с удивлением втянула носом странный запах. Пахло не любимым одеколоном Сергея, а...

(Что-то сырое, и затхлое, а ну-ка, давай подумаем вместе, что это может быть...)

...чем-то смутно знакомым.

Наверно нервы шалят, подумала Надежда, стараясь прогнать непонятную тревогу.

- ...собрались здесь сегодня - регистраторша что-то говорила, обращаясь к гостям, заученно произнося один и тот же опостылевший традиционный текст.

Ее слова обрывками доносились до встревоженного сознания Надежды.

(Словно эта сучка набрала полный рот свежего дерьма...)

Надежда всматривалась в темноту зала, пытаясь рассмотреть лица гостей, увидеть родителей, но толпа сплылась в одно мутное смазанное пятно, словно став одним многоголовым существом, что жадно глазело десятками блестящих, плотоядных глаз, стараясь не упустить ничего, чтобы потом, сытно отрыгивая за праздничным столом делиться впечатлениями, возбужденно бормоча и глубоко дыша десятками глоток, разливать в бокалы шампанское, и время, от времени покрикивать опостылевшее "Горько!"

- Готова ли ты Надежда быть с мужем и в горе и в радости, в богатстве и бедности?

(Аминь...)

Надежда глубоко вздохнула:

- Да...

Регистраторша странно взглянула на нее, и отвернулась.

- И пока смерть не разлучит вас...

Надежда вздрогнула и перевела взгляд на Сергея. И чуть не закричала от страха - существо, которое она держала под руку, не имело ничего общего с ее женихом!

Это был не Сергей. Более того, это был вообще не человек. Словно кусок глины хорошенько размяли, и вылепили грубое подобие человеческой фигуры. Вместо лица у существа была одна гладкая поверхность, с трещинкой рта, и булавочными уколами глаз. Похожие на вареники уши топорщились маленькими кусочками глины. Существо поймало ее взгляд - трещинка, заменяющая рот, хищно изогнулась, сложившись в некое подобие улыбки.

(Как я тебе, милая?)

Регистраторша старательно прокашлялась, и обратилась к существу:

- А ты, Сергей Жданов, согласен взять в жены, Надежду?

(И пока смерть не разлучит вас...)

- Да - хрипло прокаркало существо, и кивнуло бесформенной головой.

Надежда почувствовала, как зал с гостями поплыл куда-то в бок.

(Только не кричи...)

- Объявляю вас мужем и женой - победно выкрикнула регистраторша, и слегка кивнула, радуясь вместе с ними новообретенному счастью.

Гости, ликуя, взвыли. Крики "Горько!" наполнили зал. Надежда, теряя сознание, обвисла на руках существа. Оно, не растерявшись, тут же деловито потащило ее к выходу. Гости потянулись следом, довольно потирая руки. Надежда сумела рассмотреть какие-то незнакомые рожи с воровато бегающими поросячьими глазками - под стать жениху!

Странная истома сковала ее. Существо что-то пробормотало и взяло ее на руки. Под шум гостей, оно вынесло ее на улицу, и Надежда увидела, что вечер опустился на город, ощетинился тысячей огней в окнах многоэтажных домов.

- А теперь общее фото! - суетился подозрительный субъект с мертвенно бледным лицом, длинный и худой, словно карандаш.

Гости одобрительно ворчали, выстраиваясь рядком.

- Где цветы?!! - Фотограф вскинул руки, словно умирая от негодования - Немедленно дайте невесте цветы!

Существо ткнуло Надежде в руки букет, и та машинально взяла его, подивившись неприятной тяжести. Она опустила взгляд, и увидела, что среди засохших бутонов с наполовину выпавшими лепестками, разместился странный предмет, перевязанный атласной лентой.

(К черту...)

Это сон - внезапно поняла Надежда, и набрала полную грудь воздуха, чтобы закричать в эти мерзкие отвратные рожи:

- Это сон, гребаный сон, и вы лишь тени в моем сне. Мысли, которым не место в голове....

Но вместо этого раздался жалкий писк, и фотограф щелкнул вспышкой.

Надежда дернулась, и открыла глаза. Она сидела на кровати, одна, в белом свадебном платье, держа в руках букет, подаренный существом. В спальне было тихо, лишь из шкафа раздавалось противное шебуршание, словно там ворочалась огромная крыса с длинным, гладким, блестящим хвостом.

(Не отвлекайся, милашка, разве тебе не интересно - что там, внутри?)

Надежда развязала ленточки, и сдернула прозрачную пленку. Цветы рассыпались, и она увидела небольшой, чуть больше полметра длиной, кусок водопроводной трубы.

(И в горе и в радости...)

С одной стороны, ржавое железо было испачкано чем-то темным, липким. Надежда отняла руку и почувствовала признаки приближающейся рвоты.

(И пока СМЕРТЬ не разлучит вас!!!)

Кровавые сгустки, кусочки черепной кости и брызги мозга - вот чем была испачкана труба!

Надежда отбросила железку, и закричала. Двери шкафа вздрогнули - будто что-то тяжелое ударило с той стороны, что-то мягкое, грузное.

(Готова ли ты стать хорошей женой, крошка?)

Существо, (а это именно оно детка, и мы знаем это наверняка, так ведь?) толкнуло двери, и выбралось из шкафа, разбрасывая клочья одежды, разорванной его острыми когтями, остановилось у самой постели. Глазки-бусинки горели неистовой злобой, словно оно пришло...

(Исполнить свой супружеский долг, только и всего, детка...)

... убивать!!!

Оно протянуло руки, и Надежда закричала. Существо приближалось, бормоча под нос непристойности, словно пытаясь возбудиться, оно лезло к ней, ухватило длинными пальцами, мерзкая глиняная маска приблизилась вплотную к ее лицу. Длинный ослизлый язык высунулся из трещины-рта, и свесился наружу отвратительным куском глины.

(...объявляю вас мужем и женой!)

А потом оно принялось срывать с нее одежду, готовясь овладеть окаменевшей от ужаса, женщиной.

(Уж мы придумаем, чем нам заняться, верно?)

Оно разорвало белое свадебное платье, и навалилось, похотливо сопя прямо в ухо.

Дикий крик разорвал тишину спальни, и уже в этой, настоящей реальности, превратился в тихое всхлипывание. Надежда подскочила, скомкав одеяло, задыхаясь от страха. Лучи света пробивались сквозь щели в ставнях. Холодное ноябрьское утро, рассеяло остатки ночного кошмара.

Не было никакого существа, и дурной сон всего лишь дурной сон. Успокойся, детка...

Внизу, на кухне, Сергей поднял голову, прислушиваясь. На миг ему почудилось что-то странное. Будто наверху прогрохотал грузовик, везущий кузов щебня.

- Послышалось... - прошептал он сам себе, и улыбнулся довольной улыбкой человека, который наконец-то нашел то, что так долго и безрезультатно искал.

За окнами взбесившийся ветер, стучал ветками деревьев, разбрасывался листвой, а в спальне было холодно и тихо. Лишь какой-то странный звук возникал ниоткуда, заставляя прислушаться.

Звук шел из шкафа. Как только Надежда осознала это, сразу же покрылась липким потом.

(Это существо из снов - оно каким-то образом проникло сюда, в сонную явь ночи, чтобы закончить начатое)

- Не дури! - строго скомандовала она сама себе, и как ни странно это помогло.

Так, теперь сделать десять глубоких вдохов и столько же не менее глубоких выдохов. Нет ничего, и не может быть в шкафу, в котором только белье, и кое-что еще, в коробочке из-под обуви - милые женские штучки, вроде шпилек, булавок и пуговиц. Не веришь? Что же - вставай и убедись сама!

- Вот еще! - тут же возразила она сама себе. - Не хватало идти на поводу у собственных страхов.

И действительно - стоит придумывать разную чушь, чтобы потом стоя в предрассветной тиши, слушать, как колотится сердце, не решаясь взглянуть в лицо своим страхам. Там, в шкафу, лишь старая одежда, и ничего больше!

(Вот только почему ты стоишь, дрожа как листик, не решаясь сделать шаг, подойти ближе, чтобы прикоснуться к тайне?)

В шкафу снова скрипнуло.

Так громко, словно тот, кто находился там, внутри, уже не стеснялся ее присутствия, и никоим образом не собирался делать тайны из своего пребывания в темной утробе огромного дубового гроба, оклеенного светлым ореховым шпоном, который некоторые простаки по недомыслию склонны считать обычным шкафом для белья.

Надежда отпрянула. Это было похоже на оживший кошмар. Вот она стоит, прижав руки к груди, даже не пытаясь унять дрожь.

(Маленькая испуганная проказница, что натворила бед, и теперь не знает, как выпутаться из всего этого, замирая от предчувствия скорой расплаты!)

Что может издавать такие звуки, находясь в шкафу?

- Это мышь - радостно прошептала Надя, впрочем, с трудом представляя, какой должна быть хвостатая бестия, чтобы производить такой шум - не иначе размером с кота!

Ее разум искал любое подходящее объяснение. Чтобы все стало по местам, и отступила тревога.

Еще варианты? - Да сколько угодно!

Оборвался крючок, и парадный пиджак Сергея с шорохом упал на белье, или полотенцам, доселе аккуратно сложенным в разноцветные стопки, не нашлось места на полке, или... - да много чего может случиться в переполненном шкафу, и нет смысла искать объяснения тому, что не стоит и трещинки на его полированной поверхности.

Немного успокоившись, Надежда прислушалась. Нет, ничего - ветер, как и прежде, срывает с ветвей последние листья, в комнате в предутренней тиши проступают очертания шкафа, из глубин которого не раздается больше ни звука.

Надя выползла из кровати, и подошла к трюмо. В полумраке спальни, она сумел рассмотреть лишь силуэт, отраженный в зеркале, да уголок чертового шкафа.

- Тебя привлекают зеркала... - подумала она вслух, и провела пальцем по холодному стеклу...

Но еще больше здесь и сейчас привлекал старый шкаф, переполненный разными чудесами, одно из которых не давало покоя, заставляя придумывать разную чушь.

(Детка, да подойди ближе, раскрой дверку и удостоверься - нет и быть не может ничего такого на полках, вот только чьи это глаза проступают из темного угла, сверкая парой огоньков?)

Надежда прикусила губу. Прошедшая ночь была ночью волшебных сновидений. И, похоже, сны снились не только ей одной.

Еще вчера вечером, выходя из ванной, она заметила, что муж задремал в неудобной позе. Прямо перед ним, стоял пустой граненый стакан, и Надежде мигом подумалось, что вновь вернулись старые добрые деньки, но она тут же одернула себя.

(Глупышка - ведь бутылка почти полная, не хватает самой малости. Ровно столько, сколько уместилось в твоем маленьком ротике!)

Словно почувствовав ее приближение, Сергей что-то забормотал, смешно двигая нижней губой, и приподнял голову. Его взгляд, поначалу безучастный и пустой, стал осмысленным.

- Тебе лучше? - Скорее утверждение, чем вопрос. Надежда не стала возражать, кивнула головой, на миг, ощутив неловкость из-за собственной беспомощности. Не глядя на мужа, убрала бутылку и стакан обратно в шкаф, вернулась к столу.

Сергей следил за ней исподлобья - Надежда спиной чувствовала его взгляд. Вся эта затея с бутылкой оказалась не слишком хорошей - только теперь она поняла, что несколько перегнула палку. Нужно будет тихонько убрать ее, чтоб не мозолила глаза - запоздало решила она, и захлопнула дверку.

Затем они поднялись наверх, в спальню, где занялись любовью. Однажды она смотрела по телевизору программу, в которой странноватого вида ведущий, учил танцам, постоянно повторяя присказку что-то вроде "Быстро-медленно-быстро". В их случае, это было похоже скорее на "Быстро-быстро-быстро" - на все про все пять минут, не больше. Словно они выполняли совершенно не важный, но, тем не менее, обязательный ритуал.

Быстро, быстро, еще быстрее, и он откидывался на бок, измученно вздыхая, а Надежда все так же лежала на спине, изучая трещинки на потолке - вот одна похожа на маленький кораблик, а вон та, левее - скелет диковинной рыбы.

Все что писали в книгах - оказалось полной чушью. Каждый раз, читая очередной роман, Надежда презрительно улыбалась, когда взгляд натыкался на неправдоподобные описания любовных схваток - все эти страстные объятия, и вершины наслаждения - похоже было, что авторы книг, писали о том, что никогда не испытывали сами. В ее случае все оказалось намного проще, прозаичнее - быстрое, безрадостное соитие, и довольное сопение мужа, выполнившего свою опостылевшую супружескую обязанность.

Возможно, в чем-то была и ее вина, но Надежда не собиралась копаться в самой себе, отыскивая причины, и перебирая следствия - с нее было достаточно и того, что имелось. Как бы то ни было - ощущать крепкие объятия супруга, уже само по себе было достаточным удовольствием, чтобы портить его приступами самокопания и поисками внутреннего "Я", в конце концов - наверняка другие испытывают все то же самое.

Потом Сергей как-то тихо и незаметно уснул. И пока она размышляла обо всех перипетиях ушедшего дня, ему наверняка снилось что-то нехорошее. Надежда не стала будить его, и поддалась неземному очарованию ночи, и теперь, проснувшись, не обнаружила мужа в постели. Раньше Сергей никогда не вставал среди ночи, возможно приснившееся, было причиной того, что муженек бродил по кухне, шумел посудой, хлопал холодильником, пытаясь придумать, что же перекусить на сон грядущий.

Она отошла от зеркала - тень отражения вздрогнула и уменьшилась, отдаляясь в мерцающее пространство зазеркалья. Надежда молча развернулась, и тихо вышла из комнаты.


10. Страна волшебных грез (окончание)


Надежда спустилась вниз. Сергей уже допил молоко, и теперь сидел за столом, думая о чем-то своем. Наде не понравилась его улыбка. Она словно блуждала по лицу неприкаянной странницей. Создавалось впечатление, что кто-то влез в тело ее мужа, и теперь примерял улыбку, пробуя различные выражения.

- Привет - Надя пристально всматривалась в лицо мужа.

Сергей рассеянно кивнул в ответ.

- Не спишь? - Надежда нахмурилась.

- Как видишь... - Сергей встал из-за стола, и слегка покачнувшись, прошел мимо. Открыв дверцу холодильника, он некоторое время застыл, повернувшись к жене спиной. Надежда безучастно наблюдала за тем, как Сергей придирчиво изучает содержимое холодильника, словно решая сложное уравнение с множеством неизвестных.

Прежний холодильник, с постоянно гаснущим светом, и выпадающей крышкой морозилки, они оставили в старом доме. Так же как и множество вещей, которым нашлась замена - Сергей решил не загромождать новое жилище разным старьем, поскольку в этом доме и так имелось все необходимое. Несмотря на это, первые недели пребывания здесь, Надежда не находила себе места, бродя словно тень по комнатам, привыкая к новой обстановке. Точно так же в свое время она привыкала жить с мужем в том, прежнем доме.

Ей не нравилось здесь - дом словно давал понять, что она чужая. Несмотря на то, что здесь было намного просторнее, Надя чувствовала себя словно в клетке - дом подсматривал за ней, подслеповато вглядываясь немытыми окнами, хмурясь крупными трещинами в стенах.

(То ли еще будет, крошка!)

А еще ее не оставляло чувство, что с этим домом связано что-то нехорошее, словно он был местом, откуда ведут сотни дорог, и ни одна из них не заканчивалась там где может быть уютно молодой неухоженной толстушке, с помятыми формами, и остатками былого оптимизма.

Держи выше свой любопытный носик, детка, если не хочешь докопаться до чего-то такого, о чем никогда не желала знать. Иногда знание обременяет, и проще накрыться с головой плотным одеялом, чтобы не видеть, не слышать, не обонять того, что находится рядом, стоит только вытянуть руку из-под одеяла, и тогда...

(О, тогда!)

Тогда можно горько пожалеть о том, что была такой любопытной!

Впрочем, у тебя не хватило пороху заглянуть в шкаф, и теперь счет один ноль в твою пользу. Пока...

Сергею надоело пялиться в открытый холодильник, и он с силой захлопнул дверку. Обернулся.

- Что-то есть перехотелось - почему-то виновато пробормотал он. Надежда безразлично пожала плечами.

Он подошел к столу, за которым примостилась жена, и встал, упершись ладонями в потемневшую столешницу. Надя увидела, как на тыльных сторонах его рук вспухли узловатые вены. Сильные руки мужа, когда нужно могли быть мягкими и нежными, но сейчас они напряглись, словно готовые сорваться с места, и окончить движение звучным шлепком где-то в районе ее лица.

(Ничего личного детка, но иногда ты бываешь такой занудой!)

Что-то сумрачное пронеслось по кухне. Словно ветерок пролетел к выходу, заставив по пути всколыхнуться кончики черных штор, обшитых некогда золотистой бахромой.

Сергей тоже почувствовал это. На секунду ему показалось, что стены комнаты поплыли, меняя очертания. Но этого, конечно, не могло быть.

Хотя, это ощущение, когда сквозь тебя что-то проносится, было странно знакомым. Как будто...

(Что?)

Что-то, чему нет названия, или есть, но спрятано где-то в глубине, так далеко, что уже не найти, как бы ни старался...

Сколько Сергей себя помнил, всегда чувствовал какую-то странную темноту. Точнее он не мог выразить словами, но с самого детства остался кусочек памяти, занавешенный темными шторами, такими же, как и те, что скрывали за собой тамбур с тремя дверями.

Словно кто-то забрал часть жизни, оставил сосущую пустоту, похожую на персональную черную дыру, в которой пропадало все, что имело неосторожность приблизиться. Каждый раз, пытаясь покопаться в замшелом детстве, чтобы отобрать особо приглянувшиеся воспоминания, Сергей натыкался на непроходимую преграду. Не то чтобы он не помнил, что происходило с ним в те далекие деньки, пропитанные запахом лимонных долек желе, просто кое-что из этого казалось заключенным в непроницаемую оболочку, и любые попытки заканчивались звенящей головной болью.

И то, что скрыто, волновало не меньше чем все те приятные и не очень воспоминания, которыми забита голова Сергея - терять что-либо было не в его правилах. Но черная дыра оставалась все той же доброй старой черной дырой и можно было прижимать ладони к вискам, сидя на диване, покачиваясь в такт мыслям, что словно волны разбиваются о препятствия, разбрызгиваясь миллионами капель, и холодеть от осознания того, что есть что-то в твоей голове совершенно недоступное для тебя, и как бы ты не старался, это надежно упрятано в твоих свихнувшихся извилинах, и достать его нет никакой возможности.

Иногда, впрочем память подбрасывала отдельные кусочки, которые при желании можно было собрать в одну цельную картину, вот только то, что получалось, заставляло забросить всякие попытки поковыряться в прошлом, пускай оно и было тем самым, взаправдашним.

Вечер за окнами съел очертания улицы. Темные силуэты домов, похожи на щербатые зубы великана. Свет неоновой лампочки в настенном светильнике заставляет колыхаться удлиненные, причудливые тени.

Сережка затаился и ждет.

В голове затихает призвук колокольчиков, а в прихожей сильная рука давит на кнопку выключателя. Хрустит пластмасса и комнату заливает холодный призрачный (словно от медицинской лампы) свет.

- Коля, я прошу... - тихий испуганный шелест.

В прихожей топот, как будто огромное неуклюжее существо топчется на месте, цепляя длинными руками одежный шкаф, - ему тесно и неудобно в узком коридоре, оно пробирается все дальше и дальше, отрезав путь к выходу.

Из-под неплотно закрытой двери спальни выбивается тонкая полоска света - она дрожит в такт голосам, что ссорятся там, за ней. До Сережки долетают обрывки фраз.

- Нет..., не надо... - всхлипывания матери, которые безжалостно перебивает яростное бормотание отца.

- Как же... все рады отцу!

- Ты пьян! - отчаянный визг.

Хлесткий звук пощечины. Еще один.

Удар и крик, вздрагивают стены, вздрагивает дверь, отчего полоска света становится немножко шире. Сережка вжимается в пол - он забрался под кровать, и теперь дрожит маленьким разгоряченным комочком, чувствуя, как что-то подкатывает к низу живота. Колени ощущают каждую неровность пола - вот шляпка гвоздя, чуть выступает из дерева, царапает ногу.

Шум за дверью нарастает. Приближается.

Сережка зверьком смотрит на нее, сливаясь с темнотой спальни. Сейчас ему хочется самому стать тьмой, чтобы никто никогда не нашел его.

Дверь чуть поскрипывает, затем наступает тишина. Сережка с трудом переводит дух - возможно в этот раз все обойдется, и можно будет осторожно, не производя лишнего шума, выбраться из-под кровати, чтобы нырнуть под одеяло, и перевести, наконец дух.

Сейчас, еще пару минут и...

Дверь содрогается от удара. Острый клин света превращается широкую полосу, она разделяет благословенную темноту, режет на части. Дверь распахивается и в прямоугольнике света, отчетливо выделается темный силуэт существа.

(Вылезай маленький говнюк, я знаю - ты здесь!)

- Сережа! - требовательно хрипит существо.

На самом деле, и Сережка знает это - отец не хочет сделать ему плохо. Просто... у него не всегда получается быть хорошим, как он не старается. Иногда ему все же кажется, что неведомое существо вселилось в отца, и управляет им, полностью подчинив волю и разум.

- Сереженька... - голос существа приторно сладок, но Сережка не верит ему. Он знает, что на уме у существа.

(О, парень, поверь - ничего хорошего для тебя!!!)

Все его помыслы - только об одном:

Рвать!

Убивать!

Получать удовольствие от осознания своего могущества!

И оно не остановится, пока не получит, чего хочет.

Так было не всегда. Просто в последнее время у отца так много работы! Нет ничего удивительного в том, (глаза мамы Марины становятся огромными, словно подчеркивая правоту ее слов), что иногда он не в духе.

Несмотря на свои четыре года Сережка уже достаточно взрослый, чтобы сообразить, что ничего такого не происходит на самом деле. Существу не интересны ее объяснения, которые она выдумывает лишь для того, чтобы обмануть саму себя - оно живет этим, питаясь болью близких, наслаждаясь, переполняясь омерзительно-сладостным предвкушением чего-то нехорошего, плохого.

Оно знает, что делает - и даже не пытайся спорить, милый мальчик, и вылезь-ка по-хорошему, пока ему не пришлось силком вытягивать тебя из-под кровати, потому что тогда та легкая взбучка, которая ожидала маленького непослушного ребенка, может окончиться вполне приличной трепкой.

- Вылезай, я тебя вижу! - Существо притоптывает на месте. Оно обводит спальню тяжелым взглядом. Его глаза, словно лазеры, оставляют на полу обуглившиеся следы. Сережка прикусывает губу, чтобы не завизжать и не выдать своего присутствия.

Лучи, глазки-лучики, лазеры, пронзающие темноту. Две красных точки путешествуют по стене, проходят вскользь по стенке шкафа, преломляются в зеркале, висящем у двери, проносятся по самой двери, чтобы устремиться к кровати. Шерстинки одеяла вздрагивают, опаляясь в этих лучах. Сережка под одеялом, он не видит всего, но в этот миг, ему достаточно того, что рисует воображение. Шаги существа дополняют картину, что встает в сознании - вот они ближе. Существо пытается отыскать его, оно прислушивается, и Сережка замирает под одеялом, пытаясь сдержать удары сердца.

Тук-тук.

Ну же! Не так быстро и не так сильно. Пожалуйста!

Туки-тук-тук.

Слабый перестук - но нет, оно бьется так, словно собралось вырваться из впалой мальчишечьей груди. Существо жадно вслушивается во тьму, не сводя взгляда с постели. Ему мало видеть - оно должно ощутить страх, что исходит от жертвы.

Сережка осторожно выдыхает - если как следует сосредоточиться, и дышать, набирая воздух маленькими глоточками, тогда сердце послушно встрепыхнется, и станет намного тише, перестанет выдавать его.

Тук... тук...

(Бамс-тремс! И свист ржавого железа!)

Существо не слышно, но сережка знает - оно там, никуда не делось, по-прежнему буравит взглядом сбитую постель, посередине которой, отчетливо выделяется контур человеческого тела. Оно наклонило голову - усмехаясь про себя. Сережка распластался на жестком, местами продавленном матрасе, стараясь уменьшиться до размеров голубиного пера, стать таким же легким, незаметным, но существо не обмануть.

(Даже не думай об этом, малыш. Даже не думай!)

От существа не спрятаться, не скрыться. Не улететь за облака вместе с огромными белыми птицами, не затаиться в мышиной норке, не отгородиться высокими стенами, и уж тем более не защитит обычное одеяло, укутавшись в которое, Сережка наивно полагает, что существо не найдет его.

Как бы не так!

Оно здесь, в одной комнате с тобой. Просто решило немного поиграть. Растягивает удовольствие, как кошка, что играет с полумертвой от страха и боли мышью, раз, за разом вонзая острые когти в измученное тельце несчастной жертвы.

Подожди немного, можешь, если угодно еще плотнее закутаться в свое одеяло. Эта ночка будет последней, наверняка последней. Сейчас оно подберется к тебе, и вытащит вспотевшего, упирающегося, пускающего сопли и слезы. А потом...

Оно разорвет тебя на части, и разбросает по комнате окровавленные ошметки. Вот что случится через минутку - пускай она и покажется вечностью. Или наоборот, промелькнет самым быстрым мгновением, быстрее взмаха ресниц, паузой между ударами твоего испуганного сердечка.

Тук-тук.

Тук...

Послушай, малыш - вслушайся, почувствуй, холодея от ужаса, потея от страха - оно не стучит больше. Замерло маленьким ледяным камешком.

Остановилось...

Существо еще там, но оно вертит головой, пытаясь сообразить, что произошло. Все это время оно бесполезно шарило взглядом, не видя спрятавшегося под спасительное одеяло Сережку, и только звук бьющегося сердца выдавал с головой того, кто должен быть пойман цепкими, беспощадными лапами существа. Тишина сбивает с толку...

Сережка холодеет - мысли тают в голове маленькими разноцветными льдинками. Еще немного и он уйдет в страну заоблачных снов. Он пытается вздохнуть - втянуть ноздрями затхлый, и одновременно пропахший потом и дымом воздух спальни. Сейчас, быстрее... - ведь это так просто.

Наверняка просто. Но не для него.

Он вцепился руками в сползающую простыню, сдирая ее, обнажая полотняную плоть матраса, давно уже утратившую первоначальный цвет. Он не видит застиранных пятен зеленки и мочи, под одеялом темно и душно - он пока чувствует это, но еще немножко и старое тряпье, по недомыслию называемое постельным бельем, станет местом упокоения маленького оголтелого сорванца. Белый, с пятнами кокон, в котором найдут сморщившуюся личинку, некогда бывшую Сережкой Ждановым.

Ему хочется кричать, но еще больше хочется жить. До боли в скрюченном тельце, и он шепчет, или думает что шепчет, умоляя непослушное сердечко:

- Ну давай, бейся!

Нет ничего хуже этой духоты, и капли пота, выступившие на верхней губе - если провести языком, наверняка можно почувствовать соленый привкус страха, но Сережке сейчас не до этого. И даже существо, замершее возле шкафа - все это лишь неуемная фантазия мальчугана. Нет никого в полутемной спальне, есть только паренек, который умирает сейчас, обернувшись в колючее одеяло.

Паренек, которому остается только одно - шептать синеющими губами, с трудом ворочая твердеющим языком, пытаясь выдавить хоть слово:

- Бейся...

(Бамс-тремс - вот так, парень!)

Он там, под одеялом, надеется на чудо, маленькое чудо, кусочек сна, брошенный под ноги, кусочек мечты. Язык кажется чем-то посторонним во рту. Словно он проглотил скользкую тряпку, и теперь не знает как вытащить ее из рта - она разбухает, не давая вздохнуть. Впрочем, он и так не дышит.

Или дышит?

И чудо происходит. Сердце взрывается в груди, и бьет, ощетинившись острыми шипами, протыкая грудь. Трепещется, словно наверстывая упущенное.

Тук! Туки-тук!!!

И Сережка вдыхает полной грудью, отчего воздух со свистом проходит сквозь пересохшее горло. Ему хочется кричать, и он готов разорвать зловещую тишину спальни.

- Хей-хо!!! Я живой, слышите, вы все?

Но крик сменяется странным бульканьем, когда сильная рука существа в мгновение ока сдирает спасительное одеяло...

(И острые когти вонзаются в еще теплую плоть!!!)

Сергей подскочил, обретая реальность. Холодильник вздрогнул, словно от удара, и разразился неприятным скрежетанием, перешедшим в монотонное тарахтение.

Надя повернула голову, пытаясь сообразить, что с ним. Сергей сидел за столом, осоловело, обводя взглядом очертания кухни, ставшие почти привычными. Последнее, что он помнил, как подошел к столу, чтобы присесть рядом с женой, а потом... мир оплыл как воск, тающий в пламени свечи, и что-то явилось его взору, как будто в кинопленку по оплошности монтажиста вклеили несколько кадров совершенно другого фильма.

И то, что он увидел, вернее, увидело его подсознание, казалось смутно знакомым.

(И довольно неприятным, черт возьми!)

Но что же на самом деле привиделось ему? Сергей напряг память. Ведь он только что... увидел? ощутил?.. сумел уловить нечто такое, чему не нашлось объяснения. Мгновения, что показались подсмотренными из чьего-то кошмара.

Так бывает - все плохие вещи, что иногда все же случаются, должны происходить не с тобой. С ним, с ней, да с кем угодно... вот только когда плохое касается тебя самого - это всегда неожиданно. Словно удар под дых, от которого останавливается дыхание, и по щекам текут слезы боли.

И даже то, что случилось, кажется произошедшим с кем-то другим. Возможно, это способ сберечь нервы? Защитная реакция организма, предохранительный клапан, спасающий готовый вскипеть разум.

Ведь было что-то там, в дремучем детстве. То, чему не подобрать название, и от чего хочется отгородиться толстым одеялом отчуждения. Накрыться с головой и вслушиваться в собственные ощущения:

Неровности матраса... и где-то под рукой пятна зеленки и чего-то еще...

Простыня, мокрая от пота, смятая судорожными движениями пальцев, что вцепились в нее, словно это поможет перенести страх...

Подушка, она еще хранит форму головы, отчего похожа на раздавленную черепаху...

И, конечно же, одеяло. Спасительное одеяло, под которым можно схорониться от всех ужасов, что поджидают снаружи.

Стандартный набор всякого уважающего себя труса. Неспособного взглянуть в глаза своим кошмарам. Хотя каждый ли из нас готов похвалиться смелостью? Особенно тогда, когда два огненных пятнышка начали путь, передвигаясь рывками, слабо отражаясь от полированной поверхности шкафа. И тихий скрип дверцы того же самого шкафа, в котором никого и ничего нет, и быть не может - не заставляет ли он обречено замереть, в ожидании худшего?

Сергей не считал себя героем.

Впрочем...

Чтобы там не таилось в давно ушедших днях и ночах - пускай оно держится от него подальше. Или нет... - Сергей готов взглянуть в лицо тому, кто осмелился стать на пути. Это его дом, его жизнь, и что бы ни скрывалось в затертых лакунах воспоминаний - что же, пускай, объявится, если не трусит.

Он не из тех, кто дрожит коленками, взывая к небесам - о, вовсе нет! Он идет по жизни, не опуская глаз, и то, что до поры до времени поджидает его в старом омшанике, лишь тому подтверждение. А пока что...

(Тсс...)

Его память похожа на старую затертую пленку, с засвеченными кадрами, но что-то подсказывало Сергею, что придет время взглянуть на них внимательнее, и быть может тогда он сумеет рассмотреть, что же там, под тонким слоем черной эмульсии, и стоит ли оно того, чтобы переживать сейчас, этой ночью, когда за окнами осень, а в кухне холодно и сыро от того, что он так и не удосужился починить обогреватель, и кто знает, не повод ли это заняться настоящим делом - в самом деле, сколько можно просыпаться среди ночи от холода, пытаясь натянуть на замерзшие ноги толстое пуховое одеяло.

- Я спать! - объявил он, поднялся из-за стола и неторопливо проследовал к выходу.

Надежда не ответила, провожая мужа взглядом. Что-то случилось сейчас, что-то нехорошее, и... давнее. Как будто привет из прошлого...

Осенний сон или явь - быть может, она сейчас спит, а над головой покачиваются на поверхности остывающей воды, пушистые, белые хлопья мыльной пены...

Опустив взгляд, она заметила на полу странный комочек. Надя подобрала его и осторожно, стараясь не повредить, развернула. В руках у нее оказалась смятый кружочек фольги.

Надежда покрутила его так и сяк, пока, наконец, не сообразила что это такое. В детстве ей частенько приходилось выбрасывать похожие кружки - ими раньше закрывали бутылки с молоком...

Она осталась сидеть, вслушиваясь в монотонную песню уходящей осени - за окнами опять пошел дождь, и если выключить свет, можно увидеть как по черным стеклам окон сбегают вниз серебристые дорожки слез умирающей природы.

Осень уходила, и Надежда провожала ее без всякого сожаления.

Осень утраченных надежд и разбитых иллюзий - уходи прочь, растворяйся в дождливых сумерках. Покойся с миром золотая красавица. И пускай снежные метели придут на смену мертвому спокойствию засохших листьев, что укрыли желтым ковром остывающую землю.

Аминь детка...


Часть2. Сказки снежной зимы


1. Декабрь


Декабрь порадовал жуткими холодами и толстым слоем снега. Сергей с удовольствием потянулся и открыл глаза. Настоящая зима - за окном огромные сугробы, а в комнате тепло и уютно. Под тяжелым пуховым одеялом сладко посапывает супруга, укутавшись, словно бабочка в кокон, в библиотеке гудит обогреватель, а внизу на кухне, уже заждался старинный, пузатый чайник с отлетевшей эмалью, и дребезжащей крышкой.

Сергей прогрохотал по ступенькам, наполняясь кипучей энергией. Вскипятил чай, приготовил бутерброды с ветчиной, вернулся с подносом в спальню и растолкал полусонную жену.

- Вставай, лежебока - проспишь второе пришествие...

Надя недовольно засопела, пытаясь завернуться плотнее в толстое одеяло. Но Сергей не собирался сдаваться так легко. С горем пополам, он водрузил поднос на кровать, лишь чудом ухитрившись не разлить чай.

- Завтрак в постель подан, мадам! - Торжественно произнес он, и попытался изобразить некое подобие поклона, но в результате чуть не опрокинул завтрак на проснувшуюся супругу.

Надежда с тоской смотрела на аппетитные бутерброды, глотая слюну:

- Мне только чай, если можно...

Сергей не возражал. Без зазрения совести он умял обе порции, и умчался переодеваться.

Надежда проводила мужа взглядом и нехотя выбралась из постели. В последние дни она чувствовала странную опустошенность. Словно огромный невидимый паук вцепился в нее, высасывая силы, оставляя сморщенную, дряблую оболочку, лишенную желаний и чувств.

Спустилась в ванную, привычно рассматривая трещинки на холодном кафеле. Внизу было холодно. Она умылась, пытаясь придти в себя, вытащила весы, и обречено встала босыми ногами на рифленую поверхность. Вот он момент истины - бесстрастный советник расскажет, чего стоит никчемное, среднестатистическое тело...

Сергей вышел на улицу, щурясь от яркого света - снег блестел на солнце мириадами сверкающих искр. Он протопал до сарая, и с трудом открыл озябшими пальцами покрытую инеем дверь.

- Брр..., ну и холодина!

Лопаты стояли у стены. Сергей вытащил самую огромную - огромный квадрат фанеры, к которому было приделано деревянное же древко. То, что нужно!

Сперва он расчистил тропинку к сараю, затем раскидал снег возле дома, оставляя проход от дверей до калитки. Сугробы стали еще выше, из-за снега, который Сергей, подкидывал вверх, словно снегоуборочная машина, наслаждаясь самим процессом, радуясь, как ребенок первому снегу, трескучему морозу и яркому, зимнему солнцу.

Сергей вспомнил, как маленьким ребенком любил строить снежные замки. Глубокий лаз в сугробе, в который можно залезть полностью, и сидеть, представляя себя хозяином ледяного царства...

Вставшая перед глазами картина, оказалась такой четкой, что Сергей замер от неожиданности. Это было так странно - обычно все попытки поковыряться в прошлом, заканчивались неудачей. Его память больше всего напоминала сито, и песчинки дней проходили сквозь него, отсеиваясь мусором прожитых минут. Лишь самые крупные песчинки оставались внутри, вот только извлекать их, было пустой тратой времени. Сколько Сергей не перебирал их, пытаясь разобраться в самом себе - каждый раз оказывался в дураках. Там, в закоулках памяти не было ничего такого, ради чего стоило бы терзаться сомнениями, пребывая в неясной тревоге.

Темнота умела хранить тайны, но сейчас краешек темной простыни чуть сдвинулся, и под ним оказался сверкающий кусочек головоломки. Если собрать их все до единого - можно обрести неземной покой, вот только вряд ли у него получиться сделать это.

Сергей нетерпеливо мотнул головой, и вонзил лопату в белоснежную плоть сугроба. Если не отвлекаться на разные глупости, по вполне можно управиться за четверть часа...

Внизу, в холодной ванной, Надежда смотрела, как стрелка весов вынесла свой неутешительный приговор.

(Семьдесят восемь с половиной - детка, ты делаешь успехи! Еще немного, и наберешь заветный центнер - проклятая толстуха!)

Надя закрыла руками уши, чувствуя, что еще немного, и закричит, разобьет тишину дома.

- Не плакать, только не плакать. Все что угодно, - кричи, детка, ругайся, разбей, эти чертовы весы, но только не плачь. Потому что они только и ждут твоих слез (и дом, и зеркало, и стены, и даже старое пианино наверху - вещи, которым не хватает чувств, страхов, и, конечно же,... слез), не дай им победить себя, держись...

Гораздо проще делать вид, что ничего не происходит. Ведь даже самые точные весы иногда могут ошибаться, не так ли? Да и что такого страшного в лишнем килограмме? Ну, пару часов работы, да оставшийся не съеденным завтрак, и все в порядке.

Детка, забудь про эти глупости.

В конце концов, кто виноват в том, что старые, дряхлые весы так вопиюще лгут? Только они сами!

К черту.

Тем более у тебя сегодня (впрочем, как и вчера, а может быть даже, как и всегда) много работы.

Нужно закончить с залой, и приводить в порядок библиотеку. И тогда останутся только веранда, прихожая, и можно будет спускаться вниз, - вот уж где масса развлечений для опытной хозяйки. Вековая пыль и тараканы ждут, когда королева пыли Надежда опустит свой взор на это царство грязи и тьмы.

Надя вздохнула. Кого ты пытаешься обмануть, дуреха - разве что саму себя! Засунула весы за стиральную машину (огромный допотопный бак, снабженный активатором, работающим от разбитого, шумного электрического двигателя, со смешной рукояткой, приводящей в действие два желтоватых от старости валика для отжима постиранного белья), и вышла из ванной с холодной решимостью не обращать внимания на разные несущественные мелочи, которые только отвлекают от работы...

Сергей вбежал в дом, принеся задорный румянец, и холод зимнего утра. По-хозяйски постучал сапогами, сбивая снег, повесил пальто на вешалку, потирая руки, пытаясь отогреться.

- Жена, ты где?

Надежда не отозвалась. Слышно было только, как наверху, кто-то переставляет посуду в буфете, наводя порядок на стеклянных полках.

- Вот черт!

Сергей молнией влетел в залу, заставив испуганно вздрогнуть супругу.

- Надь, ты не трогай пока буфет, там... - Сергей остановился, мучительно пытаясь подобрать слова (меньше всего ему хотелось, чтобы жена нашла его особый тайник) - там... дверка плохо прикручена, может отлететь... я, потом... доделаю...

Надежда вопросительно подняла бровь, с недоумением разглядывая мужа - Сергей юлил, словно школьник, которого учитель застал за списыванием. Он почувствовал, что краснеет (черт!!!).

А в голове возник и пропал странный хрипящий голос:

- Эй, парень, она собирается копнуть глубже. Забраться своим любопытным носиком туда, куда ей вовсе не следует забираться!

Сергей решил не обращать внимания на чужака, но, тем не менее, постарался вложить в свои слова как можно больше уверенности:

- Надя, можешь пока, горку вытереть, а я в буфете потом сам порядок наведу, хорошо?

Надежда равнодушно пожала плечами. В конце концов - дело хозяйское...

В последнее время ее не оставляла уверенность, что она превращается в какой-то придаток дома, и ее основное предназначение теперь - бесконечно мыть полы, вытирать пыль и наводить порядок в ненавистных стенах. Первые восторги прошли, и тоскливое одиночество заполнило ее сущность, словно недавно ушедшая осень навсегда связала разум дождливыми путами.

Сергей же наоборот, заметно повеселел. В его движениях появилось что-то молодое, незнакомое. На щеках расцвел яркий румянец, в глазах зажглись бесовские огоньки. Да прежде стариковская, шаркающая походка, стала упругой, твердой.

(Хей, детка, он чувствует себя здесь как рыба в воде. В отличие от тебя.)

И это было правдой. Сергею стало намного лучше после переезда. Дом лечил его, напитывал энергией (которую забирал у тебя, крошка).

Надежда никогда особо не верила в разные мистические бредни. В том числе и в дома-вампиры. Но в памяти надолго запал тот давешний эпизод, когда холодным осенним вечером, она лежала в грязи, царапая мокрый резиновый коврик перед дверью, и молила небеса о смерти. Вовремя пришедший Сергей испуганно бросился к ней, помог подняться. Тебя ведь немного удивила та легкость, с которой он открыл замок твоим же ключом. Как ни в чем не бывало - замок работал превосходно. Еще бы, ведь Сергей самолично разбирал и смазывал его.

Он, не глядя, вставил ключ в замочную скважину (как будто долго тренировался в этом) и без малейшего усилия провернул его.

Вспомни, детка, как он нагрел тебе полную ванну изумительной, горячей воды, как ты лежала в сладкой полудреме и не собиралась вылезать из, ставшей такой родной ванны, пусть и неуклюжей, с растрескавшейся от старости эмалью, или как он отогревал тебя своим телом в постели, слегка касаясь руками, лаская, целуя. Даже нелюбимая жена, на некоторое время сможет стать любимой и желанной (особенно если вывалять ее в грязи, шарахнуть током, и оставить замерзать на улице под яростным ноябрьским дождем). Такая вот она любовь, милая.

И кто знает, что будет потом. Держи, сохраняй в памяти все сладкие мгновения, чтобы потом упиваться ими, доставая иногда из глубин светлые кусочки прошлого.

(Осенний поцелуй, и обжигающая благословенная ванна)

Надежда занялась горкой, повернувшись к Сергею спиной. Последний штрих - провести опостылевшей тряпкой по стеклянным полкам, убирая пыль, которой не один десяток лет (прежняя хозяйка не отличалась особой любовью к чистоте, поскольку сама с трудом передвигалась по огромным комнатам пустого дома), и можно будет немного передохнуть...

Сергей осторожно закрыл дверку буфета, хранящего тайну. Сам он с трудом нашел старый тайник, но не хотел допускать даже малейшей вероятности, чтобы дражайшая супруга проникла в его (мысли) секреты. Не стоит недооценивать женщин. Самому богу неизвестно, что у них на уме. Порой женщина способна отколоть такую штуку, что небесам становится жарковато.

(Надеюсь, ты найдешь укромное местечко - о, у меня много укромных местечек, вот только некоторые проявляют излишнее любопытство, так что приходится держать нос по ветру!)

Сергей криво ухмыльнулся. Подошел тихонько к жене, и обнял, с неудовольствием ощущая под руками полное рыхлое тело.

- Надя, может тебе помочь?

Надежда в последний раз провела тряпкой по сверкающей горке и отрицательно качнула головой.

- Иди, Сережа, не мешай. Займись чем-нибудь.

Легко сказать чем-нибудь. Сергей потер переносицу и нерешительно пожал плечами. По правде говоря, было одно дельце, которое он откладывал на потом. Смотреть, как дражайшая супруга целыми днями наводит порядок, и при этом оставаться отстраненным наблюдателем, он не собирался.

Тем более что работы и на самом деле еще предостаточно - ведь должен же кто-то, навести порядок там, где много грязи и пыли. Где свисает вековая паутина. Где ржавые консервные банки и трухлявые деревянные полки ждут своего часа.

Внизу...

Он спустился по лестнице. Остановился на небольшой площадке перед входом в кухню. Слева, прямо под лестницей стоял старый дряхлый шкаф. Насколько помнил Сергей, в нем не было ничего ценного - какие-то обветшалые тряпки вперемешку с изъеденной крысами макулатурой. Нужно будет вынести этот шкаф на улицу и сжечь вместе с содержимым. Сергей кивнул головой - он обязательно сделает это, но... не сейчас. Немного попозже, когда дойдут руки.

Прямо впереди - толстая дубовая дверь. За ней чулан.

Сергей потянул дверь на себя. Несмотря на свою кажущуюся тяжесть, дверь легко поддалась, впуская Сергея в ограниченное пространство чулана.

Чулан как чулан. Немного сыро - все же первый этаж наполовину скрывался под землей, и поэтому вместо окна красовалось небольшое, похожее на бойницу прямоугольное, впрочем наглухо забитое досками. Исключение составляли кухня и ванная - там строители пошли на хитрость, выкопав небольшие прямоугольные карманы, в которые и смотрели окна. Совершеннейшая глупость, особенно когда шел дождь, и карманы благополучно наполнялись водой, несмотря на предусмотренный слив, который вечно забивался листьями и грязью.

В чулане, впрочем, как и в погребе и омшанике, пол был земляной - дед так и не удосужился забетонировать глинистую поверхность. Вдоль трех стен стояли деревянные полки, на которых Сергей, еще при переезде разложил инструменты. Сверла, гаечные ключи, плоскогубцы - идеальный порядок. Здесь убирать-то особо и нечего. Сергей постоял некоторое время, вдыхая приятный, чуть острый аромат плесени и сырости, и направился к выходу.

Заглянул в кухню. Скользнул взглядом - здесь ему делать нечего. Это законная вотчина супруги, - пусть она здесь наводит порядок сама. Послушал, как тарахтит холодильник - несмотря на возраст маленький, пузатый ЗИЛ, вполне прилично справлялся со своими обязанностями, посмотрел на допотопный кухонный шкаф. Шкаф держался молодцом - старый, весь покрытый копотью, с маленькими ромбовидными остекленными проемами, сквозь которые виднеется содержимое - такой же старый, бесполезный хлам: банки из-под кофе и консервов (на Пасху в таких банках удобно печь куличи), высокая бумажная коробка из-под лимонных долек, с выцветшими изображениями синьора-лимона и прочих героев сказки про Чипполино, рулоны пищевой фольги, помутневшие полиэтиленовые пакеты, кульки, кулечки с непонятными травами, неизвестными семенами, крышки для консервации, с пожелтевшими резиновыми уплотнителями, и прочее, прочее, прочее - все то, что с таким наслаждением собирают домохозяйки, упиваясь своей бережливостью.

Сергей хмыкнул - нечего было, и соваться в этот шкаф. Стоит открыть дверцы и все содержимое вывалится на голову опрометчивого глупца, осмелившегося потревожить старого скрягу, чтобы похоронить первооткрывателя, под грудой старья.

Нет уж, оставим этот шкаф Надежде - женщины умеют находить общий язык со старыми шкафами, так же, как и с невидимой мужскому взгляду пылью и грязью.

Сергей решительно развел руками тяжелые, пыльные шторы. За ними оказался небольшой тамбур, метра два на два. Сергей раздвинул шторы и вошел в полутемное помещение.

Он не был здесь давно. Даже во время переезда, когда словно заведенный носился взад вперед, перевозя вещи, он так и не нашел времени заглянуть в пыльный, сумрачный уголок своего детства.

Три двери. Та, что слева - вход в ванную, с другой стороны. Когда-то ванная была разделена на две части, в каждую из которых был свой вход, но позже дед убрал разделяющую стену, совместив ванную с уборной, затем заколотил одну дверь, ту самую, перед которой стоял Сергей, справедливо рассудив, что нечего разносить грязь по всему дому, да и входить, каждый раз путаясь в пыльных шторах не ахти какое удовольствие.

Прямо впереди - дверь, ведущая в омшаник. Давным-давно, когда Сережка был сопливым пацаном, дед занимался пчеловодством. Каждую осень он заносил ульи в омшаник, где те и хранились до лета. От самих ульев остались только полусгнившие остовы, да неистребимый запах меда. Сергей улыбнулся. Помимо ульев в омшанике хранилось множество разных интересных вещей - от наполовину разобранного телефона, динамку которого нужно было вращать специальной рукояткой, чтобы вызвать телефонную барышню, до старинного, давно разломанного патефона, пластинки к которому находились там же.

Не один час маленький Сережка провел в омшанике, копаясь в этих обломках чужой жизни, перебирая старый хлам, останки вещей, некогда верой и правдой служивших прежним хозяевам.

Сергей толкнул дверь. Запах меда ударил в нос, и забросил в далекое детство...


2. Омшаник


Он проснулся чуть свет, детским инстинктом ощутив время, когда ушла ночь, но утро еще не вступило в свои права. Время между ночью и днем - волшебное время.

Осторожно, чтобы не разбудить бабушку, замирая от волнения, вылез из-под одеяла, и на цыпочках, вздрагивая, когда босые ноги касались холодного пола, прокрался к выходу из спальни. Прошел мимо библиотеки. Там не было ничего интересно - все журналы в ящиках давно просмотрены, сложены, как попало, в пухлые неряшливые стопки, и с превеликим трудом запиханы обратно. Не было ничего, чтобы могло заинтересовать мальчишку лет десяти и на веранде, где стоял стол, и скучали на окнах домашние растения в своих стареньких горшках.

Сережка прошел мимо зеркала, спустился по лестнице и вошел в кухню. Он не стал включать свет - полумрак, разбавленный звуком работающего холодильника, навевал мысли о волшебстве. Калейдоскоп ярких, прекрасных картинок, которые со временем потускнеют, оставшись в памяти бесконечно дорогими, милыми, а может быть и не очень, воспоминаниями. Сережка дернул ручку холодильника и заворожено уставился на открывшееся детскому взгляду великолепие. Московская колбаса, сардельки (только того и ждущие, чтобы их окунули в кипяток, в котором они станут горячими и ароматными), консервы в прямоугольной баночке с ключом сбоку, масло... Продукты словно шептали - съешь меня малыш.

- А вот возьму и съем! - Сережка вытащил масло и колбасу, и тихонько прикрыл холодильник. Не спеша, достал из хлебницы, стоящей на столе, вчерашний, но все еще мягкий, батон, отрезал приличный ломоть. Все так же, не спеша, словно соблюдая одному ему известный ритуал, намазал хлеб маслом, сверху уместил приличный кусок колбасы.

Так, самое главное - из холодильника же, Сергей достал запотевшую бутылку молока, выдавил белую тонкую фольгу, и налил полный стакан. Граненые стенки стакана вмиг покрылись изморозью.

- Ну, вперед - Сережка вонзил зубы в бутерброд.

На все про все ушло жалкие пять минут. Подкрепившись, он заметно повеселел. Теперь вперед. Давно уже пора посмотреть, что там делается в заброшенном омшанике.

Шторы разошлись, пропуская ребенка в обитель тьмы. Он толкнул дверь, и протиснулся в пыльное, прохладное помещение. Сладкий запах меда и пыли - причудливое сочетание. Пол в тамбуре был забетонирован, в темноте Сережка натыкался на многочисленные свертки, мешки. Добрался до нужной двери и ввалился в омшаник. Нашарил допотопный выключатель - с электрическим треском вспыхнула лампочка, вкрученная в треснутый пластмассовый патрон. Темнота рассеялась под тусклыми лучами неровного света, перейдя в изломанные, странные тени, которые отбрасывал разбросанный повсюду хлам.

Омшаник занимал часть первого этажа и представлял собой продолговатое помещение, где в беспорядке были свалены остовы ульев, обломки мебели (в куче мусора с трудом угадывался силуэт разломанной кровати), куски ржавых труб - один из отрезков был небрежно прислонен к стенке, словно кто-то впопыхах забыл его здесь. Старые трухлявые матрацы небрежно сброшены у дальней стены, а у самого входа, в огромных деревянных коробках полно сокровищ - наметанный глаз Сережки выхватил старинный велосипедный звонок, там же нашелся старинный телефонный аппарат - небольшая квадратная коробка с рычагом для трубки и рукояткой динамки, терпеливо поджидали обломки аппаратуры непонятного назначения, не то радиоприемника, не то еще какого-то загадочного прибора, пылились радиолампы, останки игрушек, все это манило взор, притягивало своей таинственной силой, обещало волшебство...

(Иди малыш, посмотри, сколько здесь всего... Тебе будет интересно...)

Сережка, словно зачарованный сделал шаг вперед.

Руки сами потянулись к коробке. Он перебирал старый никому не нужный хлам, выброшенный прежними хозяевами, вдыхал своеобразный аромат старины, смесь нафталина и пыли, плесени и сырости, запах прошлого, которое словно коснулось его своей скрюченной артритом рукой, предлагая совершить путешествие в давно ушедшие времена, когда не было телевизоров и магнитофонов, когда старая пластинка крутилась в патефоне, рождая мелодию венского вальса, не было никаких проблем, и вся жизнь лежала впереди одной длинной, светлой стрелой.

Этот запах навсегда остался для Сережки запахом детства. Запахом прошлого...

Он уселся на холодном земляном полу, забыв обо всем. Сережка трогал старые вещи, наслаждаясь мимолетными касаниями давно ушедших дней чужой молодости.

В маленьком окошке, густо припорошенном пылью, блеснула паутинка - утро наступало, но здесь, всегда была ночь. Вокруг лампочки крутилась разная мошкара, отчего по стенам носились пятнышки теней, да чуть потрескивала пересохшая древесина ульев.

Сережка отложил велосипедный звонок - чуть позже он найдет ему достойное применение. Старый телефон - вот, что вызвало неподдельный интерес юного следопыта. Он осторожно вытащил деревянный корпус, с трудом распутал покрытый мхом провод, соединяющий телефонную трубку с корпусом, установил конструкцию на полу, и попытался оттереть руками пыль. Телефон выглядел вполне работоспособным, казалось, что если подсоединить его в сеть, то он тут же начнет трезвонить, разрываясь от усердия, пытаясь наверстать упущенное.

Сережка поднял трубку и прислонил к уху.

- Алло, слушаю вас...

Трубка молчала. Это немного обескуражило Сережку. Он уже успел представить, как в трубке раздается тихий треск, и приятный мелодичный голос телефонной барышни произносит с чуть заметным акцентом:

- Алло, соединяю...

Но тут же одернул сам себя. Старый телефон не будет работать, даже если крутануть вот эту рукоятку из темной пластмассы, что торчит сбоку.

Сережка улыбнулся. Конечно же, он не будет делать этого - неизвестно, что твориться внутри старого аппарата, хотя, это ведь игра...

(Давай, не тяни - проверни ее как следует, возможно, тебе повезет, и ты услышишь приятный мелодичный звон...)

Звонили колокольчики. Тревожно, протяжно...

Сережка замер.

Когда колокольчики звонили - это почти всегда означало что-то плохое. Но что плохого могло быть в старом, наверняка испорченном телефоне?

Это ведь игра. У детей свои игры, у взрослых свои - разница в игрушках. И если большие дяди и тети играют дорогими исправными вещами, то для Сережки сгодится и неработающий телефон с эбонитовой трубкой и смешной ручкой, отчего тот казался уменьшенной копией шарманки. Поверни ручку, и ты наверняка услышишь старый заунывный мотив.

В темном лесу, много разных зверей

И страшных и злых, и ужасных

Но там не место для глупых детей

Страданья их будут напрасны...

Шарманка исполнит тебе песенку темного леса, и эти слова кое-что, да значат.

Наверняка значат.

Нужно только прислушаться к ним, как прислушиваешься к песенке существа-страшилы, которую оно бормочет под нос, напрасно пытаясь придать мелодичность простым и страшным словам.

Впрочем, нет - это телефон, возможно по нему можно было бы дозвониться куда угодно, но только если бы нашлась телефонная барышня, - это ее можно небрежно и одновременно заискивающе попросить соединить с тем, с кем нужно, ну а сейчас - бездушные реле сами нащупывают путь, в мире электрических импульсов и поющих проводов.

(Даже если ты и крутанешь рукоятку, все что ты услышишь - скрип ржавых втулок, да треск рвущейся внутри паутины)

Кто знает, что там внутри. Быть может там полно различных, разноцветных деталей, или наоборот, серые от пыли провода скручены в неопрятные жгуты - не важно. В свои десять лет, Сережка уже был достаточно взрослым для того, чтобы сообразить, что этот телефон годится лишь быть разобранным на части, а большего и не требуется.

Но пока что, неплохо бы вообразить, что время повернуло вспять, и по этому телефону можно дозвониться куда угодно - было бы желание.

(А желания, малыш, хоть отбавляй!)

- Так точно! - бодро отрапортовал Сережка, и крутанул, наконец, рукоятку.

Поначалу изрядно проржавевший механизм сопротивлялся усилию, но затем, чуть скрипнув, динамка закрутилась, родив в трубке чудный шум и потрескивание.

На мгновение Сережке показалось, что в трубке щелкнуло и запело, и в уши ворвалось шумное многоголосие, отдаваясь прямо в голове тысячами голосов:

- Алле, у аппарата. Барышня, барышня, соедините, пожалуйста...

- Да, берите людей и дуйте по адресу, пока он там...

- Совершенно верно, фильдекос, а сверху атласный бант, и еще оборочки...

Голоса звучали, перебивая друг друга, накладываясь, пытаясь докричаться сквозь давно ушедшее время, пока один голос ненадолго не заглушил остальные, разметал их в стороны, ворвавшись в уши стальным рокотом:

- Тенистая, двадцать девять, ответьте. Тенистая, двадцать девять, ответьте...

Сережка ошарашено отбросил трубку, словно ядовитую змею, и вскочил, нелепо моргая. Что это было - разыгравшееся воображение, или действительно на мгновение разорвалась связь времен, соединив прошлое и настоящее. Быть может, старый омшаник был тем чудесным местом, где можно, пусть и ненадолго, окунуться в темную, волшебную пелену давно умерших дней, чтобы ощутить то прекрасное мгновение, когда мир был иным, был хоть чуточку моложе, чем сейчас.

Кто знает? Во всяком случае, Сережка позорно бежал, оставив открытой дверь старого омшаника, забыв выключить свет, оставив позади всю сомнительную притягательность старинного хлама.

Много позже, пытаясь вспомнить происшедшее, Сережка выбрал для себя самое верное, единственно правильное объяснение - причинно-следственная связь никоим образом не нарушалась тем странным утром летнего дня, также как не нарушался привычный ход неумолимого времени. Просто детская фантазия на мгновение раздвинула рамки воображения, заставив не надолго поверить в чудо, превратив старый хлам в ниточку, соединяющую далекие события с таким скучным и опостылевшим настоящим.

Так это было или не так, мог ответить только бог, в которого Сережка все равно никогда не верил, поскольку этому не учили в школе, и родители никак не влияли на религиозное самосознание ребенка.

Потом Сережка не раз брал в руки старинный телефон, с замирающим сердцем пытаясь услышать потусторонние голоса, втайне надеясь, что этого не произойдет, и все равно после каждой неудачной попытки чувствовал где-то в груди легкое разочарование пополам с радостным облегчением. Еще позже, когда Сережка немного подрос, и пелена детских фантазий истончилась, стала почти невидимой паутиной, волшебство окончательно исчезло, испарилось, оставшись только мутным облачком где-то в воспоминаниях, которое иногда (очень редко), всплывало, навевая мысли о чем-то печальном, неосуществленном.

А когда Сережка был уже почти взрослым, он напрочь перестал думать о разных глупостях, решительно вычеркнув из памяти разный бред. Давно уже была нещадно выломана динамка из старого телефона, в трубке, как оказалось, не было ни микрофона, ни динамика, да и провод был переломан в разных местах, так что ни о каких потусторонних разговорах не могло быть и речи, также как и много, много лет спустя, когда взрослый парень стоял возле открытой двери омшаника, глупо улыбаясь, почему-то не решаясь войти вовнутрь, может быть потому, что нечего ему было делать в грязном, пыльном помещении, среди наполовину сгнившего мусора, трухлявых ульев, отрезков ржавых труб, в компании пауков и сушеных мушиных трупиков.

Нет, он, конечно, войдет в омшаник (в самом деле, нужно же будет вынести весь этот мусор и сжечь!), но не сейчас, и не сегодня, отдав дань прошлому, которое таилось в покрытых паутиной углах.

Тем более что впереди еще много дел, ох как много...


3. Ночная прогулка


Трель телефона нарушила тишину, заставила вздрогнуть. Надежда подошла к трезвонящему аппарату, недовольно нахмурила бровь.

- Алло, слушаю вас...

Связь была отвратительной. Где-то на линии бесчинствовал шквал электростатических помех, параллельно чей-то женский голос старательно пересказывал невидимой собеседнице содержимое книги о вкусной и здоровой пище, (ухо выхватывало отдельные фразы вроде "варить, помешивая, пол часа, а потом..."), к тому же Сергей затеял в зале возню, пытаясь, совершенно не вовремя, по мнению Надежды, починить дверку буфета.

- Алло - повторила Надежда, напряженно вслушиваясь в какофонию звуков.

(Черт подери, что он там делает с этим треклятым буфетом?)

В трубке щелкнуло, и возмущенный голос матери ворвался в уши оглушительным криком:

- Надежда, я с тобой разговариваю, или нет?

Надежда подскочила от неожиданности, подобралась, словно по команде, и покраснела, поймав на мысли, что ведет себя, как дрессированная собачонка.

В какой-то степени так оно и было. Мать воспитывала ее в строгости. Лишнее проявление чувств являлось событием из ряда вон выходящим. Что и говорить - каждое более-менее ласковое слово, вызывало слезы, поскольку мать не часто радовала ее подобным, считая, что строгость, в разумных пределах, конечно, необходима, чтобы ребенок (особенно единственный) ни в коем случае не вырос эгоистом.

- Да мама, здравствуй...

В трубке наступила тишина, (Надежда представила, как мать дуется, не зная как начать беседу).

- Мама...

Недовольное сопение пополам с помехами. Шумел газовый обогреватель в библиотеке, Сергей что-то подбивал молотком, пытаясь починить буфет (или просто валял дурака), а Надежда вслушивалась в голос матери, чтобы не дай бог не пропустить ничего важного.

- ... приедем, говорю...

- Что? Алло, алло... Мама?

Что-то скрипнуло в трубке, и гудки отбоя отдались в голове ровными звонкими уколами. Черт подери! Надежда по своему опыту знала, что нельзя относится к словам матери так легкомысленно. Тем более проявлять преступную пренебрежительность, когда инициатива в разговоре исходила от нее.

(Неплохо было бы перезвонить...)

В зале Сергей, наконец, подбил непослушную дверку, тщательно завернул шурупы и остался, вполне доволен полученным результатом. На самом деле он взялся за ремонт только для того, чтобы отвести подозрения Надежды относительно ценности этого буфета, для него. Нечего ей совать маленький любопытный носик, куда не следует, а в том, что так оно и есть, Сергей не сомневался ни на минуту. Пускай его прошлое остается с ним. Пока, ...а там будет видно. Маленький пузырек с белыми горошинами не ее забота. Ей-богу, не ее...

Он собрал инструменты и заглянул по пути в библиотеку. Надежда присела на краешек стола, и задумчиво царапала ногтем столешницу.

- Надь, я внизу. Пойду, отнесу инструмент.

- Умгу...

Надежда подождала, пока супруг протопает мимо, заставив на секунду всколыхнуться шторы, отделяющие библиотеку от узкого коридора, и нетерпеливо потянулась к телефону.

Словно почувствовав ее прикосновение, телефон вздрогнул и тут же разразился несмолкаемой трелью.

(Ага, это твоя мамочка соскучилась по своей дочери, и теперь с нетерпением ждет, чтобы отчитать непослушное чадо, которое осмелилось ответить непочтительным невниманием к своему законному родителю)

- Алло, мама, связь оборвалась...

- Конечно, оборвалась, толстая лживая сука - голос в трубке показался потусторонним, и нечетким, словно говорящий набил полный рот - ничего страшного, я еще доберусь до твоего жирного зада, уж мы покувыркаемся вдвоем - голос разразился противным кудахтаньем...

- Кто это, что вам надо? - Надежда почувствовала, как в груди что-то рванулось и упало на мочевой пузырь, на щеках выступила испарина - Немедленно перестаньте...

- А то что? - продолжал глумиться голос - что ты можешь, сучка? Я буду трахать тебя так, что чертям станет тошно, и сперма будет стекать по твоим жирным ляжкам.

Надежда бросила трубку. Сердце билось как птица, в глазах набухли слезы. Какой-то шутник в полной уверенности в своей безнаказанности, решил поиздеваться над случайным собеседником. Она представила, как далеко, за тысячи километров, возможно в чужом, далеком городе, чья-то рука положила трубку на рычаг, и гримаса злобного самоудовлетворения на миг отразилась на злобном сморщенном личике неизвестного выродка.

- Да пропади ты пропадом, извращенец, и если ты, гниль, думаешь, что я буду переживать из-за каждого звонка, то глубоко ошибаешься, тварь!

Надежда решительно выдохнула и воровато оглянулась, на секунду представив, что Сергей застал ее за этими словами. Объяснять любимому мужу, что незнакомый голос предложил заняться (ха-ха-ха!) любовью, нет уж, увольте...

Телефон зазвонил вновь, отозвавшись в голове пронзительным телефонным эхом.

(Давай детка, мне не терпится рассказать, что я сделаю с твоими дряблыми ягодицами...)

Злость хлынула в душу, словно бурный поток, взломавший все преграды, выставленные на пути. Надежда схватила трубку, и заорала в бездушную тишину:

- Я не знаю, кто ты, тварь, но я тебя предупреждаю, если ты еще хоть раз, выблядок (ругательство выскочило из ее рта бойким отрепетированным чертиком, словно отлеживалось до поры до времени, в ожидании своего часа), позвонишь по этому номеру, клянусь богом, ты пожалеешь об этом мразь...

В трубке повисла тяжелая недоуменная тишина, и знакомый, до тошноты голос изумленно выдохнул

- Надежда, ты что?!!

Надя пошатнулась, чуть не уронив ставшую вдруг невероятно тяжелой трубку

- Мама? Это ты?

Тишина в трубке ширилась, (Надя представила, как мать собирается с мыслями, впервые столкнувшись с таким обращением, уже недолго ждать, когда первые морщины вновь сойдутся на широком лице, и капельки гнева упадут на ее голову), и затем разорвалась длинным несвязным монологом. Надежда с трудом успевала выхватывать отдельные слова из мутного потока фраз, из которых явственно складывалось искреннее недоумение по поводу воистину свинской неблагодарности отдельных представительниц дочернего племени.

Первые слезы показались на лице Нади, покрылась липким потом рука, сжимающая трубку телефона. Голос матери все вещал, обрушивая на голову дочери тонны слов.

Всхлипывая, шмыгая носом, Надежда пыталась разбавить причитания, доносящиеся из трубки (одновременно на той стороне провода, мать принялась плакать, размазывая по отвисшим щекам следы праведной обиды), своими слезами.

Когда Сергей, поднялся в библиотеку, жена рыдала как ребенок, комично подергивая нижней губой, вытираясь промокшим носовым платком, и насколько он понял потом из сбивчивых объяснений супруги, телефонная баталия закончилась ничьей.

Вечером, после того, как Сергей закончил заниматься с ней любовью, Надя некоторое время лежала без сна, уткнувшись в плечо мужа. Проклятый телефонный разговор не выходил из головы.

(Я буду следить за тобой...)

Надежда решила не рассказывать Сергею про шалости неизвестного хулигана (просто какой-то псих, набрал случайный номер, чтобы потешить свое больное эго, не обращай внимания детка).

Ничего страшного. У нее все под контролем.

Все в порядке...

Потом дрема навалилась, скрутила, и утащила прочь, в царство снов, на разбитой лунной колеснице. А может быть, это был вовсе и не сон. Просто сонная тишь сгустилась, стала непроницаемой для посторонних шорохов. Пропали куда-то звуки и запахи, остались только полумрак да обжигающий жар лежащего рядом мужского тела.

Еще луна - она стыдливо подглядывала сквозь щели в ставнях, словно надеясь увидеть что-то... непристойное. Надежда досадливо прикусила губу- странные мысли лезли в голову, не давая сосредоточиться. Что-то происходило, но как это бывает во сне, она не могла подобрать точное определение тому странному чувству, когда разглядываешь призрачное наполнение сна, и одновременно видишь себя со стороны, лежащей под одеялом, с бесстыдно расставленными ногами, ощущая, как по бедрам, стараниями мужа, медленно разливается тепло.

Потом она встала. Выбралась из одеяла, и легко спрыгнула с кровати. Прокралась мимо шкафа, почему-то замедлив шаг, вошла в залу. Ненадолго задержалась там, перед тем, как вступить в темный-темный коридор.

В конце коридора, чуть светился высокий прямоугольник зеркала. Надежда зачарованно приближалась к нему.

Ближе и ближе.

На цыпочках.

Мимо детской, в которой не звенели звоночки голосов, мимо библиотеки, в которой дышал жаром обогреватель, вот только она не слышала шума пламени.

Осторожно, чтобы не скрипнули половицы, и не нарушилось очарование зимней ночи.

Медленно, но верно, шаг за шагом, приближаясь к заветной цели.

Надежда подошла к зеркалу.

Справа, сквозь приоткрытую дверь веранды видно было как в замерзших окнах, отсвечивают звезды. Они сияли на небе сотней маленьких кусочков конфетной фольги - ночь будет холодной детка, на то она и зима, чтобы укутать снегом мерзлую землю, и забрать в плен сладких снов.

(Ночь - время, когда засыпает все живое, чтобы уже никогда не проснуться)

Надя коснулась руками холодного стекла. Зеркало ответило на прикосновение вспышкой света, в которой исчезло отражение коридора. На мгновение светящаяся поверхность стала матовой, затем все прояснилось, и Надежда увидела лес.

Огромные, похожие на мачты, сосны чуть покачивались на ветру, их вершины уходили в высь, пронзая небо, затянутое черными тучами.

Там, в зазеркалье, было жаркое лето, и еще Надежде показалось, что если она ненароком окажется там, то наверняка пожалеет об этом.

(В этом лесу много злых зверей, и ночью, в самых темных, укромных местах, вспыхивают красные огоньки глаз!)

Не приведи господь, детка, оказаться там! Этот лес не место для прогулок, впрочем, если хочешь, можешь убедиться сама...

Надежде не нравилось то, что она увидела в зеркале, и еще ей показалось, что она слышит тихий, заунывный мотив:

Когда сегодня пойдешь ты в лес - то испытаешь шок.

Там много злых, жестоких зверей.

Внимательней будь, дружок!

И страшным монстрам в этот день

Собраться вместе будет не лень

Сегодня в лесу небывалый пикник

Ты будешь закуской для них!

Надя отпрянула, но все было напрасно.

Зеркало манило к себе. Звало - тягучий мотив забирался в сердце, поневоле заставляя подойти поближе.

Еще ближе - так, чтобы оказаться в самом зеркале - слиться с ним. Пройти сквозь хрустальную пелену, за которой обычный зимний сон, превратится в кошмар. Надежде не хотелось этого.

Вот только этой ночью никого не интересовали желания бедной дурочки - она на цыпочках, миллиметр за миллиметром вновь приближалась к проклятому зеркалу.

И когда она оказалась достаточно близко, хрустальная поверхность треснула с тихим противным звуком, и осколки зеркала разлетелись в стороны. Из прямоугольной рамы дохнуло теплом, и запахами теплого лета. Там, в зазеркалье, время шло так, как ему заблагорассудится.

Надежда услышала пение птиц, и шум высоких сосен. А еще она увидела ручей, и тропинку, что отходила от ручья и вела куда-то вглубь леса.

Картина, что предстала перед глазами, казалась смутно знакомой. Словно она раньше уже бывала там.

(Ну-ка, крошка, нахмурь лобик, и попытайся сообразить, что же ты видишь!)

А видела она корабельную рощу, как на картине, что висела в зале. Вот только деревья не застыли в неподвижности, и мгновение запечатленное художником оказалось вырванным отсюда. Здесь все шло своим чередом - пели птицы, шумели ветви, и журчала вода, унося щепки, опавшую хвою и прочий лесной мусор. Еще немножко, Надежда, и ты окажешься там, и кто знает, кто скрывается в лесу, поджидая одинокого путника, который бредет, сам не зная куда, напрасно надеясь, что дорожка приведет домой, туда, где нет опасности и можно вдосталь ворочаться под теплым одеялом, слушая как шумит за окнами метель, и потрескивают обои, а рядом безмятежно сопит муж, и эта семейная идиллия не нарушится тихим скрипом и неприятными, шлепающими шагами приближающегося существа.

О да, милая - там, в лесу все совсем не так. Хотя лучший способ убедиться в этом - попасть туда, хотя бы на часок. Ну как, крошка?

Надежда сглотнула. Зеркало держало ее, не давая сделать шаг назад. Лес был слишком... живым. Как будто ненадолго открылось окно между мирами - ее настоящим и придуманным картинным. И если она приблизится еще ближе, то запросто окажется там, как бы ей этого не хотелось сейчас.

Где-то вдалеке звякнули колокольчики, да на миг потянуло гарью, как будто там, в лесу, случился пожар. И в этот миг, по коридору пронесся ветерок. Он забрался под ночнушку, заставил вздрогнуть. И этого оказалось достаточно - что-то потянуло ее вперед.

(Хей, детка, ты увидишь яркую вспышку, в которой сгорит твой сон!)

Вспышка оказалась достаточно яркой для того, чтобы в глазах зажглись огненные круги. Надежда попятилась, осторожно ощупывая стены. Вот только у нее ничего не выходило - каждый раз, когда она чувствовала что вот-вот, еще немного и рука коснется стены, она проваливалась в пустоту.

Но хуже всего было то, что тихий шепот деревьев стал, вполне различим, и запах нагретой штукатурки сменился ароматом хвои.

И когда она открыла глаза, то поняла, что сбылись самые страшные опасения:

Надежда оказалась в лесу!


4. Погоня


Это было не похоже на сон, и, по всей видимости, дела обстояли совсем плохо. Надежда обернулась - вместо привычного коридора она увидела продолжение не то ручья, не то речушки. Вода неспешно журчала, и на дне можно было отчетливо рассмотреть каждый камешек.

Переход из холодной декабрьской ночи в летний день оказался слишком резким для нее - сон как рукой сняло. Надежда обхватила плечи. Она стояла на опушке, и жесткая лесная трава колола ноги. От жары Надя мигом вспотела, и ночная рубашка неприятно липла к телу.

- Ты выбрала не самую лучшую одежду для лесных прогулок, милочка - пробормотала Надя, оглядываясь.

Это было так необычно - сколько раз Надежда любовалась картиной, висящей в зале (довольно талантливую копию известного полотна написал один из дальних родственников Сергея по отцовской линии), и вот теперь она могла оценить все тонкости и нюансы прямо с натуры.

На самом деле запечатленный на холсте пейзаж немного отличался от оригинала. на картине отсутствовали некоторые детали - та же тропинка, что обрывалась у ручья, и вела петляя в лесную глушь, не было чахлой оградки, непонятно для чего прилепленной у самого берега, да и ручеек оказался поплоше - так скорее продолговатая лужа, годная на то, чтобы омочить сапоги, которых не было у Надежды, несмотря на легкое течение и умиротворяющее журчание.

Надежда окинула взглядом ручей - если идти вдоль берега, наверняка можно куда-нибудь прийти, вот только вниз по течению, крутые берега оврага, в котором располагался искомый ручеек, сходили на нет, и болотная осока, которая сонно шелестела на ветру, вызывала вполне явственные опасения, что беспечный путник, шагая по грязи, угодит прямиком в болото.

Надежде не хотелось в болото. Там ей делать было нечего.

Впрочем, оставался еще один путь - та самая тропинка, что уходила неведомо куда, теряясь за потемневшими стволами сосен. Несомненно она-то являлась делом рук (вернее ног) человеческих, и конечно же вела куда следует.

Оставалось только одно - сообразить, что же произошло на самом деле, и сделать соответствующие выводы.

Надежда задумчиво коснулась носа. Последнее, что осталось в памяти - странная вспышка, после которой она оказалась в этом месте. Возможно это был сон, и оставалось потерпеть, пока он не окончится.

- Конечно же сон! - вслух успокоила саму себя Надя.

Вот только этот сон был до одури реалистичен. Почти, как тогда, когда чудовище-страшило гналось за ней, разбрасываясь начинкой откидных кресел, в зале ожидания вокзала. Или тогда, когда на железном мосточке встретились двое - простушка и зазнайка-писатель, а осень дополнила встречу гуденьем проводов и шелестом сухого камыша. И насколько она помнила - оба эти сна оказались далеко не лучшими из всех, что она когда-либо видела.

(Ха! Признайся сама себе - на самом деле это было хуже, чем можно представить!)

Надежда с тоской посмотрела на дорожку. Почему-то ей совсем не хотелось бродить по лесным тропам, пугая мелких зверюшек, надеясь, что там, в чащах и гущах не найдется кое-кого покрупнее.

(Например, размером с волка, или чего хуже медведя!)

Можно было конечно остаться здесь, поджидая окончание сна, но одна мысль не давала покоя - что, если это вовсе не сон? Ее ночная прогулка по темному коридору, казалась такой настоящей - все мелочи, которым обычно не находится места в зыбкой реальности сна, присутствовали без исключения. Складки не шторах, что отделяли библиотеку от коридора, шум обогревателя, потрескивание обоев на перегретой штукатурке, и даже скрип пола, когда она ступала босыми ногами - Надежда, словно сомнамбула передвигалась в темноте, навстречу зеркалу, которое перебросило сюда, в мир, похожий на нарисованный, но совсем не являющийся таковым. Здесь тепло - ну так это вовсе не чудо, в сравнении с тем, что она вообще оказалась здесь. Мало ли чего бывает с толстыми наивными дурочками, которые имеют несчастье шляться ночами вместо того, чтобы сладко сопеть в теплой постельке, наслаждаясь покоем, смотреть черно-белые сны, в которых все понятно с самого начала, и нет ничего, что сбивало бы с толку.

Происки инопланетян, летучие тарелки, похищающие домохозяек, чтобы производить опыты по перемещению в миры, запечатленные художниками, вампиры и злобные призраки, энные измерения и прочая чушь, со страниц затрепанных журналов, что были так модны одно время - Надя усмехнулась. Если кто-то и посодействовал ее перемещению сюда - пока что он не баловал своим присутствием, предпочитая скрываться в лесной глуши.

Нет, скорее все же сон - другого ответа и быть не могло. Ну а поскольку любой сон оканчивается одинаково - пробуждением в собственной кровати, то нечего и придумывать разные глупости, а наслаждаться невероятной красочностью и реалистичностью окружающего мира.

Вперед детка - Надежда ступила на тропинку, и сделала первый шаг. О чем тут же и пожалела.

- Ой...

Если это и был сон, то он оказался чертовски похож на самую, что ни на есть реальность - Надежда уколола ногу. Выругавшись, она наклонилась, осматривая ступню.

Вот дуреха - наступила прямиком на шишку. Надя скорбно вздохнула - нужно быть внимательнее, и смотреть куда ступаешь. Если бы она знала, что ей придется шагать по этой тропинке, то она бы точно улеглась спать в туфлях, а еще лучше кроссовках. А еще неплохо было бы прихватить что-нибудь из одежды. Полупрозрачная ночнушка казалась здесь неуместной - в ней Надежда была похожа на нимфу.

Такая себе нимфа под восемь десятков килограмм весом, способная раздавить не только сосновую шишку но и зазевавшегося зверька, имеющего несчастье оказаться у нее на пути.

Надежда усмехнулась - что за чушь лезет в голову.

Вперед, детка, только вперед - ступай осторожно, смотри под ноги, не забывая при этом посматривать и по сторонам. Так... на всякий случай.

Даже, если это и сон - не хотелось бы, чтобы он плавно превратился в кошмар!

Тропинка пошла в гору. Надежда ускорила шаг, каждый раз морщась, когда под ногами похрустывала, ломаясь, мелкая веточка или торчащая сосновая иголка или... да что там и говорить - идти босиком по такой тропинке оказалось удовольствием ниже среднего.

По сторонам замелькали стволы сосен - дорожка углублялась в лес. Чем дальше Надежда уходила от опушки, тем темнее и прохладней становилось вокруг. Между соснами стали попадаться кусты, обсыпанные разноцветными бусинами ягод. Надежда совершенно не разбиралась в ягодах, и поэтому решила оставить их лесным обитателям - не хватало еще отведать волчьей ягоды или еще какой-нибудь гадости!

Дорожка и не думала обрываться домиком на куриных ножках - вместо этого она стала петлять, становиться тоньше, иногда скрываясь под толстым слоем осыпавшейся хвои и засохших шишек, пару раз Надежда пришлось даже пробираться сквозь кусты, колючие ветви которых расцарапали все лицо и руки. Досталось и ночнушке - тонкая ткань повисла лохмотьями, сквозь прорехи выглядывало голое тело.

Настроение испортилось окончательно. Вдобавок с севера подул холодный пронзительный ветер, отчего по телу побежали мурашки.

- Этого еще не хватало. - Надежда уже окончательно запуталась, была ли это явь или сон оказался настойчивым в своем стремлении убедить ее, что все будет в порядке, вот только нехорошие мысли, что до сих пор ненароком заглядывали в голову, стали упорнее и сильнее. Ветер даже и не думал утихать. Он становился напористей, и холоднее.

Надежда поежилась. Подхватить простуду во сне - на такое способна только она.

А может быть это вовсе не сон? Как тебе такая мысль, детка? И старое зеркало действительно оказалось способным сотворить с тобой такое чудо - забросить тебя черт знает куда, на радость... кому?

(Действительно кому?)

А ответ известен заранее, не так ли?

Кто появляется каждый раз, когда мир становится не таким, каким был до этого? Когда все вокруг пугает своей нелепостью и вместе с тем кажется таким настоящим?

Вопрос на тысячу условных единиц, милая, и ответ вовсе не в подсказках друзей, которые временно отсутствуют именно тогда, когда их помощь нужнее всего, и не в мнении зала, который как известно состоит наполовину из безнадежных пропойц, которым все равно, что будет с тобой, а наполовину из разных психов, уж им-то доставит удовольствие понаблюдать за твоими страданиями!

Ответ не на поверхности гребаного ручья, не в колючих иголках, и не в бессмысленной темноте коридора - он рядом, вон за теми кустами, где лесные тени особенно густы и непроницаемы для постороннего взгляда. Именно там, во тьме светятся два красных огонька.

И это не светлячки, не волшебные фонарики эльфов и уж тем более не фары проносящихся автомобилей - нет детка, это именно то, что ты думаешь.

Это глаза!

Глаза существа, что затаилось в кустах, поджидая, когда же ты подойдешь поближе, чтобы выпрыгнуть, и схватить!

О, его лапы сильны. Ноги быстры, а зубы остры.

Все как обычно в ночных кошмарах. И пусть тебя не отвлекают глупые надежды, что после того, как все окончится, ты спокойно проснешься в мокрой от пота постели, и будешь выдыхать остатки кошмара, медленно приходя в себя.

Даже не думай - это ведь не обычный сон, ведь так?

А может быть и не сон вовсе - просто иногда стираются границы сущего, и миры начинают перетекать друг в друга. Ну а если кто-то случайно оказался поблизости, что же - неудачи испокон веков преследуют род людской, и ты детка не станешь исключением.

Давай будем считать, что тебе просто не повезло.

Просто не твой день, и все такое.

Тем более ты сама выбрала лесную тропинку, предпочтя легкую прогулку сомнительному удовольствию сгинуть в болоте.

Так что не обессудь - подходи скорее, и наша встреча продлится намного меньше, чем ты думаешь. Поверь, достаточно мгновения, чтобы разодрать твое горло и вдосталь напиться горячей крови - надеюсь, ты не будешь против? Можно конечно немного переиграть распорядок трапезы (кстати, ты заметила, что в этом лесу темнеет на глазах - это будет поздний обед, а быть может и ранний ужин, выбирай сама, что тебе больше по вкусу), но не думаю, что это будет иметь для тебя особое значение. Так, мелочи для протокола - сначала вилки с длинными зубцами, потом со средними, а вот это специальные щипцы для того, чтобы вскрывать панцирь и клешни, а в плоских посудинах вовсе не бульон, а жидкость для омовения рук - кому нужны все эти условности. Обойдемся без них...

Подходи детка, и мы знатно повеселимся. Или у тебя есть свои соображения на этот счет?

Надежда остановилась как вкопанная. Предчувствия не обманули - в чаще светились огоньки чьих-то глаз.

Два огонька. Они вперились в нее, переливаясь оттенками пламени, и в них отчетливо читалась дальнейшая судьба...

Ее судьба!

Конечно быть съеденной - не совсем то, о чем мечталось в сопливом детстве, когда девочки в смешных платьицах, с серьезными минами возят кукол в игрушечных колясках, и уже тогда вскользь задумываются о том, что же будет потом, когда коляски станут побольше, да и вместо розового пупса окажется такой же розовый, но непрестанно орущий и пускающий слюни младенец, но детка - должна же в этом гребаном мире быть хоть какая-нибудь определенность!

Надежда облизнула губы. Тропинка, проходя мимо того самого куста, делала небольшую петлю, и чуть вернувшись, уходила в сторону. Если срезать путь, то можно попытать судьбу. А можно пойти назад - вот только что делать, когда тропинка оборвется у знакомого ручья, и у нее останется только два выхода - либо в болото, либо в пасть существа. И неизвестно еще, что хуже!

(Раз, два три, детка! Вдох выдох - набери полную грудь воздуха, и рвани наперерез - по шишкам, иголками и прочей лесной дряни, и быть может тогда ты оставишь его в дураках!)

Осторожно, делая вид, что не заметила глаз, Надежда, как бы невзначай сошла с тропинки. Затем повернулась спиной, рассматривая куст с огромными красными ягодами.

За спиной что-то треснуло. Тихонько, еле слышно...

Черта с два!

Оглушающе, как пистолетный выстрел.

ОНО ВЫБИРАЛОСЬ!

Давай, крошка, рвани стрелой, и пусть пятки мелькают со скоростью света. Беги, обгоняя фотоны, протоны или как там они еще называются. Беги, не обращай внимания на боль в израненных ногах - все это мелочи, не заслуживающие внимания, стань пулей, покинувшей ствол, и летящей мимо цели.

Выбирайся детка.

Скорей же!

Надежда замерла, не в силах сделать первый шаг.

Сердце застучало, и она услышала, как сзади что-то вновь затрещало. Словно существо еще само не решило, выбираться ему из кустов, или обождать еще немного - дать фору.

(Не трать времени, дуреха, беги же скорее!)

Существо вновь пошевелилось, ломая тонкие веточки. И этот тихий, печальный хруст, оказался именно тем, чего ей так не хватало.

Надежда рванула вперед!

Она неслась, не разбирая дороги, вернее на встречу ей - она выбрала ориентиром невысокую сосну, с раздвоенной верхушкой. Она росла как раз в том месте, где дорога делала изгиб.

Сзади раздался звук ломаемой ветви, и существо взревев, наконец, обнаружило себя. Оно вырвалось из чащи, сметая все на пути, словно обезумевший зверь. Вереща, скрежеща зубами, оно дополняло утробным рыком звуки ночного леса, и догоняло, догоняло ее!

Надежда слышала, как оно подбирается все ближе. И странное дело - в тот миг, когда оно оказалось совсем близко, она внезапно поняла, что существо вовсе не желает поймать ее. Вернее желает, и даже очень, но хочет, как можно дольше растянуть удовольствие, наслаждаясь погоней.

(Играет словно кошка с мышью!)

Делает вид, что ему стоит усилий гнаться, сдерживается в самый последний момент, перед тем, как вонзить свои острые как лезвия бритв, когти прямиком в спину. Оно наслаждается твоим страхом, это для него сущий наркотик. Куда лучше сладостных судорог умирающей жертвы ее страх, ее боль, ее ненависть...

Ужас, сердце вырывается из груди, готовое унестись прочь сгорающей кометой, и все мысли и чувства только об одном - убраться отсюда, не видеть, не слышать, не ощущать его присутствие.

(Наверняка ты многое бы отдала сейчас, чтобы оказаться совсем в другом месте, не так ли?)

Существо сзади довольно рыкнуло. Под его ногами захрустели чьи-то мелкие останки. Надежда уже ощущала его горячее дыхание.

Оно догоняло, но хуже всего был его голос. Он словно раздвоился - Надежда слышала верещание, переходящее в рев, и одновременно в ее голове раздавался отвратительный, каркающий голос, он наслаждался мгновением, и в нем было что-то... непристойное, неправильное, как будто заниматься любовью с собственным отцом.

- Так на что ты готова, чтобы избежать всего этого? - голос откровенно глумился, пользуясь ее растерянностью и страхом. Существо чуть отстало, но все равно его голоса продолжали донимать Надежду. Возможно, это входило в планы существа - внушать жертве, что она способна избежать своей судьбы быть съеденной.

- Что тебе нужно?!!! - закричала она, и лесное эхо повторило за ней.

- О! - восхитилось существо. - Ты уже настолько оправилась, что готова отвечать вопросом на вопрос!

- Оставь меня в покое! - Прокричала она, не оборачиваясь.

Сзади треснуло, и существо разразилось немыслимым ревом.

- Это не ответ, ты гребаная сука! Я спрашиваю, на что ты готова, чтобы убраться из того дерьма, в котором оказалась?!!

Надежда почувствовала, что еще немного, и упадет. Вот тогда существо вдоволь насладится победой!

А еще она почувствовала, что делает ошибку, разговаривая с существом.

(Это не тот случай, когда можно на что-то надеяться, поверь!)

Но что ей оставалось? Существо ждало ответа, и Надя прошептала пересохшими губами:

- На все...

- Что? - заревело, не расслышав, существо.

- Я готова на все!!! - проорала она в ответ, ощущая, как из-под ног уходит земля.

Этот ответ устроил существо. Оно засмеялось - смех был больше похож на воронье карканье:

- Ну тогда беги! Убирайся сука, пока не пришел твой час... Беги же, так быстро, как ни бегала никогда!

Надежда споткнулась, и грохнулась оземь. От удара вышибло дух.

- Беги... - слова существа все еще звучали осенним шелестом в ушах, когда Надежда открыла глаза, всматриваясь в темноту спальни. Она слушала, как шумит лес до тех пор, пока последний звук не растворился в дыхании ночи, сопении мужа, гудении обогревателей в библиотеке, потрескивании обоев, в тонком серебряном голосе, не то луны, не то существ, замурованных в толще стен, в хриплом бормотании божества, что жевало глину своим омерзительным ртом.

И только потом, когда эти такие знакомые звуки навалились отовсюду, пытаясь напомнить о том, что сон ушел, Надежда медленно повернулась к спящему мужу и положила руку ему на плечо.


5. Ночные приключения


Там, во сне, он был всемогущ. Мир тусклых оттенков и полутонов, серо-блеклых цветов, мир тьмы и боли - это был его мир, и он являлся его частью. Все, о чем он только мог мечтать - исполнилось в эту ночь, и этот мир был дарован свыше. Пускай в нем было много пустоты, не беда. Достаточно было ощущать себя властелином всего сущего там, в темноте и невесомости.

Оставалось только заполнить этот мир.

Болью и страхом!

- Сережа, вставай...

Он заверещал, сопротивляясь, но посторонняя сила уже вытаскивала его, забирала, не давая окончить начатое. Мир начал рассыпаться с хрустом овсяного печенья, и он поддался, устремляясь навстречу, теряя силы, понимая, что проиграл.

- Ну же, вставай, пожалуйста...

И уже на границе между сном и бодрствованием, он осознал кем был, и кем станет через мгновение, но был поздно - это знание осталось там, в приграничье, и не было никакой возможности забрать его с собой. Рассыпавшийся мир остался позади, и сквозь россыпь звезд, тускнеющих на глазах, он ворвался в сонную действительность спальни, приветствуя первым вздохом новый мир, контуры которого проступили сквозь пустоту, приобретя знакомые очертания комнаты.

В самый последний момент, перед тем, как стать тем, кем являлся на самом деле, здесь, где каждый шаг расписан до мелочей, и не дернуться ни влево, ни вправо, и самый последний человечишка мечтает быть тем, кем не станет никогда, он вскрикнул, прощаясь:

- О-хей, детка, я вернусь, и тогда мы окончим все дела, которые не успели окончить, о-хей!

Но вместо крика услышал лишь хрип пересохшего горла, да озабоченный шепот супруги:

- Да проснись же, наконец!

Она тормошила его, безжалостно выдирая из сна, и он, как обычно бывало в такие минуты, лишь беспомощно хлопал глазами, пытаясь сообразить, что с ним, и где он находиться. Старая добрая привычка вскакивать чуть свет, и бодро семенить на кухню, давно уже покинула его, и Сергей не особо скорбел об утрате.

Пробуждение не входило в его планы, и Сергей попытался отвернуться, чтобы вновь погрузиться в мягкую мглу сновидений, но Надя, прекрасно зная повадки муженька, тут же удвоила усилия.

- Ч-черт!

Сергей, наконец, разлепил глаза, и тут же напрягся, уловив испуганный взгляд супруги.

- Что..., что случилось? - он попытался собраться с мыслями, уже окончательно просыпаясь, заранее готовясь услышать что-то плохое.

- Я... видела..., в лесу, во сне - заговорила она, пытаясь собрать из обрывков слов, вертящихся на языке цельное предложение. Но как скажите, объяснить сонному мужу тот ужас, что пришлось пережить в лесу, пусть тот и оказался в итоге лишь порождением сна?

Сергей почувствовал, как раздражение начинает затекать в душу упругими струями желчи.

- Что случилось? Ты можешь, наконец, объяснить? - неужели эта дура разбудила его специально для того, чтобы рассказать свой гребаный сон, до которого ему не было никакого дела - Сергей отказывался верить в происходящее. Да оно просто издевается над ним!

- Этот сон... он был таким настоящим, словно... это чудовище, оно преследовало меня, чтобы растерзать... - Надежда заплакала, понимая, что не может передать произошедшее словами.

- Да успокойся же - смягчился Сергей. - Ты же сама сказала, что это всего лишь сон! - он выделил последние три слова, пытаясь успокоить жену.

Надежда вытерла мокрые щеки. Да, это на самом деле был сон, пускай - в последнее время, она стала слишком часто видеть сны.

(ТАКИЕ СНЫ!)

Никогда раньше, сколько она себя помнила, подобные сны не посещали ее. И возможно теперь, самое время поговорить об этом с мужем.

Рассказать ему, что происходит с теми, кто не знает как вести себя в темном-претемном лесу, не соблюдает лесной этикет - Надя горько усмехнулась. Скорее всего, он не будет даже слушать, как сейчас.

Сергей, вздыхая, протянул руку. Нащупал на тумбочке будильник, нажал на продолговатую кнопку сверху - циферблат озарился тусклым светом встроенной в часы лампочки, - четвертый час. За окном луна серебрила заснеженный двор, отчего казалось что светает - Сергею совершенно расхотелось спать, и теперь предстояло придумать, чем заполнить ночные часы, чтобы время не тянулось так медленно.

Сегодня вечером должны были приехать родители Надежды - так что денек выдастся на славу. Неплохо было бы немного прибраться, навести порядок на кухне, в прихожей. Впрочем, это забота Нади - это ее родители, вот пускай и носится как угорелая.

Сергей заворочался - сон как рукой сняло, но и вылезать из-под теплого одеяла не хотелось совершенно.

- Сережа, ты не спишь? - озабоченно спросила жена.

Что за идиотский вопрос? Как будто на него можно ответить утвердительно!

- Сплю! - язвительно ответил Сергей, высматривая в темноте круглое лицо дражайшей половины.

Надежда сконфуженно промолчала. Сергей услышал, как она ерзает, пытаясь устроиться поудобнее - похоже, решила все-таки соснуть пару часов перед рассветом, удовлетворившись тем, что разбудила его самого.

Тяжело вздохнув, Жданов выбрался таки из кровати, опустил ноги на холодный пол. Нащупал кончиками пальцев растоптанные тапки, встал, кряхтя по-стариковски. Надежда проводила взглядом уходящий силуэт мужа. Сейчас, когда ощущения от случившегося развеялись в зимней ночи, ей стало неловко оттого, что она повела себя словно испуганная дурочка.

Теперь лежи, ворочайся без сна, чтобы весь день потом бродить словно тень по комнатам, а в зеркале будет отражаться твое опухшее личико...

Надежда перевернулась на живот, уткнулась носом в подушку, и замерла, заново переживая увиденный сон.

(Лес, в котором из темноты светят огоньки глаз, и на извилистых тропинках следы волчьих лап. Лес, в котором много злых и жестоких зверей, лес в который нечего совать нос маленьким любопытным девочкам...)

А еще, она вспомнила странные слова песенки, которую шептали деревья, и зеркало подпевало своим хрустальным голосом:

- Когда сегодня пойдешь ты в лес, то испытаешь шок...

Эти слова были знакомы ей. Она слышала их раньше, пусть и не так давно. Впрочем, сейчас это не имело для нее значения - она уже побывала в лесу, и шок, испытанный ею, вполне подтверждал искренность песенки, сочиненной специально для того, чтобы предостеречь маленьких аппетитных девочек от прогулок в темном, страшном лесу.

Куда важнее было то, что темнота спальни сгущалась, и даже странная песенка не могла помочь ей вернуться туда, где скучно и неинтересно, и каждый последующий день похож на предыдущий, и впереди не предвидится ничего интересного, но зато все знакомо и нет причин вскакивать каждый раз, когда в темном уголке вспыхнет пара огоньков, так подозрительно похожих на чьи-то глаза, в которых и жажда и ненависть, и алчная злоба и страстное предвкушение.

Туда, где ее дом...

Внизу ее муж, замер возле стола, вслушиваясь в шорохи спящего дома. В кухне было тепло - чугунные плиты печи нагрелись, стали серо-малиновыми. Если разлить ложку воды, то по поверхности запляшут, крутясь словно заведенные, шарики кипятка - Сережка провел не один час, заворожено наблюдая за ними, время, от времени подливая жидкость, зачерпывая длинной алюминиевой ложкой из эмалированного ведра, стоящего возле печи. Сейчас ему было не до того - откуда-то раздавался тихий скрежет, словно кто-то водил по стене железякой. Тихо, но настойчиво.

Сергей напрягся, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Он не был трусом, но не был и героем. Кто-то забрался в дом, и следовало выяснить кто этот ночной гость. Жданов покосился на телефон, стоящий в нише кухонного шкафа. Параллельный телефон находился в библиотеке, и Надежда частенько накручивала старомодный диск, проводя время в беспредметных, состоящих целиком из одних междометий, разговорах. Для него так и осталось загадкой - о чем, черт возьми, можно ворковать часами, улыбаясь непонятно чему, и ногтем царапая столешницу. Одним словом, женщины...

Он скользнул взглядом по столу - закрытая хлебница, чашки, со следами заварки. Нет, не то...

Осторожно, стараясь не делать резких движений, потянул на себя ящик стола. Вилки и ложки, лежали россыпью, поблескивая в полумраке - заходя в комнату, Сергей так и не удосужился включить свет. Ага, вот то, что нужно - из бокового отделения ящика, он вытащил длинный нож, с пластмассовой рукояткой.

Теперь осторожно, на цыпочках, добраться до источника шума, и...

Что будет потом, Сергей решил не загадывать. Там видно будет. Он прислушался - шум шел из тамбура, закрытого шторами. Плотная ткань гасила скрежет, но даже из того места, где стоял Сергей, он был слышен вполне отчетливо.

(Скр-р-р-режет!)

Сергей облизал губы. На миг, в глазах потемнело, и сквозь привычные очертания кухни проступили контуры совершенно другого места. К скрежету добавилось треньканье колокольчиков. Чуть слышное, тревожное - в нем слышалось предупреждение.

(О-хэй, малыш, не ходи сегодня туда. Сделай вид, что ничего не слышал, ступай наверх, заберись под бочок к женушке, и наполни спальню довольным храпом - так будет лучше для вас обоих!)

Сергей упрямо мотнул головой. Он слышал то, что слышал, и, черт возьми, он не собирается играть труса, а прямо сейчас пойдет и разберется что к чему!

Что и говорить, иногда он был чертовски упрям. Проходя вечером, мимо подгулявшей орущей компании, он никогда не пытался замедлить шаг, или свернуть в близлежащую подворотню - наоборот шел навстречу, напряженный, словно сжатая пружина, пускай до сих пор и не попадал в передряги.

Сейчас был именно такой случай. Сергей сжал нож покрепче и сделал первый шаг. Потом второй...

Он крался, приближаясь к цели, а наверху, сонная Надежда, в последний раз хлопнула ресницами, погружаясь в страну зимних сказок. Колокольчики зазвонили громче. Сергей нетерпеливо откинул штору, пробираясь в темный тамбур. Немного постоял там, пока не привыкли глаза.

Звук шел из-за закрытой двери омшаника. Кто-то возился там, скрежеща железом, неловко топтался по хрупким останкам некогда нужных вещей. Давил неуклюжими ножищами невзрачные сокровища детства.

Сергей приблизился к двери. Наклонился, прислушиваясь.

Там никого нет, глупыш - только груды бесполезного хлама!

Вздор - кто-то же издавал эти странные звуки. И этот кто-то все еще там - замер с другой стороны двери, слушает, как твое сердце выбивает рваный ритм, понимающе качает головой в такт неровному дыханию хозяина дома.

(Ты трусишь, парень, и это правильно. Другой бы на твоем месте уже давно навалил полные штаны... да что там говорить, не каждый способен на подвиг, уж тебе ли не знать, но только такие как ты могут заглянуть за дверь, или все совсем не так?)

Все так - Сергей чуть толкнул дверь.

За дверью была тьма, и какой-то подозрительный шорох. Тот, кто таился во тьме не собирался выдавать свое присутствие.

- Эй... - негромко позвал Жданов. - Кто там?

Странно было бы ожидать, что воришка отзовется, но чем черт не шутит - Сергей давал ночному гостю шанс уладить все миром.

- Выходи... - продолжил он.

(А не то...)

Сергей резко пнул дверь, так что та чуть не слетела с петель, и ворвался следом, бестолково размахивая ножом. И остановился как вкопанный, попав в кромешную тьму. Попятился, пытаясь нащупать свободной рукой выключатель.

Тьма рванулась навстречу, обволакивая, укутывая бесплотным саваном, ласкаясь, примеряясь, куда бы вонзить свои несуществующие клыки.

(Э нет, подруга, на этот раз все будет по-моему!)

Вспыхнул свет, тусклый, неровный - лампочка покачивалась на обросшем мхом проводе, отчего желтоватое пятно на полу меняло очертания, словно расползаясь и собираясь вновь. Тени скользили по стенам с которых давно осыпалась штукатурка, по останкам ульев, придавая грудам старья неожиданный шарм. Но даже не это оказалось настоящим потрясением для Сергея:

В омшанике не было никого!

Он оглядывал помещение, не веря глазам. Ведь шум казался таким отчетливым, настоящим!

Что же могло быть его причиной?

Конечно, можно было бы заглянуть в самые дальние закоулки, отодвинуть дубовые останки некогда шикарной мебели, вот только одного взгляда на припорошенный пылью пол оказалось достаточно: от входной двери шла цепочка следов (его следов!), оканчиваясь неряшливым пятачком под ногами. Больше следов не было, если неведомый вор не обладал способностью проходить сквозь стены и надолго зависать в воздухе.

Здесь нет никого парень, можешь опустить бесполезный нож, - не дай бог порежешься еще.

Убирайся отсюда!

Сергей протянул руку, чтобы выключить свет, и одернул ее, словно ошпарившись. Тишину омшаника вновь наполнил тревожный скрежет.

Небольшой отрезок водопроводной трубы, небрежно прислоненный к стене, почти у самого выхода, чуть сдвинулся, царапая остатки штукатурки. Сергей заворожено следил за тем, как труба, покачнувшись, ржавым концом прочертила на стене дугу, и грохнулась, подняв небольшое облачко пыли.

Жданов отпрянул, нож выпал из руки, но ему было уже не до оружия. Чертова труба испугала не на шутку.

Но с другой стороны - должна же быть причина тому, что ржавый отрезок трубы, столько лет прислоненный у стене, вдруг решил грохнуться оземь. Выбираясь из тамбура, Сергей не долго раздумывал о причинах - в голову сразу же пришло единственно правильное объяснение:

Крысы!

Огромные серые твари с горящими глазами. Одна из них, пробегая, мимоходом зацепила трубу длинным хвостом, так что все ночные похождения в омшанике не стоили и медной монетки, что валялась у входа, и поднять которую было просто лень.

Сергей облегченно вздохнул. Теперь, когда нашлось простое и логичное объяснение, можно не забивать голову разной всячиной, а с чистой душой отправиться спать. Тем более, что любимая женушка наверняка уже досматривает десятый сон.

Выходя из кухни, Сергей в последний раз оглянулся. Сквозняк всколыхнул шторы, и сквозь темноту тамбура проступили очертания человеческой фигуры.

- Ну нет... - Жданов рассмеялся. Все хорошо в меру. Сейчас его ждет нагретая супругой постель, и легкий ненавязчивый сон, в котором можно будет отрешиться от забот и тревог, и ощутить себя тем, кем являешься на самом деле.

Он поднялся по лестнице, прошел по коридору, ни на миг не задержался в зале, в которой просторно и темно, а на картине, висящей на стене, был изображен густой темный лес, да берег реки, на котором отчетливо выделялись чьи-то небольшие, возможно женские, следы.

В кровати беспокойно ворочалась жена. Сергей тихонько забрался под одеяло, и затих, прислушиваясь к звукам уходящей ночи.

А потом он просто уснул.


6. Погоня (окончание)


Надежда осторожно отодвинула мешавшую ветвь, и шагнула на широкую опушку. Корабельные сосны стояли полукругом, очертив островок свежести, весь заросший травой. Тут и там, сквозь колышущееся поле стыдливо проглядывали редкие кустики лещины. С дальней стороны, сосны становились все меньше, уступая кривому березняку.

Девушка остановилась, вслушиваясь в зловещую тишину леса. Ветер стих, и молчаливые сосны угрюмо рассматривали Надежду. Она снова оказалась здесь - в этом недружелюбном лесу. И как в прошлый раз, все казалось слишком настоящим, чтобы быть сном.

(Это сон, и на самом деле ты сладко сопишь в две дырочки, а муж возится на кухне, возможно, замер у распахнутого настежь холодильника, изучает содержимое, пытаясь сообразить, чего бы съесть, на ночь глядя.)

Надежда настороженно оглянулась. Здесь, в зазеркалье вечерело - уже сейчас она с трудом могла рассмотреть что-либо между деревьями, особенно там, откуда она вышла. Кроме того, сейчас было намного холоднее.

Она поежилась - как и тогда, из одежды на ней не было ничего кроме ночной рубашки, и если в прошлый раз погода не радовала особым дружелюбием, то теперь, дальнейшее нахождение в этом лесу, могло стать проблемой.

Серьезной проблемой.

Вдалеке звонко хрустнула ветка. Кто-то ломился через березняк, и на миг, Надежде даже показалось, что она различает, колышущиеся верхушки берез.

(О, детка, оно сметает все на своем пути, и ты не станешь исключением!)

Оставаться на месте было чистым безумием - Надежда рванула с места, не обращая внимания ни на сосновые шишки, что хрустели под ногами, разламываясь на мелкие колючки, и впивались в босые ноги, ни на ветви, что хлестали по лицу, словно нарочно пытаясь задержать ее.

(Ну а как ты думала, Надя, они все заодно, и все их старания направлены только на то, чтобы помочь существу схватить тебя!)

Опушка осталась позади, и Надежда не видела, как существо, вырвавшись на открытую местность, помчалось, едва касаясь длинными лапами земли. Оно рычало, всматриваясь в темноту леса, пытаясь различить за смолянистыми стволами мелькающую ночнушку жертвы.

Существо догоняло - раскидистые ветви не были ему помехой. Оно мчалось напролом, опустив голову, лишь время от времени сбрасывая с пучки хвои с заросших длинной темной шерстью плеч. Жертва была где-то поблизости - существо чуяло ее, и в предвкушении поживы плотоядно урчало, сокращая разделяющее их расстояние.

(О - это будет славный ужин!)

Надежда убегала, напрасно пытаясь затеряться в наступающей ночи. Существо призвало эту безлунную ночь в союзники, и молчаливые сосны были тому свидетелями. Этот лес действительно оказался не тем местом, где можно рассесться полукругом у костра, и, укутавшись в теплый плед, заворожено провожать взглядом улетающие вверх искорки огня, слушая гитарные переборы и тихонько подпевать, погружаясь в странную дрему. Наоборот - плавное течение ночи оказалось разорванным на отдельные мгновения, запечатленные в памяти несчастной девушки.

Темнота, сквозь которую проступают контуры леса. Сосны угрюмо следят за Надеждой, не решаясь вмешаться, и лишь подставляют ветки, пытаясь осложнить ее бегство.

Тропинка выскочила ниоткуда, и Надежда следует за ее изгибами, с трудом вписываясь в повороты, натыкаясь на ходу на торчащие отовсюду ветви.

Огромный куст, с обломанными ветвями, торчащими словно пики - Надежда влетела в него на полном ходу. Острые ветки проткнули тонкую нежную кожу, словно пытаясь всосать ее страх, оставив пустую равнодушную оболочку.

Мгновения сменяют друг друга, оставаясь ненадолго в памяти, и размываясь как картинки на песке, уходят в небытие.

И только шепот деревьев впивается в уши, напоминая о главном:

- Беги, милая, беги пока можешь...

Ночь обступила ее, возвращаясь обратно туда, откуда была ненадолго изгнана скупыми лучами осеннего солнца - здесь в лесу была поздняя осень, но что-то подсказывало Надежде, что это не навсегда.

В лесу холодало - ветер дул навстречу, отчего занемело лицо, а шея и плечи покрылись гусиной кожей. Надежда прислушалась - настолько насколько это было возможно здесь и сейчас. Затем неохотно сбавила бег - существо затерялось где-то позади, и ничем не выдавало своего присутствия. Возможно, затаилось под одним из многочисленных кустов, и насторожено следит за ней бусинками глаз, пытаясь сообразить, как ловчей поймать ее.

(И ему наверняка удастся ЭТО!)

Тропинка резко пошла на уклон, и Надежда скатилась по ней огромным неряшливым клубком. В падении она зацепилась рубашкой за сук, и тут же услышала противный треск раздираемой ткани.

Уже в самом низу, она зацепилась ногой за корень, и растянулась во весь рост. От удара захватило дух, она поползла, роняя слезы, пытаясь сдержать стон - существо не должно было услышать ее, тем более теперь.

Надежда подползла к огромной сосне, и с трудом, ломая ногти об отслаивающуюся кору, встала на ноги, вытерла лицо, и осторожно выглянула из-за дерева. С таким же успехом можно было бы всматриваться в "Черный квадрат" Малевича, пытаясь рассмотреть несуществующие детали - ночь превратила лесную картину в смазанное чернильное пятно. Глаз с трудом улавливал очертания тропинки, кроме того, Надежда с тревогой почувствовала, как заметно похолодало - погода портилась на глазах, и если так будет продолжаться и далее, она превратится в огромную замерзшую статую, со сломанными ногтями, с растрепанными волосами, в которых запутались пожелтевшие сосновые иголки.

Словно в подтверждение ее мыслей, ветер подул снова, принеся ледяное дыхание северных льдов - острые иглы мороза вонзились в обнаженное тело. Надежда, выбивая зубами дрожь, обхватила плечи руками. Как будто это могло помочь!

Вдобавок ко всему пошел снег. Осень ушла в одно мгновение, сменившись зимой - переход был неуловим. Просто когда она, моргая, опустила ресницы, холодная осень застыла, умирая навсегда, и следующее, что увидела Надежда, открыв глаза - снежную зиму. Снег повалил с неба огромными пушистыми хлопьями, и равнодушная зелень сосен, почти неразличимая во тьме, оказалась покрыта белым блестящим покрывалом. Из-за разошедшихся туч выглянула озорная луна, и, подмигнув, затянула чуть слышную песенку.

В этом зимнем лесу много разных чудес

И ты все их познаешь сполна

Но касаясь едва этих снежных ветвей

Ты поймешь, что осталась одна.

Ты одна навсегда в этом страшном лесу

Ты останешься с нами навек

Убегай от чудес, обходи стороной

Слабый, глупый, больной человек!

Этот лес оказался совсем неправильным.

Он не был тем лесом, в котором волк и ягненок гуляют вместе, вовсе нет! И страшное существо не собиралось отказываться от погони. Оно затаилось, давая фору, и теперь собиралось окончить преследование. Вдалеке Надя услышала, как скрипит снег под его ногами.

Вставай, детка, если не хочешь замерзнуть. Двигайся, возможно, это поможет тебе пережить холодную зимнюю ночь. Первый шаг оказался невероятно трудным - снег обжигал ступни, царапал раскаленными иголками. Второй был ненамного легче...

Надежда брела, подобрав остатки рубашки, понимая, что еще немного, и опустится на колючий снег, и тогда метель укутает навеки, нашептывая, напевая свою злую колыбельную:

- Спи детка, спи, и пусть твои сны будут вечными...

Лес окончился внезапно - вот он был, и оборвался, окончившись широкой дорогой, что разрезала его, уходя в обе стороны. Ветер сносил снежинки, обнажив темный асфальт. Надежда остановилась, прижав руки к груди.

(Дорога!)

Вот только на ней не было ни одной машины, и ни одна пара огней не собиралась разрезать на куски снежную ночь, пронзая стрелой темное асфальтовое полотно.

В лесу что-то ухнуло, и Надежда помертвела.

Существо снова дало знать о себе. И если ушедшая осень и осталась в его сердце, то наступившая зима никоим образом не могла расстроить его планы. Оно опять догоняло, вот только на этот раз, Надежда отчетливо смогла рассмотреть, как осыпается снег с качающихся вершин сосен.

Надя выбежала из леса, и побежала по скользкому асфальту, удалясь от того места, где на заснеженной тропинке выделялись ее следы, обрываясь у еле различимой сплошной черты, что отделяла обочину от проезжей части дороги.

Она бежала, и шум сзади уплотнялся и нарастал, грозя настигнуть, словно огромный снежный ком, и закрутить, завертеть, закатать в белый кокон, из которого уже никогда не выбраться наружу. В нем присутствовал еле слышный звон и шелест, словно...

(Широкие шины оставляли причудливые отпечатки на тонком слое снега...)

Словно шины автомобиля пытались расстаться с надоевшей дорогой, и вздыхали от огорчения, когда им это не удавалось.

И тут же вспыхнули фары, в мгновение ока развеяли ночь, заставили отступить ее в лес, и затаиться там до поры до времени.

Надежда обернулась, оставшись стоять посреди дороги. Она расставила руки, и ее оголенные груди выпрыгнули из-под остатков ночнушки. Свет фар выхватил напряженно торчащие соски, скользнул ниже. Надя запоздало прикрылась, всматриваясь в слепящие огни. Мороз с новой силой ударил по плечам, спине, и, оседая в снег, тут же наметенный услужливой метелью - владычицей холодов, она услышала, как распахнулась дверь автомобиля, и почти сразу же чьи-то руки вцепились в нее, пытаясь оторвать от дороги.

(Это существо-страшило, детка, и оно, наконец, поймало тебя, приехало из далекой холодной страны, чтобы заключить в объятия, как старого доброго друга!)

Ее затащили в машину, вновь хлопнула дверь, взревел двигатель, и машина рванула с места. Как раз вовремя - существо выскочило из леса, и помчалось широкими прыжками, стремительно сокращая расстояние между ними. Острые когти блестели в свете луны, словно были стальными. Луна отражалась и в глазах существа, но оказалась передернута кровавой дымкой, как будто оно заранее предвидело итог встречи.

Существо успело полоснуть когтями по багажнику джипа, оставив глубокие следы, но тут же отстало, не в силах соревноваться с металлическим зверем, созданным руками людей, каким бы нежными и слабыми они не были. Оно разъяренно взревело, и прибавило скорость, напрасно пытаясь догнать автомобиль. Надежда, вывернув голову, оцепенело следила, как уменьшается в боковом зеркале страшный силуэт монстра. Когда же оно окончательно скрылось за поворотом, она облегченно выдохнула, и начала проваливаться в темноту. Там было тепло, и совсем не страшно, и играла музыка.

Там играла музыка, и когда над солнечной лесной опушкой рассеялась тьма, на старенькой танцплощадке санатория, закружились пары - странные, похожие на призраки создания. Они кружили на инвалидных креслах, создавая видимость праздника. И музыка тоскливо накатывала волнами, устремляясь ввысь, рассеиваясь в небесах, отчего казалось, что все это ненастоящее, вымученное, выстраданное.

Руки со вздувшимися венами, толкали колеса, заставляя двигаться кресла, а на лицах танцующих, проступала упрямая уверенность, что все это не напускное, и им в самом деле весело, и кто знает, сколько одиноких сердец обретут друг друга, чтобы зажечь искру неистового пламени, что отразится в блестящих никелем спицах.

Надежда брела между ними, замечая косые взгляды. Она была лишней здесь - на этом странном празднике, и от этого ощущения хотелось провалиться сквозь разбитый цемент площадки.

Сбоку играл духовой оркестр - трубачи надували щеки, исторгая предсмертные хрипы из позеленевших медных инструментов, и отчего-то казалось, что музыка пресыщена болью.

Надежда обернулась - она очутилась в самом центре, и стояла окруженная людьми в инвалидных креслах. Они перестали танцевать, и застыли переломанными манекенами, вперив в нее неподвижные взгляды.

Музыка стихла, и на площадку выскочил конферансье. Важно надувшись, он изогнулся, словно пытаясь удержать в груди остатки воздуха, и извергнул дикий вопль:

- Дамы и господа! Минуточку внимания. Позвольте представить, только сегодня, проездом из столицы, любящая и верная супруга, примерная домохозяйка, и просто красавица...

Конферансье выдержал паузу, и торжественно провозгласил:

- Итак, встречайте... Надежда Жданова!

Гости разразились громовыми аплодисментами, и возможно ей показалось, но сомкнувшие круг кресла, стали ближе.

- Давайте поприветствуем... - не унимался конферансье, и Надя с ненавистью посмотрела на тучную фигуру.

Десятки рук вцепились в ободья колес, и одновременно толкнули их вперед, на нее. Над площадкой пронесся пронзительный скрип, трущихся друг о дружку колес. Надежда закрыла уши, не желая больше слышать этот звук.

Толстяк приблизился к ней, неуловимым образом протиснувшись сквозь круг, и больно схватил за руки, отрывая ладони от ушей, заставляя слушать. Он любил, когда все слушали только его!

- Белый танец, господа! - торжественно провозгласил он. - Дамы приглашают кавалеров!!!

Раздался одобрительный говор гостей.

- Но в нашем случае, я думаю, стоит сделать небольшое исключение - доверительно прошептал на ухо конферансье, приблизив свое лицо, покрытое каплями пота.

И тут же, словно повинуясь мысленному приказу, часть кресел отъехала, пропуская существо. Оно приближалось, плотоядно урча, потирая волосатые лапы. Конферансье галантно отступил, склонив голову в молчаливом приветствии. И в тот момент, когда когтистая лапа протянулась к ней, вновь заиграла музыка...

Музыка наполнила салон машины. Надежда приоткрыла глаза - приборная панель подмигивала разноцветными огоньками, а откуда-то снизу и с боков, ее обдували восхитительные потоки теплого воздуха.

А еще прямо над ней склонилось знакомое лицо писателя. Степан Королев всматривался в ее глаза, словно пытаясь прочитать ответы на мучающие его вопросы. Ответы, которых у нее не было.

Они уже не ехали. Надежда приподняла голову, пытаясь рассмотреть что-либо снаружи. За окнами был все тот же лес. И снег.

Метель свирепствовала, наметая тонны снега, и тут же разбрасывая в стороны, засыпала деревья, дорогу. Надежда подумала, что эта остановка, пожалуй, может дорого стоить - еще немного, и зима погребет их здесь, заботливо укроет пушистым снежным одеялом.

Надя решила поделиться своими мыслями с писателем, но он опередил ее:

- Как ты? - В голосе Степана проскакивали нотки участия, но Надежда не собиралась обманывать себя по этому поводу. Слишком свежи были воспоминания о той встрече, когда за рассыпающимся забором стадиона тревожно кричали электрички, а за стенами подстанции гудели километры проводов.

Она провела руками - Королев догадался укутать ее дорожным пледом. Это помогло согреться. Даже если это был и сон, ей бы все равно не хотелось ощущать себя замерзающей дурочкой, что непонятно по чьей воле очутилась в зимнем лесу почти без одежды.

(В лесу, где много чего случается с теми, кто имел несчастье оказаться не в том месте и не в то время...)

- Что происходит? - вопрос оказался весьма кстати.

Степан отвел взгляд.

- Я не знаю, детка... - почему-то виновато ответил он. - Это происходит снова и снова, и я не могу пообещать, что это не повторится впредь. Эти сны - мы встречаемся в них, но кто может ответить, что общего у нас с тобой! По правде говоря, я предпочел бы никогда не встречаться с тобой - у меня осталось не так-то много сил, чтобы вытаскивать тебя из передряг, но что-то подсказывает мне, что это становится моим хобби, пускай и против всякого желания. А еще детка, мне бы хотелось, чтобы поскорее наступило лето. Оно все расставит по местам, вот увидишь!

Надежда испуганно смотрела на него.

- Но оно же обещало, что оставит меня в покое! - она выкрикнула прямо в лицо, отшатнувшемуся писателю, и сама удивилась своей злости, тут же пожалев о том, что эти слова вырвались из нее. Почему-то показалось, что ей не стоило говорить этого.

Неприятная ухмылка растянула рот Степана.

- Ты что же, решила с ним договориться? Так я хочу сказать тебе кое-что...

Он приблизился к ней так близко, что она ощутила его несвежее дыхание - запах алкоголя и сигарет. Он пил, и, причем совсем недавно!

- Если ты решила, что сможешь играть в эти игры, то ты тупая сука! - он проорал ей прямо в лицо, обдав брызгами слюны. - Никогда, слышишь, никогда не пытайся играть с ним. И знаешь почему? Потому что окажешься в дураках. Оно не придерживается правил, оно само придумывает их, и заставляет других танцевать под свою дудку!

Степан со злостью повернул ключ зажигания. Музыка стихла, чтобы через пару секунд заиграть вновь. Что-то иностранное - Надежда не разбиралась в музыке, но песня казалась пронизанной злостью и болью. Почти как там, на площадке, вот только танцевать под нее ну никак не получится, и виной тому не узкое пространство салона.

(Что-то будет детка, случится вскорости, и ты никак не сможешь помешать этому, как бы ни старалась!)

Сзади раздался оглушающий рев, и Степан надавил на газ. Двигатель взревел и заглох.

Существо оказалось совсем близко! Все то время, что они провели в бессмысленных перепалках, оно упрямо приближалось, неслось по заснеженной дороге, поднимая тучи снега, и пар валил из распахнутой пасти, поднимаясь вверх быстро замерзающими облачками, унося смрадное дыхание существа.

Надежда вцепилась в сиденье, ощутив приятный бархат обивки.

Вот прямо сейчас оно ворвется в салон, изменит его цвет, придаст кровавый колер светлому ворсу, и дворники будут елозить по замерзшему стеклу, напрасно пытаясь смыть темные пятна загустевшей крови с обратной стороны. Их работа очищать стекло снаружи, и никто не мог предположить, что ветровое стекло окажется испачканным изнутри.

Если они не уберутся отсюда прямо сейчас!!!

Степан вновь повернул ключ.

- Давай же, сволочь! - процедил он сквозь стиснутые зубы, как будто это могло помочь.

Двигатель упрямо закашлялся, и, чихнув, наполнил салон ровным гудением. Они рванули вперед, уходя от погони, и Надежда, холодея, увидела в зеркале маленькую черную точку. Она еле просматривалась сквозь белую завесу снега, но по мере приближения, становилась все более и более отчетливой.

Существо догоняло! Оно приближалось несмотря ни на что!!!

- Быстрее! - Надежда закричала не своим голосом. Она не могла понять, почему они едут так медленно.

Степан сосредоточенно следил за дорогой. У него не было времени объяснять непутевой пассажирке, что в такой снегопад, спешка могла привести к катастрофе, вместо этого он крепко держал руль, с трудом удерживая машину посередине и так уже почти неразличимой дороги.

Черная точка в зеркале превратилась в огромное пятно. Существо неслось за ними, оглашая лес утробным ревом, и кто знает, что у него сейчас на уме. Вообще-то Надя в какой-то мере представляла это себе, но даже того, что подкидывало воображение, казалось достаточным, чтобы ногти прорвали обивку сидения, а мочевой пузырь задрожал в нехорошем предчувствии.

Дорога пошла на уклон, и Степан медленно повернул голову, окатив Надежду взглядом, полным ужаса. Она смотрела на него, не понимая.

Существо сзади, разразилось насмешливым кашлем, и по салону автомобиля прошла теплая противная волна. И когда эта волна коснулась их, Надежда закричала, уже осознав, что сейчас произойдет.

Лицо Степана окаменело, а глаза заблестели, словно две серебряные монетки. Он дернул руль, и машину занесло.

Не было ни визга, ни скрипа, и даже существо притихло, наблюдая за тем, как огромный черный джип, пошел боком, оставляя на снегу длинные полосы вдоль дороги.

Их протащило несколько десятков метров, а затем неведомая сила закрутила машину, словно щелчком сбросила с дороги. И теряя сознание, Надя отчетливо услышала пронзительный крик...

Крик танцующих пар наполнил площадку. Существо вцепилось в нее, приглашая танцевать. Люди в инвалидных креслах сдали чуть назад, освобождая пространство. Они уже не танцевали, катая свои кресла, а следили за ними, и в их глазах была жгучая зависть. Вот только почему-то Надежде казалось, что, пожалуй, лучше сидеть вот так, в кресле, чем танцевать с монстром из снов. Хотя это ведь и так сон, к тому же еще и сон во сне, так что может быть плохого в том, что она станцует этот гребаный танец?

Словно в подтверждение ее мыслей, существо ухватило ее покрепче. Оно повело ее в танце, и Надежда содрогнулась, ощутив животное тепло существа. Оно прижималось к ней, и только теперь до нее дошло, что она по-прежнему в одной ночной рубашке, от которой остались жалкие лохмотья, и ее обнаженные соски трутся о широкую, заросшую шерстью грудь существа. И что самое страшное, ей это нравилось. Вернее нравилось одной половинке сознания, другая же все это время вопила от страха, требуя прекратить все это безумие.

И Надежда услышала этот вопль, оттолкнулась от монстра, заставив взреветь существо. Она попятилась под неодобрительное бормотание людей в креслах, и закричала, когда существо бросилось к ней, раскрыв клыкастую пасть.

Она кричала, выбираясь из перевернутой машины, путаясь в ремнях безопасности (в последний момент, перед тем, как автомобиль начало заносить, она успела машинально защелкнуть блестящую никелем железку ремня), ощупывая дверь в поисках ручки.

Сбоку раздался хрип. Надя развернулась, и наткнулась на кристально чистый взгляд Степана. Его лицо было в крови, но, тем не менее, он держался молодцом. Или пытался держаться.

- Беги! - прошептал он одними губами. - Беги, детка, не задерживайся...

Надежда вывалилась из машины, и поползла прочь, не оглядываясь. Впрочем, нет, один раз она все же обернулась, когда услышала дикий крик и почти сразу же торжествующий рев существа. Потом она бежала вдоль дороги, даже и не думая о том, что для существа, способного догнать машину, вряд ли окажется проблемой поймать жалкую дуреху, что плетется с трудом перебирая отяжелевшими бедрами, медленно удаляясь от того места, где страшный монстр устроил себе пикник.

Она бежала, что-то крича, неразборчиво, отчаянно, задыхаясь от холода, до тех пор, пока не свалилась в снег лицом, и даже тогда, уносясь прочь из зимнего леса, Надежда твердила самой себе:

- Это сон, страшный сон...

Надя выбиралась из кошмара, как из зловонного болота, выкарабкивалась и тонула вновь в темной жиже, нелепо причитая, повизгивая и поскуливая, словно пытаясь вымолить прощение у неведомого божества, в глазах которого, она казалась лишь назойливой мухой. И даже некоторое время спустя, проснувшись в теплой постели, она все еще слышала нечеловеческий крик полный боли и страдания.

А потом было утро.


7. В ожидании


Некоторое время она лежала в постели, созерцая потемневший от пыли, давно не беленый потолок. Зимнее утро стучалось в ставни, порывами ветра, и царапаньем снежинок, что ломали острые грани об равнодушные стекла окон.

Надежда скосила взгляд - Сергей безмятежно развалился на всю свою половинку кровати, широко раскинул руки. Он спал, и на его лице застыло неопределенное выражение, словно он был счастлив и одновременно страшился этого.

Это его дом, и здесь он чувствовал себя в порядке, в отличие от нее. Высокие потолки, огромные комнаты, старинная мебель, что впитала дух ушедших времен - все это тяготило, давило на психику.

А еще эти сны. Проклятые кошмары - многие ночи были наполнены ими, и белые простыни, пропитанные потом, стали непременным атрибутом ночных приключений. Там, в этих снах, все казалось насквозь фальшивым, и, тем не менее, погружаясь в тревожное ожидание исхода, Надя каждый раз, поднимала выше планку, за которой могло окончиться ее терпение. Словно ее готовили к тому, что однажды, она столкнется лицом к лицу с настоящим ужасом, перед которым померкнут все кошмары, станут досадным воспоминанием, не более.

(Ты втянулась, Надежда, вот и весь сказ!)

Надя выбралась из постели, чувствуя странную усталость (словно всю ночь занималась бегом на длинные дистанции), и, передвигаясь по комнатам, словно сонная кошка, она даже не обращала внимания на мелочи, что в изобилии водились вокруг:

Засохшая сосновая иголка, она забилась в щель между полом и ножкой трюмо...

Подсыхающая лужица у самой кровати, словно растаял снежок, заброшенный чей-то умелой рукой...

И грязный, смазанный отпечаток на полированной поверхности шкафа, словно кто-то небрежно распахнул дверцу, не то, выбираясь, не то, наоборот, скрываясь в шкафу, среди разного белья и прочей всячины, что так любят прятать на полках усердные домохозяйки...

Возможно, всему этому бы и нашлось рациональное объяснение - было бы желание. Так пожелтевшая иголка, могла остаться с прошлого нового года, лужица у кровати - дрогнула рука, когда Надя пыталась отпить воды из стакана, что стоял на тумбочке, и, конечно же, отпечаток на шкафу принадлежал ей самой. Подобные объяснения казались не лучше и не хуже других, и в них не было ничего сверхъестественного, вот только Надежда вряд ли стала забивать голову подобной чушью. С нее оказалось довольно и того, что она увидела этим зимним утром, когда подошла к картине, чтобы рассмотреть ее, наконец, внимательнее.

Корабельная роща - изящная подделка маслом. Копия ничем не хуже оригинала. Вот только неизвестный художник допустил неточность, и Надежда, даже не будучи опытным ценителем, сразу же обратила не нее внимание.

Странно, как она раньше не заметила этого - цепочка следов, что начиналась от самого берега речушки, она вела в рощу. Отпечатки босых ступней, словно кто-то выскочил из воды, и помчался, не сбавляя скорости прямиком в темный лес.

Надежда коснулась пальцем полотна - старый холст заметно колыхнулся.

(Это твои следы, крошка, чего уж тут выдумывать разное, и кто знает, если бы существо поймало тебя прямо у самого берега, что же - возможно новый сюжет старой картины пришелся бы по нутру любителям живописи!)

Немного больше красного, только и всего. Багровые оттенки, несомненно, оживили бы пейзаж, добавили бы значимости...

Надежда отошла от картины, задумчиво качая головой. Что бы ни снилось ей, это никак не могло быть на самом деле.

Отпечатки ног не возникли сами собой на полотне, они были нарисованы там с самого начала, и никто не виноват в том, что она была так невнимательна.

(Но ведь ты не раз замирала возле картины, любуясь мастерством линий - и попробуй быть честной с самой собой, крошка, их там не было!)

Раньше их не было!

Не было и теперь, Надежда прищурилась, пытаясь рассмотреть внимательнее. Ну, конечно же! Вот это следы назойливых мух, а чуть выше - отлетела чешуйка краски, обнажив темноватый холст.

Надя с облегчением рассмеялась. Тихонько, чтобы не услышал Сергей. Все эти чудеса казались выше ее понимания, и каждый раз, найдя вполне простое и логичное объяснение, она радовалась как ребенок.

Вот прямо как сейчас. Она вышла из залы, улыбаясь своим мыслям. Прошла коридором, бросив косой взгляд на гудящий обогреватель в библиотеке. Остановилась перед зеркалом.

(И когда она оказалась достаточно близко, хрустальная поверхность треснула с тихим противным звуком, и осколки зеркала разлетелись в стороны!)

Сон как всегда не имел ничего общего с реальностью. Зеркало стояло целым и невредимым. В правом верхнем уголке трудолюбивый паучок сплел небольшую сеть, наивно полагая, что даже зимой летают огромные сочные мухи.

Оно отражало все, что находилось перед ним, как и всякое, себя уважающее зеркало. Надежда осторожно протянула палец, втайне ожидая, что зеркало осветится ярким светом, а холодная стеклянная поверхность всколыхнется подобно водной глади. Ничего такого не произошло. Ее палец наткнулся на непреодолимую преграду.

(А что касается песенки темного леса - выкинь ее из головы, тем более, ты уже не вспомнишь и половины слов...)

Сзади раздалось тихое и нарочито деликатное покашливание. Надя повернула голову. Она видела в отражении, как муж выплыл из спальни, сонно протирая глаза, но, только оглянувшись, заметила некую странность в выражении его лица.

Сергей отводил взгляд, словно чувствовал себя виноватым. Он протопал мимо, больше не проронив ни звука. Надя проводила взглядом его широкую спину.

В последнее время они мало разговаривали друг с другом, не то, что раньше. Хотя...

Если призадуматься, говорила всегда в основном она. Возможно глупая привычка Сергей, при разговоре поддакивать, и ронять ничего не значащие междометия, и создавала видимость приятной и ни к чему не обязывающей беседы. Надежда стиснула зубы. На самом деле ему было глубоко наплевать на все то, чем ей хотелось поделиться с ним. Наверняка все ее проблемы и заботы, казались для него не важнее комариного чиха, вот только ей от этого было не легче.

Она частенько ловила отсутствующий взгляд мужа, когда тот возвращался с работы, стягивал на ходу туфли, и первым делом валился на диван, уставившись в телевизор. Все это было частью обязательного ритуала, который исполняют обремененные семьей мужчины, в этом Надежда была уверена, как никто другой. Грязные носки, прилипшие к куску мыла волосы, - тоже отголоски давних обычаев, и наверняка можно было подобрать разумное объяснение тому, что, выходя из ванной вовсе необязательно выключать свет, а, пользуясь утюгом, можно оставлять его включенным целый день, но при желании такое можно было сказать и про нее саму. Надежда вовсе не собиралась влиять на дурные привычки мужа, просто ей хотелось получать самую малость из того, что и так ей причиталось.

(Пусть он хоть раз послушает, не отводя глаз, и не делая вид, что все это до невозможности интересно!)

Услышав, как хлопнула дверь холодильника, Надежда поймала себя на желании нервно рассмеяться. Это тоже было одним из обязательных элементов утреннего выступления мужа. Если разобраться, все его поступки повторялись практически каждое утро. Без изменений, он словно робот действовал по однажды введенной программе, и малейшее отклонение грозило губительным образом сказаться на его самочувствии.

Впрочем, она сама мало, чем отличалась от мужа. Они словно тени бродили по комнатам дома, стараясь как можно меньше показываться друг другу на глаза, как будто опасаясь последствий коротких встреч.

Этот день будет неотличим от других, таких же, проведенных здесь. Сейчас они позавтракают в тягостном молчании, затем Сергей побредет в библиотеку, листать подшивки старых журналов, она же останется внизу, мыть посуду, наводить порядок в царстве кастрюль и закопченных сковородок, затем, справившись, найдет себе занятие по вкусу - прижмется лбом к холодному окну пустой веранды, и будет всматриваться в заснеженный сад, словно встречая весну, до которой еще целая вечность...

До обеда, Сергей успел переделать массу необязательных, но от этого не менее приятных дел, как то: навел порядок на полках книжных шкафов, вытащил поочередно ящики письменного стола, обозревая содержимое, выбирая нужное и ненужное, аккуратно возвращая назад первое, и безжалостно избавляясь от второго. Затем уселся на стул, и, откинувшись на спинку, умиротворенно замер. Он словно поймал в перекрестие ощущений, какой-то фрагмент. Как будто вернулся куда-то, где не был сотню лет. Это ощущение казалось немного странным, он словно нашел нечто важное настолько, что перед этим меркли все предыдущие находки. Затем все пропало - остались только тишина библиотеки, нарушаемая шумом горелок обогревателя, да запахи книжной пыли. Сергей обеспокоено повел носом. Странные ощущения не вернулись, но отчего-то ему казалось, что он еще не раз испытает подобное, было бы желание, а возможностей в этом доме (его доме!) хоть отбавляй.

Надежда в свою очередь, провела день, как примерная домохозяйка. Еще раз прошлась влажной тряпкой по мебели, изгоняя возможные следы пыли. Неторопливо подмела в комнатах, затем принялась мыть полы.

Это казалось таким привычным - водить туда сюда шваброй, отстранено наблюдая, как из-под половой тряпки появляется влажная полоса чистого пола. Она делала свою работу, находясь при этом совсем в другом месте. В мыслях и чувствах, заново переживая случившееся во сне:

Погоня в заснеженном лесу...

Сон во сне - люди инвалиды, и существо, забывшее нацепить фрак, что так отчаянно желало повести ее в последнем танце...

И страшный, безумный крик писателя, и существо, что нависло над бьющимся в агонии телом...

Надежда отбросила швабру, чувствуя, как в голове закружились разноцветные хороводы воспоминаний. Затем присела на корточки, и спрятав лицо в ладонях, беззвучно заплакала.

Услышав стук швабры, Сергей тихонько заглянул в комнату.

- Что-то случилось? - глупее вопроса и не придумать.

Он присел рядом. Надежда убрала руки, подняла покрасневшее от слез лицо.

- Ничего, все в порядке... - сколько раз она говорила эти слова. И наверняка этот раз был не последним.

Сергей промолчал. Они сидели рядом, провожая зимний день. Дом наполнился тишиной, и даже работающий обогреватель не отваживался встать у нее на пути.

Зима надолго решила обосноваться здесь, и эта тишина, казалась ее неотъемлемой частью.

А потом прозвенел звонок, и гости ворвались в вечернюю тишину старого дома, нарушив ее священную изморозь шумным многоголосием


8. Гости


Первой вошла, конечно же, теща, оттеснив мужа, с жадностью вглядываясь в новое жилье детей, выискивая строгим взглядом недостатки, на которые потом можно будет ткнуть пальцем.

Николай Владимирович пропустил супругу, прекрасно понимая, что спешка в этом деле может только ухудшить и без того слабые дела на супружеском фронте. Он задержался у входа, чтобы перекинутся парой ничего не значащих фраз с хозяином дома, справедливо рассудив, что дражайшая половина освоится и без его помощи.

Сергей понимающе протянул руку - уж кто-кто, а он прекрасно знал о вспыльчивом характере Марии Сергеевны. Теща прошлась по комнатам, брезгливо подобрав нижнюю губу, всем своим видом выражая сдержанное неодобрение, с преувеличенной осторожностью спустилась по лестнице, (под ее тяжестью ступеньки протестующее заскрипели), скривилась при виде полутемной, сырой кухни, натужно пыхтящего холодильника. Надежда мышкой сопровождала мать, вместе они обошли все комнаты дома (за исключением конечно темных и грязных погребов и омшаника - Мария Сергеевна лишь одернула шторы, чтобы заглянуть в темноту за ними). Тяжело было сказать, какие эмоции обуревали ее - с одной стороны этот дом был куда больше и основательнее старого, с другой - стремление детей жить в другом городе, подальше от назойливых родителей, вызывало обиду. И в этом случае, дом был лишь поводом, чтобы улизнуть из-под опеки.

Поднявшись наверх, они принялись о чем-то спорить, сначала шепотом, потом все более громко, причем, судя по срывающемуся голоску Надежды, перевес был не на ее стороне.

Проводив глазами женщин, Сергей понуро отправился на кухню, ставить чайник. В кухонном шкафу, в одной из бесчисленных полок, нашелся пакетик зеленого чая (Мария Сергеевна признавала только такой, неустанно беспокоясь о своем здоровье, в ее арсенале были также проращенная пшеница и целебный рисовый отвар), в холодильнике давно уже томился бисквит, запакованный в полупрозрачный целлофан.

Николай Владимирович бесполезно топтался рядом, всем своим видом демонстрируя всяческую готовность служить громоотводом, принимая на себя бурный темперамент супруги. Все годы, проведенные с Марией Сергеевной, связались шершавой, узловатой нитью в тугой, мохнатый канат растраченных нервов. Теперь же, на пороге старости, ему хотелось только одного - хоть не надолго ощутить чувство блаженного покоя, когда нет поблизости разъяренной супруги, бестолковой дочери (непутевый зять, в принципе, все же подходил на роль собеседника, тем паче, оба мужчины вполне могли подыскать для себя более менее удобные темы для разговора, - тот же футбол, наконец), и отвлечься от опостылевшей роли заботливого отца, и послушного, верного мужа.

Оставшись на кухне с зятем, Николай Владимирович некоторое время томился, не зная, как начать беседу, но потом его словно прорвало. Он невпопад вспоминал, как Наденька была еще совсем маленькой, а Мария Сергеевна, как ни странно весила на добрых три десятка килограммов меньше, и представляла собой вполне симпатичную и прелестную женщину, немного вспыльчивую, но справедливую (Сергей недоверчиво хмыкнул, пытаясь разорвать неподатливый целлофан), потом его мысли перескочили на более насущные проблемы, невольно припомнились все трудности нелегкой семейной жизни (тут Сергей был согласен на все сто, отлично понимая тестя - характер тещи можно было описать любым словом, вот только слово "ангельский" явно не подходило, как ни крути).

Разобравшись с упаковкой, Сергей разложил бисквит на блюде, нарезал лимон, и, подмигнув тестю, вытащил из кухонного же шкафа уже початую бутылку. Николай Владимирович испуганно оглянулся, вслушиваясь в предательскую тишину кухни, и торопливо кивнул, заранее примеряя все возможные оправдания, в случае если супруга застанет его на горячем.

Отношение Марии Сергеевны к употреблению им алкогольных напитков было отрицательным. Право на послеобеденную бутылку пива по воскресеньям было получено в результате множества затяжных боев с наступлениями и контратаками, где не брали пленных, и каждый миг мог оказаться последним.

Лихо опрокинув рюмку, тесть сразу оживился. Сергею даже показалось, что Николай Владимирович приосанился, его щечки порозовели, после второй из глаз пропала пелена обреченности. К сожалению, дальнейшие эксперименты по изменению сознания пришлось прекратить, так как тяжелые шаги грузной тещи вновь заставили скрипеть ни в чем не повинную лестницу.

Сначала пили чай. Мария Сергеевна шумно дула в блюдце, собирая морщины, словно пытаясь остудить кипяток одним усилием воли. Николай Владимирович пил быстро, обжигаясь, мелкими глотками, словно в последний раз.

Разговор не клеился. Надежда устало привалилась к стене и старалась не принимать участия в беседе, так же как и Сергей. Тесть делал вид, что полностью увлечен процедурой чаепития, к тому же пара рюмок водки сделали свое дело, и он вполне справедливо опасался, что может сболтнуть лишнее, тем самым, выдав себя с потрохами. Говорила Мария Сергеевна.

Тот поток слов, что лился из ее уст, был знаком Сергею. Все эти упреки и жалобы он слышал много раз, и поэтому привык пропускать мимо ушей словесные изыски тещи. Если принимать близко к сердцу этот бред, того и гляди, свихнешься сам. На мгновение Жданову захотелось закрыть глаза и уши, чтобы не слышать и не видеть тещу, а еще хорошо бы ей провалиться куда-нибудь, где сыро и много (глины, парень, вот что ты подумал, признайся!) места для ее неповоротливой туши. Сергей усмехнулся, и ощутил странную тишину.

Куда то пропала кухня с гостями, серый туман окутал его призрачным саваном. В тумане возникли очертания какого-то предмета, он приближался к Сергею.

- А я ей и говорю, вот делайте со мной что хотите, а я не потерплю такого обращения! Да - так и сказала...

Тишину нарушил назойливый голос тещи. Пространство всколыхнулось, и тишина вновь завладела его вниманием. По мере приближения, предмет становился все более отчетливым. Сергей широко раскрыл глаза, рассмотрев связку колокольчиков - один большой, и несколько других, помельче. Они застыли неподвижно перед лицом, словно предлагая...

(Ну-ка, дружище, коснись нас своей рукой, давай парень, не робей!!!)

... наполнить ставшую назойливой тишину. Всколыхнуть ее серебряным звоном.

Он протянул руку, и слегка прикоснулся к одному из маленьких колокольчиков. Дрожь его рук передалась холодной поверхности, и Сергей услышал тихий перезвон...

Мария Сергеевна поперхнулась, и навалилась на край стола. Тесть дернулся к ней, захлопотал вокруг своей супруги. Надежда кинулась к матери. Сергей смотрел и улыбался. То есть, конечно, он не позволил эмоциям отразиться на лице (упаси боже), он держал улыбку где-то внутри, так чтобы никто не видел ее.

Тещино лицо медленно багровело, она хватала воздух руками, в напрасной попытке вдохнуть. Глаза потускнели, и Сергею на миг показалось, что он слышит, как толчками, остатками дыхания сквозь сжатые губы, выходит ее жизнь. Переливы усилились, и в воздухе запахло...

- Сережа, ну что же ты сидишь?!!! - Заверещала жена - помоги же!

Сергей медленно поднялся, чувствуя в теле странную скованность, словно суставы смазали быстро высыхающим клеем; он подошел и хлопнул женщину по спине. Мария Сергеевна закашлялась и откинулась на спинку стула. Она шумно дышала, краснота медленно сходила с широкого некрасивого лица. На миг Сергею даже стало жаль ее, но он одернул себя - не хватало еще проникнуться сочувствием к врагу, который медленно, но неуклонно разрушает твою семью (а что это было так, Сергей не сомневался никогда - теща не упускала случая, чтобы напомнить, дочери, с каким ничтожеством та связала свою судьбу), тем более он и так сделал больше, чем требовалось. Сергей представил, что было, если бы он не вмешался сразу, а пошел, допустим, к телефону, вызвать скорую. Скорее всего, приехавшая неотложка, застала медленно остывающий труп Марии Сергеевны.

Сергей отвернулся.

А ведь до счастья оставалось совсем немного...

(Эй, парень, что за дрянь лезет в голову?)

Толстая сука успокоилась бы навсегда, и перестала совать свой нос в твою жизнь, не так ли?

Может так, а может быть и не так...

Они помогли Марии Сергеевне подняться по ступенькам, и уложили на диван. Надежда осталась сидеть с матерью, а Сергей вместе с тестем вернулись вниз. Известная бутылка пошла в ход, и уже никого не стесняясь, два мужчины сидели на кухне и думали каждый о своем.

Тесть думал о том, что чуть не стал вдовцом, а Сергей вспоминал сырой ветер, который под серебряные переливы невидимых колокольчиков принес отчетливый запах...

(Глины, парень. Сырой глины. Черт тебя подери - пахло именно глиной, как в могиле...)

И это был запах...

(Ну же...)

СМЕРТИ.

Сергей думал о том, что никогда не захотел бы чувствовать этот запах снова. К тому же в последнее время он слишком часто стал слышать колокольчики. Каждый раз, когда они звенят, случается что-то плохое. И иногда это плохое случается не только с ним, но и с другими. Сергей знал, что это за колокольчики. Они остались где-то далеко в детстве, но серебряным звукам время было неподвластно. Они тревожили душу, заставляя замирать в ожидании.

(Ты знаешь сам, что означают эти тонкие переливы!)

Сергей не любил колокольчики. Он их просто ненавидел. А еще он помнил, что эти колокольчики сами по себе не звонили никогда, потому что они висели над дверью.


9. Существо, которое живет в шкафу


Колокольчики висели над дверью, и каждый раз, когда кто-нибудь входил или выходил из дома, они звонили чистыми переливами серебра, изгоняя, если верить поверьям, нечистую силу. Пятилетний Сережка играл в своей комнате, надеясь, что колокольчики зазвонят не скоро. Когда они звенели, это означало, скорее всего, одно - вернулся отец, и нужно будет забиться как можно подальше, чтобы не дай бог, не подвернуться ему под руку. Обычно отец приходил не в духе, и почти каждый вечер заканчивался приличной трепкой, причем доставалось и ему, и маме.

Каждый раз Сережка замирал, слыша, как тихий звон растворяется в тишине прихожей, и грузные шаги приближаются к двери.

- Ну что вы тут, умерли все? Отец пришел, а никому до этого и дела нет, а?

Там за дверью, мама суетливо подбегала к мужу и помогала раздеться. Она вела его на кухню, где на столе уже дымился в тарелке обжигающий борщ, и стояла запотевшая бутылка водки.

Потом Мама испуганно заглядывала в детскую, и тихонько шептала, отводя глаза:

- Сережа, папа пришел. Иди, поздоровайся...

Сережка неохотно вставал. По правде, говоря, ему совершенно не хотелось встречаться с отцом, более того он был бы просто счастлив никогда не попадаться ему на глаза. Было бы просто отлично, если бы отец даже и не подозревал о его существовании. Тем не менее, Сережка знал, каким будет наказание за пренебрежение отцовской любовью.

- Привет папа.

Отец угрюмо кивал, не поднимая глаз от тарелки. Он глотал горячий борщ, не забывая время от времени наполнять рюмку водкой. Сергей не представлял, как можно пить такую гадость. Однажды отец, обратил внимание, как Сережка заинтересованно смотрит на бутылку, и решил предоставить сыну возможность отведать запретного напитка. Он налил полную рюмку и протянул Сережке.

- Толик может не надо?.. - Робко начала мама, и осеклась под тяжелым взглядом мужа.

- Сразу пей, одним махом - посоветовал отец, и пристально взглянул прямо в глаза, испуганному сыну.

Сережка глотнул бесцветную жидкость, и через секунду, словно что-то ворвалось у него прямо в горле. Он выблевал водку с остатками обеда прямо на стол. Слезы катились градом, он мотал головой не в силах даже вдохнуть.

Отец вскочил, и со злостью тыкнул Сережку носом прямо в блевотину.

- Ты что это паршивец удумал? Ты это нарочно, да? Да я тебя...

Отец замахнулся. Сережка зарыдал, и сжался, в ожидании удара. Однако отец сдержался и только выругался сквозь зубы. Мама, все это время сидела рядом с опущенной головой, не смея сказать ни слова. Отец криво ухмыльнулся, налил еще водки, и поднес к носу Сережки рюмку, полную до краев:

- Ну что сосунок? Хочешь еще? Думал отец от большого удовольствия эту дрянь пьет?

У Сережки хватило сил только мотнуть головой. Дыхание возвращалось с трудом. Отец шумно выпил, было видно, как задергался его кадык, принимая спиртное. Он со стуком поставил рюмку на заблеванный стол, и направился к выходу.

У самых дверей он обернулся и коротко кивнул матери:

- Убери ...

Сережкино детство прошло, оставив только сизый туман, в котором поддергивались завешенные пленкой страха отдельные картинки. Они плавали в тумане, ожидая, пока память вернется в давно забытые деньки.

Давай паренек, копни глубже, и тебе вряд ли понравится то, что ты можешь увидеть. Было бы желание... вспомнить...

Вот пьяный отец толкает входную дверь, вваливается в дом. Колокольчики звенят, приглашая окунуться в качающийся мир. Он некоторое время стоит в прихожей, пытаясь сфокусировать свой взгляд на домочадцах, пьяно щурится, покачиваясь, с трудом удерживая равновесие. Его глаза бегают, тяжелые морщины перерезают лоб. О, Сережка знает, что это означает...

- И... я вас, вам... - шепчет отец. Он делает первый шаг, чуть не падает при этом. Сережка прижимается к маме, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать. Плакать нельзя, ни в коем случае...

Когда отец видел слезы, он менялся. Словно падала маска с его лица, открывая другую сущность. И эта его часть была отнюдь не самой лучшей, какую только можно было представить.

Мама суетится вокруг отца, помогая раздеться. Сережка осторожно, на цыпочках крадется назад в детскую. Возможно, отцу будет не до него. Вот уже дверь его комнаты совсем близко. Еще два шага и...

- А где мой сын? - Вопрошает отец, и его кулак с силой бьет об стену - где этот маленький паршивец? Почему не встречает отца?

Сережка вздрагивает. Он знает, что это не отец, это просто какое-то чудовище на время заняло его тело, чтобы мучить Сережку. Просто чудовище. Страшило, которое поднялось из подземных глубин, где гадко, сыро и пахнет (смертью, сынок, вот чем там пахнет) глиной.

Кулак снова бьет стену, на ней остается отпечаток.

- Или он не рад меня видеть? - чудовище топает грязными ногами, пачкая подстилку, приближаясь к детской.

Сережка останавливается, как вкопанный. Бежать нельзя. Закрыться в своей комнате тоже. Не получится переждать кошмар, чудовище, так похожее на его отца, никогда не допустит этого...

Картинки детства меняются, накладываются друг на друга.

Вот Сережке пять лет. Отец бросил пить. Он ходит темнее тучи, и ищет на ком бы сорвать свой гнев. Выбросить избыток злости, что пожирает его зеленоватым пламенем. Эту жажду не утолить водой. И Сережка, и отец, и мама - все это понимают. Так же как понимают, что это когда-нибудь произойдет, сжатая пружина рано или поздно распрямится, и тогда...

(О, дорогие мои, вы даже не представляете, что может случиться!)

Недалеко, за городом расположился заброшенный карьер, в котором когда-то добывали глину. Отец принес оттуда домой кусок рыжей глины, и жует, отщипывая маленькие кусочки, пытаясь хоть как-то отвлечься. Кусок глины лежит на подоконнике, и Сережка, иногда, украдкой, подходит к окну, чтобы ткнуть пальцем в мягкую податливую поверхность. Отец жует глину, но и она не приносит ему облегчения. Жажда остается такой же сильной, и только одно может утолить ее.

Колокольчики звенят, надрываясь, стараясь изо всех сил. Дверь словно вышибает, и чудовище вырастает на пороге. Оно жует глину, хитро посматривая на притихшую супругу с сыном. Взгляд его нехороший, оценивающий. Словно чудовище еще не решило, как ему поступить с ними.

О да, ребята, сейчас будет немного веселья. Мы славно позабавимся, вот увидите...

Глазки щелочки, глазки бусинки. Море веселья, закипающего в пьяной страсти. Сейчас ребятки, все будет тип-топ.

Картинка мутнеет, стараясь уйти за горизонт восприятия. Отгородить слабый детский разум благословенной пеленой.

(И нечего тут смотреть, парень, иди-ка в свою комнату, дойдет очередь и до тебя...)

Сережка сидит в комнате, баюкая плюшевого медвежонка, стараясь не слышать звуки, которые раздаются за неплотно прикрытой дверью. Там звуки уларов чередуются прерывистым плачем и тяжелым сопением. Звенит посуда, крики врываются в уши.

Мишка, мишка, плюшевый друг. Маленькая рука гладит игрушку, стараясь отгородиться от всего, нырнуть в плюшевое тепло.

Скрипит дверь, и полоса света падает в комнату. На пороге силуэт. Это пришло чудовище-страшило. Оно пришло за Сережкой. Сильные руки тянутся к ребенку, чтобы...

(Сжать, сдавить, разорвать на мелкие клочки...)

... наказать, как следует. Вбить в эту маленькую непослушную головенку хоть немного житейской мудрости. Совсем немного. Проучить как следует гаденыша, для его же собственного блага!

Дикий детский крик наполняет комнату...

Сережка не помнил точно, когда существо впервые вошло в его жизнь, выйдя из-за дверки шкафа. Было это до того, как отец оставил их, исчез неизвестно где, принеся относительное чувство облегчения, и тревожного ожидания. Мама переживала, ей не хватало (чудовища-страшилы, вот чего ей не хватало пацан), отца, его сильных рук, но старалась не подавать виду, как ей тяжело одной воспитывать ребенка. Колокольчики молчали, но Сережка знал, что рано или поздно они зазвенят, и дверь откроется ударом ноги, а на пороге тьма очертит силуэт существа.

Тем не менее, днем Сережка жил ощущением несказанной свободы, свалившейся как снег на голову. Но ночью, наступало время существа, это особое время. Время, когда детский разум сжимался в испуганную горошинку страха. Время, когда картинки детства были покрыты белесой пеленой ужаса.

Еще малыш? Как насчет интересных, щекочущих нервы воспоминаний. О, их найдется немало на твоей полке. Нужно только выбрать те, что подходят тебе.

Ночь, тьма, тишина...

Страх затаился во тьме, проступая сизыми пятнами на черной поверхности полуночи.

Страх затаился во тьме, выпуская тонкие щупальца в мысли.

Страх затаился во тьме, ожидая свое время, чтобы в тот миг, когда часы пробьют полночь, выбраться наружу.

Срииппп...

Дверь тихонько открывается, выпуская существо. Шлепая ногами, царапая когтями пол, оно подбирается все ближе и ближе. Его глаза горят в темноте, словно два прожектора пытаются нащупать твой силуэт.

Ты не спишь. Ты никогда не спишь, зная, что оно рядом. Хотя быть может это всего лишь сон? Кошмар, что снится каждую ночь. Кто знает? Существо могло бы ответить на этот вопрос, но оно не будет делать этого. У него сейчас другие заботы - нащупать под одеялом мягкое детское тельце.

Сжавшись в тугой комок, накрывшись толстым одеялом, ты пытаешься не дышать. Сердце выбивает неровный ритм, в висках стучат молотки. Они стучат очень громко, но еще громче царапающий звук когтей. Вот-вот, сейчас, малыш, я уже почти рядом.

Существо приближается, приплясывая на месте от нетерпения. Ты слышишь, как оно тихонько напевает свою колыбельную:

Поздняя минутка, ты не спишь малютка

Существо приходит, сны тебе приводит

Спи малыш, не бойся

Простыней накройся

Пусть сомненья гложут - это не поможет

Оно крадется по комнате, и ты отчетливо слышишь его шаги.

- Спи малыш, не бойся. Я уже рядом. Мы славно позабавимся с тобой, только засыпай. Я помогу тебе заснуть...

Топ-тот, все ближе и ближе. Существо проголодалось. Оно питается твоими снами, а может быть страхом...

А может быть ему просто нужно немного мяса?

Существо довольно потирает руки, в предвкушении трапезы:

- Мы славно поработали и славно отдохнем. Сладкие детские косточки. М-ммм. Сахарные, сочные...

Существо причмокивает, перекатывая во рту маленькие глиняные шарики. Оно жует глину, оно всегда жует ее.

Все ближе и ближе. Одеяло не спасет от него, но ты пытаешься укутаться плотнее в бесполезную ткань, наивно полагая, что существо не найдет твою плоть. Как ты ошибаешься, малыш!

Вот оно уже совсем близко. Слышишь, как оно облизывается?

Чьи-то костлявые лапы шарят под одеялом, нащупывая добычу. Ты вздрагиваешь от омерзения, когда острые когти касаются твоего тела. Еще немного и...

Крик. Громкий, опустошающий. Ты кричишь так, что еще немного и потеряешь голос навсегда. В ушах начинает звенеть, и ты понимаешь, что глохнешь от собственного крика.

Чьи-то быстрые шаги - это существо пытается ускользнуть за спасительную дверцу, а, может быть, мама спешит в спальню, чтобы успокоить ребенка, которому приснился кошмар. Взрослые не верят в детские страхи. Когда-то они тоже были детьми, но не любят вспоминать об этом. Они пытаются отгородиться от блеклых воспоминаний работой или семьей, забыть, проклясть ту часть жизни, которая осталась где-то за порогом.

- Сереженька, все хорошо, мой маленький...

Ласковые мамины руки гладят, успокаивают, уносят из тьмы кошмарных сновидений, накрывая ласковыми касаниями сжатую от страха оболочку. Ты трясешься мелкой дрожью, выбивая зубами рваный ритм страха. Ты знаешь, что, как только тьма снова вступит в свои права, и стихнут мамины шаги, тихонько скрипнет дверца и оно, недовольно бурча, причмокивая глиняным ртом, начнет подбираться к твоей постели...

- Сереженька - оно кривляется, пытаясь подражать маминому голосу, пропуская сквозь мерзкую глотку такие родные, знакомые интонации.

Его шаги - ближе и ближе.

- Сережа, Сереженька... существо нетерпеливо, оно уже устало ждать. Ему хочется поскорее вонзить острые клыки в сочную мякоть.

Ты всхлипываешь, чувствуя, как острые спазмы пронзают грудь, не давая родиться крику. Тихонько подвывая от ужаса, ты сжимаешь кулаки, в ожидании своей участи.

Ближе. Еще...

Вот оно уже рядом, шарит под одеялом.

- Поваляюсь в косточках. Они сочные, сладкие... М-мммм.

Существо пускает слюни - оно голодно.

Ты вдыхаешь воздух, и понимаешь, что не можешь выдохнуть обратно. Тьма накрывает с головой и швыряет далеко за пределы возможного...

Картинка мутнеет, пропадает. Детская рука сминает ее и зашвыривает как можно дальше, чтобы никогда не возвращаться к прошлому. Плохому прошлому - страшному детству.


Ты просыпаешься...

Утро.

Начало нового дня, концом которого будет ночь. Длинная. Бесконечно долгая ночь.

Луна, заглядывающая в окно. Тьма...

И существо.

То, чего ты боишься больше всего.

То, что ожидает тебя за поворотом.

То, что живет в тебе, занимая часть рассудка.

То, что живет за дверкой шкафа.

То, что приходит к тебе каждую ночь...

Глиняный бог, живущий в подвале. Существа, замурованные в толще стен. Рваные тени, косо смотрящие в разные стороны. Тонкий серебряный писк козодоя. Музыка дождя - цвет смерти...

День и ночь. Свет и тьма. Две половинки разума, которые не могут соединиться в одно целое. Детские страхи и надежды. Тонкие стенки, которые ты возводишь одну за другой, чтобы отгородить прошлое. Похоронить его. Закопать.


Сережка старался не спрашивать, куда делся отец. А мама никогда не заводила первой разговор на эту тему, и всякий раз, когда речь заходила за непутевого супруга, она вздрагивала и переводила разговор в другое русло.

А потом Сережка вырос и благополучно забыл об этих картинках. Остались только колокольчики, которые звонили, не часто, нет - только тогда когда это было необходимо. Но когда они звонили (о, когда они звонили...), это означало только одно...

(Смерть малыш скалится гнилой улыбкой, мечтая заполучить тебя в костлявые объятия)

... что-то плохое будет, парень, очень плохое. Если не с тобой, то с теми, кого ты хорошо знаешь.

И осталось существо, которое приходило в гости, пытаясь поймать Сережку.

Оно пропадало, иногда забывая про него на долгие месяцы счастья, чтобы вернуться потом, как возвращаются дождливая осень, сменяя жаркое лето.

Существо пропало после того, как Сережка оказал деду небольшую услугу. А может быть, виновато было в том ушедшее детство, кто знает. Он вырос и решил, что сможет забыть детские страхи, даже не догадываясь о том, что существо никуда не пропало, оно лишь затаилось на время, поджидая удобный момент...


10. Зимний сон


Тещу уложили спать в библиотеке. Диван оказался жестковат для ее грузного тела. Тесть согласился переночевать в зале.

Мария Сергеевна некоторое время ворочалась на пружинной кровати, потом словно провалилась в темноту. Мягкое гудение газового обогревателя затащило в сонную страну зимних грез.

Темнота рассеивалась, опадала клочьями. Марию Сергеевну словно несло по воздуху. Издали она увидела огромное поле, на нем росли розы. Цветы тихонько покачивались в такт ее шумному дыханию. Посредине поля Мария Сергеевна увидела дом. Он напугал ее. Причудливые готические башенки, обвивший стены плющ, старинный флюгер, намертво застывший в одном направлении...

Тишина и шепот наполняли пространство тоской. Мария Сергеевна прислушалась, и поняла, что шепчут цветы. Они звали ее по имени, приглашая окунуться в розовое забвение. А еще она поняла, что, несмотря на флюгер и башенки, это был дом, в который переехали дети, и в котором она сейчас сладко спала.

(Просто в этом мире все немножко не так...)

Она стояла на окраине поля, не решаясь сделать первый шаг.

Цветы звали, покачиваясь, гипнотизируя тысячей голосов. Мария Сергеевна пригляделась, и увидела извилистую тропинку, которая начиналась у ног и вела, петляя к дому.

Мария Сергеевна сделала первый шаг.

(Давай детка... все ждут только тебя)

Она шла по тропинке, и громада дома вырастала впереди, закрывая черное небо, на котором тучи собрались вместе, рисуя причудливый орнамент. Она шла, стараясь не касаться роз, которые тянули к ней свои шипы, чтобы (вонзиться в ее плоть и высосать жизнь, медленно, капля за каплей) прикоснуться к ней ласковым бархатом, поделиться страстью.

Подойдя к дому, она толкнула дверь и услышала тихий звон колокольчиков.

В прихожей было темно, только в полу светился тусклый квадрат. Свет идет снизу, - поняла она, и осторожно, стараясь не наступить, обошла светящийся контур. Что-то шумно вздохнуло там, внизу, и Мария Сергеевна, против воли, ускорила шаг. В спину дохнуло омерзительной, влажной гнилью, и чей-то утробный голос неразборчиво проворчал ругательство.

Мария Сергеевна закрыла уши и шагнула в коридор. Две лестницы уходили вперед, только одна из них вела наверх, другая вниз. Мария Сергеевна, покачала головой - внизу было темно и холодно, она не собиралась окунаться в глиняные сумерки и поэтому выбрала лестницу, ведущую наверх. Поднимаясь по ступеням, она слышал поскрипывание и стон.

Эти ступеньки живые, с ужасом поняла она и острая игла внезапного знания кольнула ее:

- Не только ступеньки, весь дом живой...

(И не очень-то тебе здесь рады, крошка...)

Она прошла мимо зеркала, в котором отразился мутный, смазанный женский силуэт. Мария Сергеевна уставилась на выцветшую амальгаму - в зеркале исказилась ее полная фигура. Она махнула рукой - двойник в зеркале, только лениво дернулся, словно не желая тратить время. Мария Сергеевна тихонько охнула и попятилась. Зеркало на мгновение вспыхнуло желтоватым свечением, отразив маленькую девочку, в коричневой школьной форме, с белым передничком, и покрылось темной непрозрачной пленкой.

Мария Сергеевна повернулась к строптивому зеркалу спиной и пошла вперед. Дверь слева, это детская, шторы справа - библиотека.

Она развела шторы руками, и вошла в комнату. В мерном гудении обогревателя было какое-то неземное спокойствие. Зеленоватое пламя било из латунных форсунок, освещая спящую женщину, которая завернувшуюся в плотное одеяло. Мария Сергеевна наклонилась над кроватью, и узнала себя.

(Это сон, - здесь все возможно, и не стоит удивляться разным пустякам...)

Колокольчики в прихожей снова звякнули, и Мария Сергеевна услышала шаги. Кто-то крался по дому, приближаясь к ней. Вот тихонько заскрипели ступени. К звукам шагов прибавилось тихое царапание.

(Это когти царапают пол, вот потерпи немного, и сама все увидишь!)

Шаги приближались нарочито медленно. Словно незваный гость наслаждался ожиданием действа, предвкушая забаву.

(Кровь-шоу...)

Мария Сергеевна хотелось завыть от ужаса, она лихорадочно заметалась по комнате, пытаясь забиться подальше от этих страшных шагов. Она залезла под стол, словно маленькая девочка, и закрыла глаза. Впрочем, нет - она стала той девочкой, что верит в страшных монстров.

Шаги приблизились. Кто-то стоял за шторами, будто раздумывая - заглянуть в библиотеку, или последовать дальше в залу, где должно быть мерно посапывал супруг Марии Сергеевны.

Проходи, не останавливайся, иди дальше, иди к нему - мысленно умоляла Мария Сергеевна. Возьми его, вместо меня, забери их всех, только не стой там. Дай мне покинуть это проклятое место.

Кто-то или что-то причмокнуло за шторами, словно обсасывая (кусочек глины) леденец

Затем шторы разошлись, впуская существо. Она вошло в библиотеку, принеся с собой:

(Ужас и страх...)

Чудесное избавление от этого кошмара...

(Смерть и погибель)

Ответы на все вопросы.

Существо приближается к столу, под которым дрожит маленькая девочка, и тихонько напевает свою песенку, причмокивая от нетерпения:

- На зависть всем ребятам, подарок он принес...

Существо приближается, царапая пол, оставляя на полу острые бороздки - следы острых когтей. Такие же когти на руках, они предназначены, рвать, убивать...

Мария Сергеевна цепенеет, ей кажется еще секунда, и сердце выпрыгнет из груди, чтобы прекратился, наконец, этот ужас. Существо словно чувствует страх. Голос становится все пронзительнее:

- Букет из белых лилий, и алых-алых роз!

Шаг, еще шаг...

- Да кто же этот парень?!!! - хриплый голос существа забирается прямо в душу...

Еще ближе...

- Завидуют друзья... - существо уже орет, не стесняясь никого. Даже не обращая внимания на девчушку, которая наивно думает, что достаточно закрыть глаза, чтобы спрятаться от существа.

Оно уже совсем близко. Наступает тишина. Не слышно больше противного, скрипучего, чавкающего голоса. Тишину разбавляет деловитое гудение обогревателя.

Мария Сергеевна открывает глаза, и видит, как существо наклонилось над спящей в кровати женщиной. Затем, оно поворачивает голову и смотрит прямо на нее. Глаза существа горят в темноте двумя раскаленными угольками. Оно осматривает комнату, словно здесь впервые.

- Оно видит меня! - Непонятно кому шепчет Мария Сергеевна, но существо вновь обращает внимание на ее двойника.

Мария Сергеевна в ужасе смотрит, как длинные костлявые руки тянутся к той, что сладко спит, не зная о своей участи.

- Хей-хо! Хей-хо!!! А парень - этот я!!! - внезапно кричит существо и хватает спящую за горло.

Мария Сергеевна вздрагивает и кричит от страха, даже не думая о том, что существо заметит ее - оно поворачивает голову, и лучи света падают под стол, освещая притаившуюся там девочку. Кривая усмешка трогает тонкие, похожие на черви, губы существа.

Оно заметило ее!

Существо хрипло смеется, и сжимает руки. Спящая на кровати женщина дергается в конвульсиях, задыхаясь. От нее до стола, под которым спряталась Мария Сергеевна при желании можно дотянуться рукой, и она кричит, зная, что будет следующей. Как только существо закончит все свои дела, оно тотчас же примется за нее.

(Это точно, девочка, будь уверена, только подожди чуть-чуть, самую малость... Я уделю тебе немного своего драгоценного внимания...)

Стены вращаются, пол становится на дыбы. Дом словно сжимается, чтобы раздавить ее...

Дикий крик разрывает легкие, выбрасывает из кошмара.

- Мама, мама... Что с тобой?

Это Надежда прибежала в библиотеку, и встревожено склонилась над ней. Муж Марии Сергеевны вбежал следом за дочерью, и они разогнали ночную тишину своим присутствием, разорвали паутину сна, в котором чуть не осталась испуганная женщина.

Мария Сергеевна задыхалась, словно пробежала не одну сотню метров, и суетящиеся пятна в глазах, не собирались принять знакомые очертания дочери и мужа.

Сергей вскочил, с трудом выбираясь из кошмара, в котором сплелись прошлые воспоминания и привнесенный сладкой мутью сна, звон колокольчиков.

Он потянулся рукой, чтобы убедиться, что жены нет рядом, выполз из кровати, накинул халат. Где-то раздавались бормотание и шушуканье. До него донесся взволнованный голос супруги. Она что-то спрашивала, где-то рядом озабоченно бубнил тесть.

Сергей нашел их в библиотеке. Теща сидела на кровати, держа руку у сердца. Ее грудь вздымалась и опадала в такт неровному дыханию. Похоже, любимой теще приснился дурной сон. Только и всего...

И вообще, к чему вся эта суматоха. Сергей стоял у входа в библиотеку, нехорошая улыбка слегка тронула губы.

(Да провались она к черту, эта толстая дура...)

Словно услышав его мысли, Мария Сергеевна повернула голову, и Сергей почувствовал, как их соединила тонкая струна, которая слегка завибрировала и лопнула с тихим укоризненным звуком.

Во взгляде Сергея было что-то такое, от чего хотелось забиться в самый дальний угол комнаты, только чтобы не ощущать пронзительную силу карих глаз. Он склонился над ней, и Мария Сергеевна вцепилась руками в край одеяла, словно это могло помочь. Она попыталась встретить взгляд зятя, но прежде стальная воля, оказалась похожей на проржавевший лист металла, в котором тут и там, зияют многочисленные дыры, ощетинившиеся острыми краями, с отпадающими чешуйками ржавчины.

Она отвела взгляд.

(Да он издевается над тобой. Сраный молокосос - он словно знает, что происходит после того, как сон проникает в явь, и Сонька-дремка навевает сладкие, или не очень, сны)

Сергей улыбнулся, обнажив зубы. Этот день ознаменовался чередой маленьких побед, на пути к успеху, и кто знает, что там, за алой чертой...

Потом все разошлись по комнатам, и Мария Сергеевна с опаской тронула выключатель, ощущая, как вместе с темнотой приходит незнакомое доселе чувство опасности...

Надежда уснула первой, а Сергей еще некоторое время ворочался, устраиваясь удобнее. Что-то беспокоило его, - не иначе, ожидание перемен.

(Отличных перемен, Сереженька...)

Он лежал, вслушиваясь в темноту. Часы, что стояли на шкафу тихонько тикали, отмеряя мгновения, приближая полночь. Самое время, чтобы слышать...

(Колокольчики, их звон - резкий, сбивающий с ног...)

...как тихонько сопит жена, прижимаясь к тебе своим теплым, некогда желанным телом. Как храпит тесть, в зале, забывшись на неудобном, проваленном диване. Как в библиотеке ворочается теща, которой должно быть снится что-то неприятное.

Это особое время. Когда день ушел, и еще не скоро наступит утро. Время считать мгновения, проваливаясь в сон, уходя в другую реальность, так непохожую на эту.

Время уходить в туман сновидений.

Брести по колено в мутной воде, покрытой тонкой пленкой небытия, слушая тихий звон.

(Так звенят колокольчики, висящие на двери)

Ты привык слушать их, так давай, раскрой свои уши, парнишка!


11. Колодец


Колокольчики, наполнили смыслом окружающую мглу, их звон, казалось, растянулся во времени, словно играла заезженная пластинка, которую пустили с замедленной скоростью. Вспышки света, кадры, вырезанные из старой фотопленки жизни. Вот мама, протягивает торт, с двенадцатью свечками, под шум и радостный смех друзей, сидящих рядом за столом. Сейчас они допьют крем-соду и веселой гурьбой вывалятся на улицу лепить снежную бабу, и строить крепость. Сейчас, вот только чуть-чуть.

Звонкая тишина, наполненная ожиданием, и...

Первый звонок, ученик держит на руках первоклассницу с большим, перевязанным красной лентой, колокольчиком. Серьезные лица учителей, цветы, родители стоящие сзади. Солнце отражается в больших, чистых стеклах школы. Он стоит среди своих будущих одноклассников, переполняясь гордостью, оттого, что ему уже целых семь лет, и теперь он имеет полное право носить школьную форму, купленную мамой, еще весной...

Падение в пропасть, ядовитые испарения, клубящиеся где-то на дне. Гниловатый запах сырости. И ОНО, поджидающее малыша в чулане, за дверью, чтобы с удовольствием вонзить свои зубы в податливую детскую плоть.

Жара. Сухая солома пахнет пылью. Под ногами обрывки газет и птичий помет. На чердаке нет никого, только он и она.

- Хочешь я тебя поцелую? - и, не дожидаясь ответа, неумело касается своими прохладными губами его лица. Неожиданно он подставляет свои губы навстречу, окаменев от стыда, чувствуя, что еще немного и сгорит в сладостном поцелуе.

(Что-то будет, ты знаешь, ты точно знаешь. Прислушайся, тихий шелест волн, который все ближе и ближе...)

Школьный выпускной. Ситро и мороженое для них, и отдельный стол для родителей. Ты пил шипучку, бросая хитрые взгляды, зная, что скоро весь класс пойдет встречать рассвет, а на речке, уже припрятаны десять бутылок водки, пара банок вина, и огромная бутыль мутного самогона, которую твой друг Сашка, стянул из погреба. Ты встретишь рассвет, а потом все утро проведешь возле унитаза, выворачивая душу наружу, и клянясь, что никогда больше не возьмешь в рот спиртное.

Тьма. Голодная тьма. Ты слышишь, как кто-то смеется мерзким, утробным голосом, приближаясь, все ближе и ближе. Еще чуть-чуть. Совсем немного.

Свет, крик, звон бьющейся посуды

- Я ненавижу тебя! Убирайся отсюда!

- Зайчик, ну я же не пил. Просто друга встретил, помнишь, я тебе про него рассказывал...

Голос, который ласково шепчет где-то за спиной.

- Прислушайся, это море...

Волны тихо ласкают пляж, накатываясь одна на другую. Все ближе. Солнце щекочет кожу. Крики чаек, и неясный гомон отдыхающих. Вечерний закат, сумрак...

Темнота спальни, ночник, еле освещающий комнату, ритмичные поскрипывания кровати.

- Ну давай же, Сереженька, давай. Быстрее, еще, еще...

Всхлип. Тяжелое дыхание. И первые, робкие касания вечерней прохлады.

Крик! Нежный ветерок с моря, усилился. Подул, срывая зонтики, сметая в кучу пляжные простыни, разбрасывая во все стороны клочья пены.

Огромная волна неожиданно накрывает с головой, сбивая с ног, тащит на дно. Туда где темно, и над головой качаются тонны мутной, соленой воды. Там холодно, и поджидает то, что ты боишься больше всего. Боль!

Стальные цепи, сжимают грудь, ломают ребра, не дают вздохнуть. Вода, заливает легкие. Скрип костей, и боль:

- Ну, привет малыш!

Сергей с трудом застонал, приходя в себя. Боль пронизывала тело с головы до ног. Словно раскаленную иглу вонзили в больной зуб, безжалостно затолкав по самое ушко.

- Где я?

Он упирался лбом о невыносимо холодную, твердую поверхность. Разлепив глаза, и отведя голову немного назад, он смог разглядеть какую-то темную плоскость. Неровная кирпичная кладка, закругляющаяся в стороны, такая себе ниша из камня. Он стоял на полусогнутых ногах, упираясь коленями и головой о стену. Что-то неприятно давило в спину, какой-то неизвестный предмет, выступающий из стены. Адски болело в груди. Боль короткими, острыми молниями разрывала легкие, при каждом вздохе, перетекая ниже, к бедрам. Саднили разбитые костяшки пальцев. Холод ледяными когтями залазил под одежду, пытаясь забрать себе все тепло души.

Сергей попытался встать, и тихо охнул. Боль сжала грудь, словно тугой кусок резины, и накрыла темным крылом забвения.

- Сережа... Сереженька... Я знаю, где ты...

Сережка еще плотнее замотался в одеяло, закрывшись с головой. ОНО почти нашло его. Он ясно слышал, как скрипнула дверка шкафа, и что-то зашевелилось, выбираясь оттуда. Острые когти царапали пол - ОНО приближалось. Еще немного, и цепкие пальцы чудовища сорвут одеяло, чтобы добраться до беззащитного ребенка. Мерзкая тварь разорвет на части его тело, высосет глаза - любимое лакомство этого отродья. Сережка взвизгнул и закричал, дергаясь в кровати, пытаясь вырваться из кошмара. Мама открыла дверь спальни, и включила свет. Сережка заморгал, приходя в себя, чувствуя, как тело покрылось неприятным, липким потом.

- Все хорошо, сынок, здесь никого нет. Тебе просто показалось - ласковый мамин голос успокаивал, уносил в страну, где нет никаких чудовищ, где светит теплое солнышко, и ветерок медленно шевелит зеленые листья растущей во дворе яблони ...

Сережка засыпал, чтобы следующей ночью все так же вскакивать, услышав сквозь сон, утробное хихиканье и тихий скрип открываемой двери чулана.

- Сережка... Сереженька...Я иду за тобой...

Сергей открыл глаза, возвращаясь из королевства небытия в царство боли. С трудом повернул голову - в обе стороны насколько хватало глаз, была все та же кирпичная стена.

- Помогите - простонал он.

Шея и подбородок взорвались огненной вспышкой. Наверно, сломана челюсть. Что с ним произошло? Почему он здесь?

Сергей шевельнулся и застонал. Боженьки, за что же такая мука?

Осторожно, по миллиметру, стараясь не делать резких движений, принялся ощупывать пространство. Кирпич полукругом уходил в стороны. Протянуть руки дальше, за спину, не давала боль в груди. Сергей буквально ощущал, как при каждом вздохе, скрипят сломанные ребра, царапая друг друга. Нужно привстать, решил он, хотя бы чуть-чуть приподняться. Держась за стенку, упираясь лбом в обледеневший кирпич, он попытался разогнуться, помогая себе руками. Грудь взорвалась, разрывая сознание, потоками хлынувшей боли. Сергей зашипел, упрямо стиснув зубы. Тут же отозвалась желтой вспышкой шея и подбородок, словно сухой порох вспыхнул на оголенных нервных окончаниях. Дело дрянь.

Еще немного, ну давай же! Сергей приподнялся, и тут же рухнул вниз, почувствовав, как раскаленная лава впилась в левое бедро, скручивая истерзанное тело в тугой узел...

Аромат весны, и звук капель, падающих с крыши. Снег сошел, обнажив землю, с участками желтоватой травы. Сережка бежал, насвистывая - мама дала ему денег на конфеты, целую горсть звонкой мелочи. Детское счастье - полные карманы разноцветных леденцов.

- Сынок! Сынок, помоги...

Старуха сидящая на ступеньках магазина смотрела на него слезящимися глазами, в них была бездонная тоска. Безобразная, сморщенная - от старухи пахло старостью - лекарствами и застарелой мочой. В руках старуха сжимала жестянку из-под консервов, на дне которой лежало несколько монет.

- Сынок! Дай бабушке на хлебушек. За здравие надо дать...

Сережка остановился, опасливо поглядывая на старуху. По правде, говоря, вместо жалости он скорее чувствовал отвращение.

- Надо дать бабушке, надо дать...

Старуха протянула жестянку. Сережка машинально потянулся к ней, но, спохватившись, одернул руку, как ужаленный. Это было несправедливо - он всю неделю ждал, что мама даст на конфеты, и вот, теперь, отдать деньги и остаться без сладостей - никогда! Сережка похлопал себя по карманам, сделал удивленное лицо - мол, оставил деньги дома, и развернулся (можно было сходить в соседний магазин, минутах в пяти ходьбы отсюда).

- Что ж ты, сынок, пожалел денежку! - Зло засмеялась старуха.

Ее слова, словно камнем, ударили Сережку. Не оглядываясь, он втянул голову в плечи, и ускорил шаг.

- Пожалел бабушке копеечку! - Кричала старуха вслед - ничего сынок, боженька - он все видит. Попомнишь еще бабушку!

Сергей завернул за угол. Бабка продолжала кричать. Легкий ветерок донес до него последние слова старухи:

- Ночью не ходи - беду найдешь, накличешь...

Королева боль, боль-река, по волнам которой несет твое несчастное, измученное тело. Ты бьешься в смутных потоках, стремясь уйти на дно, где тихо и спокойно, и нет ничего...

Хриплый кашель вдребезги разбил покой, сверкнув сухой, беспощадной молнией в груди. За что?

Холод одолевал, к нему добавился тихий свист сверху. Заунывный, навевающий мысли о чем-то потустороннем. Сергей приподнял голову, не обращая внимания на пульсацию в подбородке. Светлый круг, маленький пятачок неба, не так далеко - если протянуть руку, останется где-то метр. Значит он в каком-то колодце или шахте. Вот только как он сюда попал?

Что за чертовщина. Что вообще происходит? Как же холодно!

С чего вообще все началось?

Они пришли к родителям Надежды, отмечать Новый Год. Стол застелен белой, праздничной скатертью. Теща смотрит "Голубой Огонек", тесть курит на балконе. Бутылка шампанского, словно королева стоит на столе, в окружении подданных - рюмок и стаканов. В запотевшем графине ожидает своего часа наливка. Пара бутылок напитка, непременная селедка под шубой и маринованные грибочки. На кухне, в духовке томится утка с яблоками. На печке варится картошка. Все почти готово. Какие-нибудь десять-пятнадцать минут и можно садиться за стол. На салфетках лежат ножи и вилки. Не хватает только пустяка.

- Сережа, сходи за хлебом.

- Надь, а может быть без него? Так неохота на мороз...

Наденька комично морщит носик. Ей так идет белый передник. Если не обращать внимания, конечно на то, что под ним.

- Сереж, ну тебе же только спуститься вниз. Магазин рядом совсем. Заодно и пива себе на утро купишь...

Спустившись по лестнице (лифт не работал уже второй год), Сергей толкнул дверь, выходя из подъезда. Холодный ветер иглами впился в лицо. Сергей втянул голову в плечи и поплелся в магазин.

Прохожих на улице не было. Страна встречала Новый Год. Жители города, в большинстве своем, сидели сейчас перед телевизорами, в ожидании, когда же президент, с бокалом в руке, обратится к нации с традиционным поздравлением.

Он протопал по улице, завернул за угол. Чуть дальше, сверкала тысячами огней огромная витрина супермаркета.

"Мы работаем и в праздники!" - было выведено большими сияющими неоном буквами. Сергей сочувствующе мотнул головой - кому-то придется встречать Новый год, в окружении опостылевших полок и витрин. Владельцы супер-магазина наверняка попивают дорогие вина, где-нибудь в загородном охотничьем домике, напичканном дорогой техникой класса "люкс", а бедолаги продавцы, поднимают одноразовые стаканчики, наполненные дешевой водкой. Что ж, каждому свое - когда-то и он, мотался как заведенный, забыв про веселые празднества и дружеские гулянки.

Сергей толкнул стеклянную дверь, с наслаждением прошел под тепловой пушкой, что отсекала холодный воздух, нагнетая взамен горячий. Хлеб, как и положено, оказался в самом дальнем углу - пришлось идти мимо полок, уставленных товарами в ярких, завлекающих упаковках. Они словно шептали:

- Купи нас. Ну же, не тяни...

Сергей понимающе хмыкнул. Хитрость владельцев не знала границ. Любой простофиля, не знакомый с психологией продаж, непременно наберет полную тележку, разных разностей, чтобы потом, дома, удивляться самому себе - и на кой, было покупать столько майонеза, да еще в придачу с огромной пластмассовой ложкой, засунутой в пачку, которая будет благополучно валяться где-нибудь в кухонном шкафу, не говоря уже про овсяные хлопья, есть которые не будешь под страхом смерти, а еще импортное повидло, леденцы в прозрачной упаковке (разноцветные горошины - им хоть найдется применение), кетчуп в мягкой тубе, шоколадные батончики, банка маслин, и прочее и прочее... и только на самом дне фирменного пакета обнаружится заветный хлеб, за которым собственно и пришлось идти в супермаркет.

Ну это все не про него - Сергей сделал равнодушное лицо, и протиснувшись между винной полкой и сырным отделом, обнаружил неказистую витрину, где сиротливо притаилась последняя буханка хлеба. Опасливо оглянувшись, он выхватил хлеб, и вернулся к кассам, где отстоял небольшую очередь, изучая разноцветный стенд с рекламой сигарет.

Протянул хлеб продавцу, и, отсчитав мелочь, бросил ее в специальную тарелочку.

- Закуска закуской, но что пить будем?

Голос раздался над самым ухом. Сергей чуть не подпрыгнул от неожиданности, услышав знакомые интонации.

- Мать твою, Сашка! - Он обернулся, протягивая ладонь.

Сашка ничуть не изменился, остался таким же раздолбаем, разве что стал чуть шире в плечах, обзавелся солидным пивным животиком да отрастил недельную щетину. Сергей всматривался в черты лица некогда закадычного приятеля, пытаясь найти изменения - отделившие теплые праздничные деньки детства от насыщенных заботой, сумеречных будней. Сам-то он иногда поглядывал в зеркало, утешая самого себя - ты еще молод, приятель, и дорога из желтого кирпича будет все так же терпеливо проплывать под ногами, до тех пор, пока есть желание шагать по ней, следуя всем изгибам и поворотам, и понимая при этом, что все не так - и сама дорога поросла травой, да и брести по ней, с каждым днем становится все тяжелее.

Друг детства улыбался довольной улыбкой человека, обретшего, наконец, то долгожданное счастье, в погоне за которым растрачено столько нервов и пролито немало слез. Их дороги разошлись сразу же после того, как Сергей стал ухаживать за будущей супругой.

Время от времени судьба злодейка сводила их вместе, чтобы потом, злорадно потирая руки, следить за тем, как два бывших приятеля отчаянно пытаются проложить мостки друг к другу, чтобы расставаться с чувством непонятного недовольства, и сильным похмельем на следующее утро.

Быть может, причиной тому было то, что не все прямые обязательно должны пересекаться друг с другом, и те нечастые встречи лишнее тому подтверждение, но в этот Новогодний вечер, Сергей несказанно обрадовался старому другу.

Они отошли от кассы, при этом уже отлично представляя дальнейшее продолжение встречи. Пока Сергей томился у двери, вертя в руках бесполезный хлеб, Сашка успел нырнуть в товарное великолепие полок, чтобы вернуться с парой одноразовых стаканчиков да четвертушкой горилки, не самой дешевой и не то чтобы уж очень и дорогой. Сергей сглотнул - вряд ли это понравиться домашним, но с другой стороны - четвертинка лишь повод поговорить, вспомнить былое. Ну а тому, кто старое помянет - горбушка хлеба на закуску.

Друзья примостились на широком подоконнике. Сашка деловито подмигнул охраннику, как старому знакомому и тот отошел, перестал буровить недоверчивым взглядом.

Скрутив крышку умелой рукой, Сашка разлил водку по стаканам.

- Ну давай, за встречу!

Водка привычно обожгла горло. Сергей торопливо отломил хлеба, протянул другу. Они закусили, и одновременно перевели дух.

- Хорошо пошла... - многозначительно пробормотал Сашка, и потянулся за бутылкой.

Потом они выпили за наступающий год, потом как водится за любовь. Сашка еще раз пробежал лабиринтами супермаркета, вернувшись с очередной четвертушкой и полукольцом копченой колбасы. Они сидели у окна, а за окном по-своему отмечала праздник хозяйка холодов, словно поджидая, когда собутыльники вывалятся на улицу, чтобы принять в морозные объятия.

Допив водку, Сергей почувствовал знакомый запах гари. Мир сделал один оборот вокруг оси, но стал каким-то другим, словно ему оставалась самая малость, чтобы вернуться на место с тихим протяжным щелчком. А еще где-то там, возможно за покрытым изморозью стеклом витрины, тренькнули колокольчики.

Их звук, отрезвил - Сергей встрепенулся, вытянул руку, всматриваясь в суетливый бег секундной стрелки.

- Все, пора бежать, а то дома уже заждались... - это оправдание выскочило нелепым головастиком, словно с самого начала родившись недоношенным упреком самому себе.

Сашка не ответил, если не считать ответом недовольное мычание. Еще при встрече, Сергей обратил внимание на расширенные зрачки приятеля, и нетвердую походку, что впрочем, не мешало тому, отыскивать заветные четвертушки на забитых товаром полках.

Сергей насильно всунул ладонь в обмякшие руки дружка, и как-то поспешно отвернувшись, направился к выходу. Вывалился на улицу, вдыхая морозный воздух. Можно было пойти по дороге, но Сергею не терпелось быстрее вернуться в тепло и уют квартиры родителей жены, поэтому он решил сократить путь, и решительно направился через будущую детскую площадку, которая пока что, третий год, представляла собой обычный пустырь.

Мороз усилился. Ветер норовил забраться под пальто. Сергей упрямо шел вперед, думая о традиционном застолье и красавице елке, которую они весело наряжали целый час, перекидываясь шутками. Снега почти не было. Всю неделю до Нового Года температура не опускалась ниже нуля, и только вчера, ударили холода, превратив дороги в идеальную гладкую поверхность.

Вот, наконец, вдалеке показалась громада многоэтажки. Сергей прибавил шаг. Еще минут пять ходу, и он на месте.

Колокольчики зазвонили в голове, сбивая с толку, заставляя вздрагивать от испуга. Топая по замерзшей земле, он в последнюю минуту попытался сохранить равновесие, поймав правой ногой предательскую пустоту. Неуклюже размахивая руками, словно ветряк, он рухнул в колодец, с которого кто-то снял большой, чугунный люк...

(Колодец! Твою мать, ну, конечно же, это колодец. Гребаная дырка в земле, в которой сейчас находишься ты, словно червячок в своей норке.)

Сергей осторожно вздохнул. Теперь самое главное выбраться отсюда. Не хватало еще замерзнуть стоя, как оловянный солдатик, в этом, чертовом, колодце. Слава богу, остался жив, могло быть и хуже. Сломанные ребра - ерунда, куда больше его тревожила левая нога, которая с каждой минутой все больше немела, наливаясь тупой, свинцовой тяжестью. Черт, еще подбородок. Хорошо, шею не сломал, или спину.

Ну, парень, давай, пока не замерз. Вылезай, как хочешь! Но почему так больно?

Интересно, сколько он уже здесь торчит?

- Помогите! Помогите! Кто-нибудь...

Каждое слово вырывало кусок реальности. Кладка перед глазами поплыла в сторону. Сергей почувствовал, как тело становится невесомым, взмывает вверх. Черт, только не это!

- Помогите! - Хриплый шелест, вместо крика, и ребра хрустят в груди.

Сергей на секунду закрыл глаза. Что-то он упустил. Мелочь, которая не давал покоя. Точно! Странный предмет, который так неприятно давит в поясницу. Ведь в колодце должны быть скобы, чтобы можно было выбраться наверх.

От острых спазм перехватывало дыхание. Сергей сумел повернуться на бок.

Скобы оказались на месте - вделанные в кирпичную стенку колодца, они вели наверх, маленькими стальными островками спасения. Сергей ухватился за нижнюю, после чего потерял сознание.

Снова крик. Звонкая пощечина. Напрасная попытка сфокусировать взгляд. Прыгающие перед глазами пятна. Так, только не падать.

- А я тебе повторяю - мне надоели твои бесконечные друзья!

- Ты пошел в магазин утром. Сейчас вечер. Ты посмотри на себя! Ты же, как свинья...

- Надь, ну я, правда...

Слезы в подушку, сигарета на кухне. Тупое похмелье утром, и стыд, заставляющий отворачивать глаза. Жена, которая смотрит на тебя, как на главную ошибку своей жизни.

Снова обещания. Уговоры. Слезы, поцелуи. До следующего "друга".

- Я буду лечиться, обещаю...

Плыть по течению, отдавшись безмятежным волнам реки. Расслабиться, позволив течению затянуть тебя...

Воля, сжатая в кулак. Первая рюмка за полгода. Рвота, выворачивающая на изнанку...

Глубина, тьма холода и равнодушия. И маленькая искорка надежды. Робкое желание. Простое, человеческое желание...

Жить!

Два месяца без спиртного, только безалкогольное пиво. Одобрительные взгляды родственников жены. Жалобы тещи на отсутствие внуков. Детская соска, шутя подаренная Надеждой, на годовщину свадьбы. Первая встреча Нового Года без скандалов и битой посуды.

Привет малыш!

Сергей ухватился рукой за скобу, и перенес вес тела на руки. Осторожно поджал больную ногу, заметив с тревогой, что боль ширится, захватывая нижнюю часть туловища. Светлый круг неба издевался, маня своей недоступной близостью. Сергей вздохнул, закрыл глаза, и рывком повернулся лицом к торчащей скобе.

Тьма...

(Сереженька! Привет, надеюсь, ты скучал без меня?)

Скрип дверцы, царапанье когтей. Таких острых и беспощадных. Одеяло не спасет. Но это единственная преграда между сжавшимся в испуганный комок Сережкой и тварью с огромными красными глазами, которые словно прожекторы светят в темноте, разыскивая цель. Сейчас они его найдут...

Мы славно пообедаем - напевает ОНО. - И славно отдохнем. Ох, поваляюсь в детских косточках. Они такие сочные, сахарные...

- Мама! Мама...

Шаги, свет, ласковые руки и шепот.

- Все хорошо, малыш. Все хорошо.

И неясный шум на кухне. Удар по столу, звон падающих кастрюль.

- Не бойся, это папа пришел. Ложись, спи...

Темнота в спальне. Одеяло, наброшенное на голову. Сережка лежит на кровати, прислушиваясь к разговору родителей

- Ты опять пил!

- Да пил! Имею право, наконец!

Очередной удар по столу.

- И вообще, кто в доме хозяин, а?

Голоса становятся громче, ссорятся. Удар, мама плачет. Сережка накрывается одеялом с головой, глотая слезы. Тихий скрип дверцы словно глушит все остальные звуки. Отвратительные лапы противно шлепают по полу, приближаясь, все ближе.

- Мама, мамочка - шепчет Сережка. Сегодня он не будет кричать...

Холодный металл обжег руку. Сергей посмотрел верх. Вторая скоба была на уровне глаз. Чуть выше в стену были вделаны еще две. Расстояние между скобами небольшое. Для здорового парня его возраста пустяковая задача - выбраться наружу. Вот только как это сделать с поломанной ногой и раздавленной грудью.

На руке пискнули часы. Четвертинка после полуночи...

- С новым Годом - произнес вслух Сергей.

Интересно, черт возьми, почему до сих пор никто не его не хватился. Новый Год давно прошел, а он торчит в этом колодце.

- А ты как думаешь? - тут же услужливо прошептал чей-то голос.

- Кто здесь? - Сергей испуганно повернул голову, и тут же пожалел об этом. Что-то треснуло и в голове вспыхнул огромный экран телевизора.

Угрюмые лица родственничков, нерешительно откупоривающих шампанское. Часы на весь экран. Надежда сидит в кресле, и тихонько плачет, отвернувшись в сторону.

- Ну, где же Сережа? - беспомощно спрашивает она.

- Встретил старого друга! - В сердцах бросает теща, накладывая в тарелку оливье - ждите к утру!

А никто тебя и не ищет! По телевизору показывают известных артистов, люди сидят за праздничными столами, поглощая закуски. И никому нет дела, до Сергея, замерзающего в глубоком колодце, с которого бомжи сняли люк, чтобы скрасить новогоднюю ночь двумя бутылками водки.

- Кто здесь?

- А сам-то как думаешь? - знакомый мерзкий голос, злорадно звучащий где-то за спиной.

Сергей зажмурился. Из далекого детства раздался знакомый скрип дверцы. Такой тихий, но отчетливый. Как обычно. И, конечно же, когти...

Прочь!

Сергей почувствовал, что начинает замерзать. Тепловатая волна, предвестница вечного покоя плескалась, где-то у ног. Он открыл глаза.

Четыре скобы. Одна на уровне поясницы, и две через сорок сантиметров друг от друга. Сергей посмотрел вниз. Еще одна скоба притаилась где-то возле колен. Чудесно! Нужно постараться стать на нее.

Осторожно, стараясь не делать лишних движений, Сергей поставил здоровую ногу на нижнюю скобу. Руками он схватил скобу, которая была на уровне глаз.

Отлично. Теперь подтянуться. И...

Взрыв. Воронка, засасывающая непослушный разум, в серый вихрь равнодушного созерцания вечности. Нет, только не сейчас. Держись, ну давай, держись!

Как больно!

Сергей повис, обхватив обмороженными пальцами скользкий металл. Одна скоба - маленькая победа, осталось еще три!

Ну что же, малыш, покажи-ка тетеньке с косой фигу.

Сергей схватился за следующую скобу, и понял, что не может больше двигаться.

Отчаяние затопило шлюзы, и хлынуло горькой волной, сбивая с ног, заставляя разжать пальцы, и навеки остаться в этом колодце.

- Сереженька... - неясное эхо детских воспоминаний.

Голос звучащий все ближе и ближе.

- Сережа!

Злость огненным штопором ввинтилась в мозг, разлетаясь огненными брызгами.

- Иди к черту!!! - Прорычал он и подтянулся, нащупывая ногой следующую скобу...

Между забором и задней стеной гаража было полно разной дряни. Ржавое железо, битое стекло, все это обильно заросло чистотелом и ромашкой.

- Ну что?

- Вот... - Сашка достал из сумки бутылку портвейна. - Только штопора нет.

- Смотри! - Сережка вынул из кармана огромный шуруп.

С трудом они завинтили шуруп, правда, пришлось сбегать в гараж за отверткой. Поднатужившись немного, Сашка вытащил шуруп вместе с пробкой. Вместо рюмок, решили воспользоваться целлулоидными коробочками из-под плавленого сыра.

- Ну как?

- Ох, и кислый же зараза!

- Ты пей! Кислый...

Товарищи пили, не закусывая, сплевывая вязкую слюну. После того, как они опорожнили бутылку, Сашку вырвало прямо здесь, на кусок шифера...

Сергей посмотрел вверх. Он стоял на второй скобе, держась за верхнюю. До края оставалось всего ничего. Он протянул руку и нащупал кольцо чугунного круга, на котором когда-то лежал люк. Приподняв голову, он сумел рассмотреть мерцающие, равнодушные звезды, которые медленно поплыли куда-то вдаль.

- Ну что, малыш, ты готов?

- Готов, вот только нет сил, чтобы подтянуться на руках.

Пространство колодца наполнило противное кудахтанье. Вздрогнув, Сергей понял, что это смеется он сам. Он, конечно, поможет руками, ухватившись онемевшими пальцами за кольцо люка, но основной упор будет на ноги. На бедные, больные ножки!

Сергей представил, как яркие прожекторы разогнали тьму, наполнив светом колодец, осветив его искалеченное тело, отбросив на стену угловатую, изломанную тень. На трибунах болельщики, с восторгом взирают на смельчака, рискнувшего бросить вызов самой судьбе. Огромный амфитеатр, уходящий в поднебесье с колодцем в центре, в котором находится он - главный игрок сезона. Специалист по преодолению трудностей, опытный покоритель колодцев - Сергей!

Вверху, на трибунах, застыла тишина. Миллионы грудей вдохнули воздух, и с восхищением затаили дыхание в ожидании действа. За стеклом сидят комментаторы, от внимания которых не ускользнет ни одна мелочь.

- Здравствуйте многоуважаемые болельщики и гости. Давайте вместе поприветствуем нашего игрока. Вся страна сегодня болеет за него. Камера сейчас показывает его родителей, а вот жена, и родители жены. Все они, конечно, в этот день волнуются и переживают.

- Вы чувствуете, как нервничают болельщики, какая тишина стоит на трибунах?

- Ну, конечно же, коллега, но мы то знаем, что наш сегодняшний игрок не подведет. Сергей готовился к этому моменту, посвятил много времени тренировкам...

- Давайте же посмотрим на игровое поле, я думаю, игрок уже готов к показательному выступлению.

- Вы слышите, как на трибунах скандируют имя нашего игрока?

- Ну что же пожелаем Сергею удачи, а наш сегодняшний спонсор...

Усилием воли Сергей заставил себя прекратить смех.

Пора!

- Наверно будет немного больно, а как думаешь ты?

- Ну, разве что совсем немного...

Сергей поднял здоровую ногу, на секунду перенеся вес на сломанную. В глазах потемнело, боль прошла радугой, соединив ярость бытия и смертельную усталость забвения, оставив маленькие искорки на периферии сознания, где-то там, за границей восприятия. Нащупав носком следующую скобу, он рывком подтянулся руками, и послал тело вверх, отталкиваясь здоровой ногой от скобы. На секунду, потеряв опору, он беспомощно зашарил руками, по земле, пока не ухватился за кромку кольца.

- Посмотрите, он сделал это!

Болельщики дико взвыли в пароксизме восторга. Живая волна пошла по кругу, разбрасываясь орешками и попкорном.

- Сергей! Сергей!

Сергей улыбнулся, чувствуя, что взмывает куда-то к небесам...

- Села птичка на песок, клювом вымыла носок, чистит свои перышки, и летит к Сереженьке...

- Мама, а почему папа не приходит?

- Папа сейчас далеко, но он обязательно приедет...

- Правда, ты обещаешь?

- Ну, конечно же, малыш. Спи.

Сон, ласковая дрема, и тихий звук открываемой дверцы...

Сергей стоял, прижавшись к стене колодца, расставив локти в стороны, положив ладони на промерзшую землю, которая теперь была на уровне подбородка.

Осталась одна скоба.

Чуть повернув голову вбок, он увидел дом. Окна нужной квартиры светились ровным светом, в котором чувствовалось до боли родное, непостижимое тепло. Слезы катились по щекам Сергея, замерзая кристалликами льда на ресницах. Он плакал, радуясь тому, что обрел свет, покинув злобную тьму колодца.

Сергей уперся в землю локтями, и приготовился оттолкнуться здоровой ногой. В груди что-то щелкнуло, и Сергей, с ужасом, понял, что ползет назад, в бездонную пасть проклятой норы, в алчное чрево колодца.

- Сереженька! Не задерживайся, я жду тебя здесь, внизу.

Тихий каркающий голос, который раздался из колодца, заставил поджать пальцы. Он потихоньку сползал назад, хватая пальцами землю, срывая ногти.

- Сережа, Сереженька...

Стиснув зубы, не обращая на боль в подбородке, Сергей подтянулся на руках, чувствуя, что мир сдвинулся, и начал рассыпаться, опадая вниз разноцветными фрагментами головоломки. Нащупав скобу, он оттолкнулся, и преклонился через край колодца. В грудь, словно залили ведро царской водки. Опаленная плоть, задымилась, отваливаясь кусками. Сергей лежал на земле, прижавшись к ней щекой, ощущая каждую неровность, покрытой наледью поверхности.

- Ну а ты когда нибудь делал это?

- Да сто раз!

- А это не больно?

- Не.

- А может быть не надо? Давай в следующий раз.

- Да не бойся, все будет нормально, вот увидишь...

- Я боюсь...

- Не бойся, сейчас, подожди...

- Ой, мамочка...

- А...

Сергей изогнулся дугой и погреб руками, пытаясь вытащить нижнюю часть туловища из колодца. Сломанная нога отозвалась острыми всплесками боли, словно в кость завинчивали шуруп. Охнув, Сергей перевалился через край, и пополз, оставляя позади разочарованную утробу колодца. С трудом перекатился на бок. Холод укутал его пеленой, укачивая, убаюкивая, приглашая в свою ледяную спальню. Большие белые мухи накрыли теплой простыней. По телу разлилось приятное тепло...

- Сережа, Сереженька...

Простыня, мокрая от пота. Тяжелое дыхание. Циферблат часов, показывающих полночь. Жена, проснувшись, обнимает тебя, и ласково шепчет на ухо, как когда-то мама:

- Сереж, это просто сон, все хорошо...

Ты идешь на кухню, выпить воды, и некоторое время стоишь у окна. Ты смотришь во двор, и вместо заросшего сада видишь детскую площадку, на которой однажды, под Новый Год, тебя, обмороженного, с переломанными костями, нашла компания подвыпивших гуляк. Ты уже почти вырвался из оков бытия, когда они, сначала, не разобрав, пытались уговорить тебя присоединиться к ним, но потом все же кое-как дотянули до дома...

Ты не видел, как побледнела жена, когда тебя, чуть живого, занесли в квартиру. Скорая везла тебя по заснеженным улицам города, и Надежда сидела рядом с тобой, держа за руку, уговаривая потерпеть хоть немного.

Недели, проведенные в постели. Жена и ее родители, которые приходили навестить тебя. Пелена боли, которая накрывала с головой, гипс и острые иглы шприцов - все это осталось с тобой, нашло место в памяти. Ты не слышал, как стонал, когда лежал на операционном столе...

Зато теперь, почти каждую ночь, ты слышишь голос, который остался на дне глубокого колодца.

- Сереженька...

Старый голос, зовущий назад во тьму под землей.

Ты будешь долго слышать этот голос, просыпаясь ночами. Ты будешь лежать в кровати, и слушать чей-то шепот, который рассказывает о том, как хорошо там, внизу. И каждый вечер, лежа без сна, ты будешь вслушиваться в ночную тишину, надеясь, что не услышишь, как тихонько скрипит, открываясь, маленькая дверца чулана, и приближаются чьи-то шаги. Ни за что на свете ты не хочешь слышать, как острые когти царапают пол, под тяжелое, смрадное дыхание, и глухое хихиканье твари, которая хочет забрать тебя к себе - на дно холодного, темного колодца.

Так было, так есть, и кто знает, будет ли впредь.

Сергей раскрыл глаза, возвращаясь назад, в уютный покой спальни - впереди целая ночь, быть может, кому-то она покажется бесконечной...


12. Зимний сон (окончание)


Марии Сергеевне снился сон. В нем она снова была маленькой девочкой, и гуляла по лесу. Она собирала ягоды, которые в изобилии водились на заросших осокой полянках. Корзинка уже наполовину наполнилась сладкими ягодами, и девочка Маша побежала, радостно припрыгивая, по извилистой лесной тропке.

Бежать было недалеко. Тропинка вела домой. Сосны-великаны уносились вверх огромными мачтами, их густая хвоя с трудом пропускала солнечные лучи, и поэтому мягкий полусумрак царил повсюду.

Маша крепко сжимала корзинку. Еще два поворота и она окажется дома, в месте, где будет в безопасности. Как только мысли о доме проникли в ее голову, девочка Маша застыла как вкопанная.

Словно пелена упала с глаз, и Маша поняла, что находится в лесу, совершенно одна. И возможно, где-то в сумраке леса, чьи-то глаза горят огоньками, с жадностью наблюдая за ней, готовясь приблизиться, чтобы...

(Причастить тебя, крошка, провести тебя на ту сторону детства...)

...разорвать на куски доверчивую детскую плоть, вонзить когти и зубы в теплое детское мясо.

- Не бежать, главное не бежать... - Маша шептала себе под нос, тем не менее, ускоряя шаг.

(Какая же длинная эта тропинка, и совсем, ну совсем, не желает заканчиваться!)

Маша уже почти бежала. Ее тяжелому дыханию вторили, шорох хвои под ногами и звуки ломающихся вдали веточек. Чудовище, что поджидало ее, теперь приближалось, круша и ломая все на своем пути, разбрасывая в стороны сломанные ветви, вырывая своими когтями, куски слежавшейся хвои, ломая нежные шляпки грибов.

(Оно уже совсем близко, Маша, и если ты сейчас не поторопишься, ох, если не поторопишься...)

Ей стало очень страшно. Она чувствовала на спине горячее дыхание, еще немного и...

Хвойный лес закончился. Тропинка вела дальше, в дубовую рощу, где было намного темнее. Но Маша знала, что она уже почти на месте. Роща совсем не большая, и тропинка закончится у старинных кованых ворот, с острыми пиками, торчащими вверх.

Она пробежала мимо старого дуба. Кто-то давно вырезал на нем строгий, суровый лик, неизвестного божества. Тяжелый взгляд преследовал девочку. Густые брови хмурились, словно божество было недовольно Машей.

(Ты дрянная, дрянная, дрянная девчонка...)

Маша добежала до ворот и оглянулась. Существо догоняло ее, в сумраке леса было слышно его утробное ворчанье.

Со скрипом ворота разошлись, впуская Машу. Она закрыла их, как послушная девочка, и не торопясь, пошла к дому. Теперь она была в безопасности. Существо осталось там за воротами (оно же не посмеет забраться внутрь, правда?), и можно не торопиться.

Маша прошла по выложенной красным кирпичом дорожке. По обе стороны дорожки садовник разбил клумбы с цветами. Алые розы тянулись к небу, слегка покачиваясь на ветру, словно живые. Острые шипы отпугивали желающих безнаказанно воспользоваться их красотой, чтобы оставить умирать в вазе срезанные цветы.

Вдоль дорожки стояли чугунные столбы с фонарями, сделанными в виде маленьких теремков. Вечерело, и по мере приближения к очередному фонарю он вспыхивал с тихим треском, освещаясь неровным зеленоватым светом.

Далее тропинка раздваивалась, огибая небольшой фонтанчик. Изо рта, стоящей на плавниках рыбины, уходила ввысь высокая журчащая струя. Маша заглянула в фонтан - на дне кто-то рассыпал множество монет. Некоторые из них позеленели, словно лежали там целую вечность. Маша пожалела, что у нее нет монетки, чтобы бросить в фонтанчик.

(Хей, детка, если хочешь вернуться, если действительно хочешь, нужно бросить монетку...)

Маша обошла фонтан, и пошла дальше по дорожке, которая вновь соединилась, чтобы довести ее до самого дома. Дорожка оборвалась крыльцом, аккуратно обложенным белой плиткой. Она поднялась по ступенькам и остановилась перед огромной дубовой дверью, с бронзовой ручкой, сделанной в виде оскалившейся пасти неизвестного зверя. Прямо из пасти свисало медное кольцо.

(А ты стукни колечком, дверь и откроется...)

Маша стукнула, но дверь осталась на месте. Девочка пожала плечами и толкнула дверь, та со скрипом отворилась. Маша вошла в темную прихожую.

Пыльные шторы завесили единственное окно, в прихожей царил вечерний сумрак. Маша обратила внимание на квадратную щель в полу. Она знала, что там, в подполье живет кто-то (чудовище-страшила, детка, вот кто там живет), и поэтому, осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить существо, спящее внизу, прокралась к двери, ведущей к лестницам.

Открыв вторую дверь, Маша остановилась раздумывая. Одна лестница вела вверх, можно было подняться по ней, зайти в библиотеку, где в шкафах, за стеклами, пылятся тома с позолоченными переплетами, и спокойно почитать, сидя за удобным старинным столом, слушая, как тихонько гудит газовый обогреватель, наполняя теплом и уютом наступающий вечер.

Можно было спуститься вниз, туда, где темнота скрывала последние ступеньки лестницы, клубилась тревожным ожиданием, что-то, тихонько нашептывая самой себе.

Маша стояла и раздумывала. Что-то хлопнуло вверху, (костлявые пальцы откинули крышку старого пианино), и тихая, печальная музыка сделала выбор за нее. Она поднялась по ступенькам, музыка звала, влекла за собой. Девочка прошла мимо зеркала (почему-то в нем отразилась постаревшая, обрюзгшая женщина, лет пятидесяти, с некрасивой, полной фигурой), прошла мимо библиотеки, не остановилась, чтобы раздвинуть шторы, и заглянуть в эту тихую пристань, где пламя бросается искрами, вырываясь из латунных форсунок, и остановилась перед белыми дверьми, за которыми и слышалась музыка.

Она знала, что за дверьми - небольшая, уютная зала, где стоит круглый обеденный стол, дубовый буфет да горка со стеклянными полками, ну еще у самой стены притаился старый, продавленный диван, над которым висит картина.

И, конечно же, пианино, звуки которого тревожили душу, отдаваясь невыносимой горечью. Музыка влекла и отталкивала одновременно. Тот, кто издавал эти звуки из старинного инструмента, был нездоров. Мелкий хаос нот, сменялся стройным созвучием аккордов. Мелодия, словно сама, решала какой ей быть.

Пальцы нажимали на клавиши - потрескавшиеся пластинки слоновой кости. И где-то там, внутри пианино, белые молоточки тихонько ударяли по струнам, натянутым на чугунную деку с причудливой, непонятной гравировкой мастера, изготовившего инструмент.

Эта музыка была не от мира сего, и она не должна была звучать в этой зале.

Маша нетерпеливо толкнула двери.

Зала оказалось не такой, какой должна была быть. Она словно растянулась в пространстве, превратившись в огромное помещение, с высокими потолками, скрывающимися в темноте. Тысячи свечей горели в старинных, причудливых подсвечниках, стараясь рассеять мрак.

Старенькое, потертое пианино, теперь превратилось в роскошный, блестящий черным лаком, инструмент. Огоньки свечей, отражались в сверкающих вензелях украшений. Бронза сияла, словно кто-то прошелся по ней мягкой тканью, идеально отполировав поверхность.

Стены ушли во тьму, и поэтому зала казалась бесконечной.

Маша широко раскрыв глаза смотрела на это великолепие. Музыкант в черном фраке, прильнул к инструменту, и музыка грянула с новой силой. Пальцы бегали по клавишам, высекая искры.

Музыка рождала слезы. Она была невыносимой, трогала душу, засасывала в воронку страсти.

Девочка подошла ближе, чтобы рассмотреть человека, сидевшего за инструментом. Музыкант повернулся к ней лицом, и Маша пошатнулась, увидев смазанную, неровную маску. Словно лицо пластилинового человечка сравняли большим пальцем руки, оставив только очертания фигуры, и неровные бороздки на том месте, где должны были быть глаза, нос...

Существо кивнуло ей как старой знакомой, и встало. Оно сделало шаг навстречу.

Музыка продолжала звучать.

Маша, не веря глазам, смотрела, как пожелтевшие клавиши нажимаются сами, и седая тоска продолжает литься из чертового пианино, которое стало вдруг снова старым и затертым тысячей рук и тысячей километров, отделяющих его от того места, где оно появилось на свет, сотворенное руками неизвестного мастера.

Безликое существо, протянуло руки и схватило Машу в свои костлявые объятия. Они танцевали, кружась по залу, и мелодия иссушала сердца, звуча осенней поступью мрака.

Она смотрела на то место, где должно быть лицо, замирая, когда смазанная поверхность поворачивалась в ее сторону. И еще она чувствовала, что руки, обнимающие плечи существа, проваливаются внутрь его тела.

(Это пластилиновый человек, танцует с тобой, Маша...)

Она слегка надавила руками, и пальцы вошли в его тело. Оно было податливым, словно...

(кусок глины, просто гребаный кусок гребаной глины...)

...пластилин. Существо сдавило ее в своих объятиях, и свечи вспыхнули ярче, наполнив залу запахом сгораемого воска. Музыка зазвучала особенно тоскливо и жалостно и смолкла.

На плоской поверхности, заменяющей существу лицо, прорезалась кривая, глубокая трещина. Она разошлась, окаймляясь потрескавшимися складками, очевидно заменяющими губы. Вместо глаз, у существа образовалось две впадины, в которых вспыхнули алые искры.

Существо зашамкало и захрипело:

- Привет детка...

Маша онемела, не в силах закричать. Существо толкнуло ее, и она упала на холодный пол. Ее руки ощутили неровную холодную поверхность.

Существо зашлось отвратительным кудахтаньем, очевидно заменяющим смех. Оно схватило Машу за руку. Несмотря на то, что его тело было мягким как (глина!) пластилин, хватка у существа была, будь здоров. Оно потащило ее из залы.

- Не надо, пожалуйста, не надо... Отпусти меня, отпусти!!!

Оно протащило Машу по коридору, мимо детской (эта пустая комната, заставленная картонными коробками, в которой нет ничего, что, дало бы ей право называться детской комнатой), мимо штор, скрывающих вход в библиотеку, протащило дальше, оставив позади веранду с засохшими стеблями в потрескавшихся цветочных горшках. Оно тащило ее, не слушая крики и стоны, (мне больно, отпусти меня, отпусти, пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста, же...) протащило мимо высокого зеркала, в котором отразились тусклые вспышки света и какой-то неземной пейзаж (огромная закопченная башня, окруженная розами, растущими вокруг, насколько хватало глаза), протащило дальше (голова больно билась о каждую ступеньку) вниз, сначала по одной лестнице, затем, возле дверей, (что вели прочь из этого проклятого дома, на улицу, туда, где каменная рыба, выплевывала струйку воды в старый фонтан с позеленевшими монетками), и потащило ее дальше вниз, в подвал.

Маша плакала, умоляя равнодушное существо, в душе понимая насколько тщетны ее просьбы. Существо прогрохотало по ступеням и затащило ее в полутемную кухню, где работал старенький холодильник. Не останавливаясь ни на мгновение, существо распахнуло тяжелые пыльные шторы, скрывающие тамбур, и открыло дверь, ведущую в погреб. Когтистый палец щелкнул выключателем - под потолком зажглась одинокая лампочка в треснутом патроне.

Оно бросило ее на холодный глинистый пол, и принялось царапаться о дальнюю стену погреба, представляющую собой растрескавшийся фанерный щит. Существо пищало и бормотало, тщетно пытаясь проникнуть за щит, его пальцы оставляли глиняные разводы на покрытом паутиной дереве.

Существо плакало, напрасно тратя силы, потом повернулось к девочке Маше. Та подобралась, чувствуя, что сейчас начнется то, ради чего существо притащила ее сюда. Огоньки-бусинки глаз существа вспыхнули в глиняных глазницах, и длинные, покрытые трещинами руки потянулись к ней.

Оно схватило Машу и толкнуло ее на щит. Это было больно. Маша пробила своим телом отверстие в перегородке, и упала по ту сторону, прямо в объятия омерзительно липкой паутины, разросшейся пыльными гроздьями в этом небольшом, насквозь пропахшем сыростью и плесенью помещении.

Она подняла голову - вверху светлел квадрат крышки погреба, изнутри заколоченной толстыми, необструганными досками. Кто-то видимо очень сильно не хотел, чтобы в этот погреб можно было попасть извне.

Существо радостно взвизгнуло и начало протискиваться в образовавшееся отверстие. Оно тянуло свои мерзкие лапы, приближаясь к Маше. Та отпрянула и уперлась спиной в холодную стену, выложенную из огромных каменных блоков.

Теперь она оказалась заточена в этом прямоугольном помещении, и ей некуда было бежать. Существо уже почти полностью протиснулось в каморку, и теперь Маша знала, что секундная стрелка на маленьких наручных часах отсчитывает последние секунды.

(Крошка, постарайся насладиться этими прекрасными мгновениями, ведь это теперь единственное, что осталось у нас, не так ли?)

Существо взревело и бросилось на Машу. Она снова оказалась в его объятиях. В глазах померкло, и она обреченно застыла, ожидая конца.

- Черт, малышка, да это же всего-навсего сон, просто дурной сон, вот сейчас ты проснешься, и все будет хорошо. Ну, давай же, проснись...

Тихий голос умолял, раздаваясь где-то в голове девочки. Существо не могло слышать его, но, тем не менее, ослабило хватку. Маша попыталась проснуться, но у нее ничего не вышло. Она открыла глаза, ожидая увидеть все, что угодно, кроме этого проклятого места, но все равно оказалась в темной каморке, наедине с мерзкой тварью, которая собиралась задушить ее в своих ослизлых объятиях.

На мгновение стены поплыли, словно плавилась пластмасса на проволочном каркасе манекена, затем все снова встало на свои места. А еще голос тихонько шепнул девочке Маше:

- Давай крошка, выбирайся отсюда, ради всего святого, выбирайся...

Маша, что есть силы, оттолкнула существо, и прыгнула в щель, продираясь сквозь острые обломки щита, чувствуя, как в тело впиваются занозы. Она стремилась вперед, к свету. Существо сзади взвыло, и бросилось за ней. Девочка выскочила из погреба, и повернула налево, запуталась в шторах, после чего вырвалась из плотной ткани, чуть не задохнувшись от пыли.

(Это дом, этот чертовый дом - он тянет к тебе свои лапы, и существо лишь верный исполнитель его воли...)

Она выбежала из кухни и снова повернула налево - на этот раз к лестнице.

(Боже, как много на ней ступенек!)

Где-то позади, догоняло существо, чтобы утащить назад, в темный погреб. Маша бежала, отсчитывая ступеньки, спотыкаясь, хватаясь руками за шатающиеся перила. Она выскочила на лестничную площадку и бросилась к дверям, ведущим прочь из этого проклятого дома.

(Закрыто!!!)

Что же происходит, черт возьми! - Маша точно помнила, что не закрывала двери. Тогда кто же сделал это?

Чудовище, что ждало ее в лесу, прячась за вековыми соснами?

Или неизвестный музыкант, со смазанным лицом?

А быть может это одно и то же существо, которое неведомым образом перемещалось по дому, проникая сквозь щели, одновременно поджидая ее на улице, прячась за бронзовой рыбой фонтана, и извлекая печальные ноты осени из разбитого пианино, которому совершенно не нужен тапер?

Существо уже было совсем близко. Оно недовольно пыхтело, перепрыгивая через ступеньки, бормоча непристойности. Еще немного и оно догонит ее...

Маше ничего не оставалось, как бежать, не останавливаясь дальше. По лестнице ведущей наверх. Туда, откуда притащило ее существо - в огромную залу, освещенную тысячей свечей, и где играет черное пианино, становясь, то новым и сверкающим лаком, то хрипящим и умирающим от старости.

Она в который раз пробежала мимо зеркала, уже ни обращая внимания на отражение.

(На самом деле она уловила краем глаза, какое-то движение за стеклом, но это было уже неважно...)

Девочка бежала по коридору, который удлинялся на глазах. Она пробежала детскую и библиотеку. Пробежала мимо множества дверей, которых никогда не было в этом коридоре, да и сам коридор то поворачивался, то поднимался вверх, становился вдруг настолько узким, что приходилось протискиваться, продвигаясь боком, лишь бы только не оставаться на месте.

Когда Маша остановилась, она поняла, что совершенно не представляет себе, где находится. Коридор стал огромным и извилистым. Шлепающие шаги существа остались позади, и можно было перевести дыхание.

Пустой коридор, и тысячи дверей. Слева и справа. Они были одинаковые - потемневшие от времени, с причудливыми ручками, с множеством завитушек, отлитыми из бронзы. В некоторых из них торчали ключи в замочных скважинах. В некоторых нет.

Маша толкнула первую попавшуюся дверь. Та раскрылась. За ней оказался другой коридор - копия предыдущего. Девочка пошла во нему, пытаясь найти выход из дома. Коридор закончился дверью. Маша толкнула ее, уже заранее зная, что увидит за ней.

- Коридор, детка, еще один гребаный коридор...

Голос в голове стал другим. Неприятным, причмокивающим.

(Оно жует глину - поняла, дурочка?)

- Ну, давай, девочка, попробуй-ка найти выход...

Маша ходила по коридорам, с ужасом понимая, что навеки обречена теперь, оставаться здесь. Она шла до тех пор, пока отчаяние не навалилось жадным потным зверем, заставляя усесться прямо на пол. Легкий ветерок прошелся по коридору, и сменился торжествующим хохотом.

Пространство сжалось, словно нечестивая рука существа сжала его, как лист бумаги, и девочка Маша проснулась...

Проснулась на холодном полу. Мария Сергеевна открыла глаза - похоже, она во сне выбралась из теплой кровати, и пол ночи бродила по дому, пугая привидений, которые наверняка водились в этом чертовом логове.

Чья-то тень упала на нее, и она услышала, до боли знакомый голос:

- Мама, с тобой все в порядке?

Мария Сергеевна подняла голову, и увидела склонившуюся над ней дочь. Как оказалось, она сидела на полу, на лестничной площадке, прислоняясь к дверям, ведущим в прихожую. Мария Сергеевна поднялась, и выдохнула, с трудом шевеля пересохшими губами:

- Воды...

Это была ее первая и последняя ночь в этом доме.


13. Испорченный праздник


На Рождество Надежда запекла в духовке огромную индейку. Сергей суетился, расставляя посуду. Они праздновали вдвоем. Родители жены наотрез отказались отмечать праздник в их новом доме (на этом настояла Мария Сергеевна). Встречать же Рождество у тестя с тещей, Сергей отказался сам - слишком уж сильны были воспоминания о Новогодней Ночи, проведенной в каменном плену колодца.

Несмотря на это, Сергей чувствовал себя просто великолепно. Почему-то ему казалось, что назойливая теща больше не сунет свой любопытный нос в его дела.

(Толстая стерва подавилась пряником, который оказался слишком велик, для ее рта...)

Что же - они вполне сами способны разобраться между собой, как любящие супруги.

Надя достала индейку, и Сергей почувствовал, как рот наполняется слюной. Запах был просто отменный!

На столе уже ожидала бутылочка вина для Надежды, безалкогольное пиво для него самого, салаты и нарезанный ломтиками балык. Все, что нужно двоим, для встречи праздника в узком семейном кругу.

Надежда отрезала аппетитную ножку, и Сергей впился зубами в сочное мясо. Жена с задумчивой улыбкой следила за ним. Она подняла бокал:

- С Рождеством...

Сергей отложил ножку, и потянулся за стаканом:

- Умгу... - он отпил пиво и продолжил заниматься индейкой.

Надежда поставила бокал на стол. Ее мысли роились, как осы, она прочистила горло, не зная как начать разговор. Рождество самое подходящее время, чтобы расставить все точки.

- Сереж... - Надежда мялась, собираясь с мыслями. - Я хочу серьезно с тобой поговорить.

Сергей отпил вина из ее бокала, и недоуменно посмотрел на супругу, затем вытер руки салфеткой, лежащей рядом, и состроил официальную гримасу.

Надежда проводила глазами бокал с вином, (первые годы их семейной жизни чередовались битьем посуды и пьяными скандалами мужа, сейчас же она не препятствовала тому, чтобы Сергей позволял себе немного спиртного, но каждый раз настороженно вспоминала, как Сергей входил, пошатываясь в дом, и его мутные глаза излучали бесшабашное веселье), и замялась.

(Черт, как же тяжело, начинать этот разговор...)

- Сереженька, я тут подумала, и решила, что нам нужно серьезно обсудить один вопрос...

Тень накрыла лицо мужа, и он стал словно чужим, отгородившись ширмой напускного непонимания. Надежде на мгновение показалось, что в его глазах вспыхнули и погасли тусклые огоньки. Ей не понравилось выражение лица мужа, но отступать она не собиралась.

- Как ты относишься к тому, чтобы у нас был маленький?

Сергей скривил губы:

- Маленький кто? Хомячок?

Надежда уставилась в пустую тарелку.

- Малыш, наш малыш... - она почувствовала, как набухают слезами глаза.

Сергей отпил вина, и с силой поставил бокал, так что хрустальная ножка отозвалась тонкой нотой, и звякнули вилки на столе.

- Надя - как можно мягче, постарался ответить он - этот вопрос мы обсуждать не будем. Пока...

- Но почему? - Надежда шмыгала носом как провинившаяся девочка.

Супруг откинулся на спинку стула, его кулаки сжимались и разжимались.

(Сказать тебе толстая сучка? Ты, правда, хочешь услышать, что я тебе отвечу?)

Сергей выдохнул, стараясь не сорваться.

- Надежда, ты же прекрасно понимаешь, что мы не можем позволить себе ребенка. Тем более что мы с тобой пока не работаем.

(И черт подери, это славная причина, ты не находишь?)

- Но у нас есть деньги - первая слезинка упала на тарелку. - У нас... у тебя же остались деньги от продажи дома?

Сергей ударил кулаком по столу.

- А дальше что? Что дальше, я тебя спрашиваю, ты подумала?

(Глупая жирная сука, что упорно не желает видеть дальше своего носа...)

- Или ты хочешь, чтобы ребенок был лишен самого необходимого? Тех денег, что остались у нас, хватит на полгода, максимум на год, а потом что?!!

Надежда тихонько заплакала. Слезы падали на тарелку, разбивались на белом фарфоре, оставляя большие прозрачные кляксы неисполненных желаний.

Сергей отвернулся, слезливая женина физиономия вдруг стала ему противна. Он тоскливо посмотрел на Рождественский стол и понял, что вся атмосфера праздника испорчена.

(Загублена этой дрянью, которая вообразила себе, что, может решать, кто в семье хозяин...)

Он встал из-за стола и направился к выходу.

- Сереж... ты куда?

Идиотские вопросы супруги иногда просто загоняли его в тупик.

- Телик посмотрю - буркнул он, не поворачиваясь.

Поднимаясь по ступенькам, Сергей размышлял над тем, что судьба порой бывает чертовски несправедлива. Кто-то пьет счастье большими глотками, отвлекаясь только на разные сумасбродные желания, а кто-то вынужден терпеть рядом присутствие толстой дуры, которая почему-то решила, что просто осчастливит его, если разродится орущим, беспомощным существом, способным лишь пачкать пеленки, требуя особого внимания.

Сергею как-то не улыбалось проводить бессонные ночи, качая колыбель. Он не был пока готов почувствовать себя отцом. К тому же рождение ребенка накладывало некую ответственность на родителей, и кое-кто не собирался это понимать, в отличие от него.

Была еще одна причина, по которой Сергей не испытывал ни малейшего желания потакать глупым капризам супруги. В последнее время тело жены стало еще более полным. Когда он смотрел на отекающие бедра супруги, украшенные шрамами целлюлита, сразу пропадало всякое влечение. Их отношения в постели стали напоминать тягостную семейную обязанность, к которой нужно относиться как можно серьезно, и терпеливо дожидаться конца этой не особо приятной процедуры.

Такой себе пятиминутный вжик-вжик. Закончив, Сергей отворачивался и мгновенно засыпал. Надежда некоторое время лежала неподвижно, рассматривая потолок, слушая умиротворенное сопение мужа.

Вот и все счастье.

Как только Сергей представлял себе, как и без того, полная супруга обзаведется еще и огромным животом в придачу, ему становилось не по себе.

- Нет, детка - прошептал он сам себе под нос - обойдемся пока тем, что есть.

(И это верное решение...)

Сергей поднялся наверх, прошел мимо двери ведущей на веранду (зимой там было довольно холодно - из-за огромных окон), прошел по коридору и остановился у входа в библиотеку. Разведя шторы руками, вошел в темную комнату. Щелкнул выключателем.

Два книжных шкафа, старая пружинная кровать (ей здесь явно не место, нужно будет убрать ее отсюда, - подумал Сергей), большой стол.

Сергей остановился у одного из шкафов. Высокие коричневые переплеты без названия. Он открыл шкаф, и наугад вытащил один из томов. Это оказалась довоенная подшивка "Огонька", переплетенная, очевидно дедушкой. Он сел за стол, и принялся листать пожелтевшие от времени страницы.

Вот большая, на всю страницу фотография. Участники какого-то там дремучего Партсъезда. У одного из позирующих не было лица. Кто-то старательно замазал его зелеными чернилами.

Гм, кто же это может быть?

Сергей принялся водить пальцем по фамилиям, напечатанным снизу, под фото, и наткнулся на маленький, чернильный прямоугольник. Кто-то видимо не хотел, чтобы оставалось хоть малейшее напоминание об этом человеке. Сергей хмыкнул, и полез в стол. В одном из ящиков обнаружился окаменевший ластик.

Он начал тереть зеленый прямоугольник, и остановился только тогда, когда протер страницу до дыр.

Стоп, так не пойдет.

Сергей осторожно, круговыми движениями, стараясь не нажимать на ластик, принялся оттирать пятно, пытаясь увидеть черты лица неизвестного.

Кто же был в опале, в те годы? Тяжело сказать наверняка. Дата на журнале была знаменательна тем, что в тот период, практически каждый второй, из тех, чье лицо печатали на обложках газет и журналов (в том числе и в "Огоньке"), оказывался то врагом народа, то агентом империалистической разведки.

(Может быть Берия? - да нет, это было вроде бы потом, после войны, тогда кто?)

Чернильное пятно сдавало позиции с неохотой. Сергей увидел, как сквозь зеленые чернила проступают очертания лица. Что-то знакомое чудилось в этих скулах, да и нос, напоминал....

А ну-ка еще подотрем немного. Так, уже лучше, и вот тут тоже...

Когда Сергей закончил, из глянцевого фото, на странице старого журнала, на него смотрело собственное лицо.


14. Зимняя сказка


Надежда осталась на кухне одна, и некоторое время сидела, тоскливо рассматривая, пустую тарелку. Есть не хотелось совершенно. Зато безумно хотелось плакать. Залить слезами кленку, чтобы прозрачное озерцо посередине стола, хоть не надолго осталось свидетелем ее горя.

Праздник удался! Надежда почувствовала, как в горле защипало, еще немного и слезы действительно хлынут потоком.

К черту!

Она встала из-за стола, не обращая внимания на оставшуюся посуду (ее можно помыть и вечером), и направилась к лестнице. Осторожно ступая, чтобы не дай бог не оступиться и не скатиться с лестницы пышущим радостью колобком, она поднялась наверх. Задержалась, проходя мимо зеркала. Что-то привлекло ее внимание, заставив на секунду отвлечься от дурных мыслей.

Надежда подошла к зеркалу, и остановилась, всматриваясь. Зеркало неохотно, насколько позволяли остатки потускневшей амальгамы, отражало коридор, кусок лестницы и часть двери, ведущей на веранду. Надя заворожено уставилась в зеркало - отражение слегка плыло, словно облака на поверхности лужи, переливалось, размываясь по краям.

И, конечно же, зеркало отражало ее. В который раз, Надежда увидела в зеркале полную помятую тетку, с остатками былой красоты. Надежда протянула руки, прикасаясь к холодной поверхности. Почему-то, на секунду ей показалось, что поверхность зеркала всколыхнется под ее руками, и она по локоть погрузиться в тот холодный мир зазеркалья, где все наоборот, где левое становится правым, где зло становится добром, и только толстые некрасивые тетки остаются толстыми некрасивыми тетками. Она упиралась в стекло, раздумывая над тем, чем занимается любимый супруг, и почему в доме так тихо, и уже собиралась оставить зеркало в покое, когда тихий шепот заставил ее окаменеть, прислушиваясь к словам, звучащим прямо в голове, манящим своей тайной силой.

- ... сказку, я расскажу тебе сказку, деточка. Добрую милую сказку, про королеву зиму и ласковые снежные объятия...

Надежда почувствовала, как сладкая нега опутывает тело, не давая пошевелиться. Голос продолжал вещать, отдаваясь в ушах ласковой паутиной, окутывая, усыпляя, забирая в нежный плен, чтобы рассказать, показать, глупой толстухе, милую невинную сказочку, в которой и холод первого снега, и жестокие морозы, и леденящая ярость, и суровая тайна...

Изображение поплыло в бок, словно повинуясь словам, которые произносил голос. Надежда впадала в дрему, веки тяжелели, и странная сонливость одолела тело.

Зеркало вспыхнуло слабым желтоватым светом, и замерцало в вечерних сумерках, наполняя коридор неровным сиянием. Голос бросал своим сладостным шепотом кусочки слов, перемешивая с тенью, связывал сон и явь непрочной нитью страсти, он делал свое дело...

Жила была маленькая девочка, по имени Надя. Она лежала в колыбельке, и отец склонялся над ней, чтобы коснуться пальцами бубенчиков, натянутых на простой веревочке так, чтобы Наденька могла достать их своей маленькой ручкой. Она смеялась, когда отец, легонько щелкал ее по маленькому курносому носику. Потом они смеялись вместе.

Днем она слушала, как мама стирает пеленки, что-то ворча при этом, но Наденька знала, что, несмотря на постоянную раздражительность, мама все равно любит ее. Иначе и быть не могло - дети появляются на свет, когда мама и папа любят друг друга.

Вера, Надежда, Любовь - шептал папа, и Наденька смеялась счастливым заливистым смехом, потому что любила папу.

Потом она немного подросла, и сделала первый шаг. На фотографии, оставшейся от тех давно ушедших времен, маленький карапуз, стоит, держась за стул, стараясь не упасть.

Вот ей уже три годика. Она знает, как зовут маму и папу. Мама Маша и папа Коля, купили ей большую куклу, с огромными голубыми глазами, в красивом клетчатом платьице.

Папа смотрит на нее, и на его лице печальная улыбка. Мама смотрит, чуть насупившись, словно обвиняя в чем-то...

Детский садик. Дети водят хоровод. Маленькая Красная Шапочка сжимает корзинку, в которой вместо пирожков и горшочка маслица, мама положила немного еловых шишек, и сверху украсила лепестками роз. Девочка стоит чуть поодаль, ей неинтересны забавы малышни. Она уже взрослая - ну почти совсем.

(А потом пришел большой Серый Волк, и съел девочку...)

Школа, первый класс. Огромный букет, больше ее самой. Она с трудом удерживает цветы в руках.

(Подаришь вон той тетеньке в сером платье - поучает мама, наклонившись. - Это твой будущий классный руководитель)

Все как в сказке. Заунывный голос, что звучит в голове. Это он показывает картинки детства, раскрывая свои тягучие объятия, приглашая за собой.

В страну Зазеркалья.

В страну ледяных игл, что вонзаются в самое сердце, чтобы остудить, остановить на веки. И последнее дыхание останется инеем на губах.

(Но только, если ты досмотришь до конца эту занимательную сказку, красавица...)

А дальше... дальше сказка стала совсем неинтересной, маленькая Красная Шапочка стала большой некрасивой теткой, с обвисшими бедрами и унылой мордашкой, со следами былой привлекательности.

Хотя... если не скакать семимильными шагами, отталкиваясь от прошлого, а на некоторое время задержаться в нем, чтобы изучить, как следует, можно найти все же кое-что ценное:


Первый поцелуй у покрытого изморозью окошка.

Весна, что стучится в окна, заставляя биться сердце сильнее, в предвкушение чего-то упоительно-сладкого, неизвестного.

Жаркое лето, когда первая страсть обжигает девичью грудь.

Унылая осень, когда прошло время собирать камни, и пришло время оглянуться назад, но...

Приходит зима. Снежная красавица. Королева сказок. Холодная красота, которой, играет гранями бриллиантов, таких же холодных, и таких же прекрасных...


Да мало ли чего было хорошего там, стране сказок и грез. Пусть даже эти сказки не всегда заканчивались хорошо.

(Как сказка о маленькой красивой девочке, которая выросла и стала большой некрасивой теткой...)

А потом ее отражение протянуло руку!

Впрочем, Надежда вряд ли могла утверждать это точно. Возможно, она сама коснулась зеркала, завороженная его неземной чистотой. Двойник в зеркале застыл на мгновение. Глаза встретились с глазами. Пронзительный взгляд, что навеки застыл в серебряной амальгаме, пугал своей обреченностью.

Где-то треснули половицы, или неровный шепот отозвался в сердце нехорошими воспоминаниями, но Надежда услышала его так же ясно, как слышала теперь тихое гудение обогревателя, и нечеткое бормотание мужа, который листал старые пожелтевшие страницы там, в библиотеке.

- Привет моя красавица, ведь я - это ты, и это понятно нам обеим, так что давай, не будем строить друг другу удивленные гримаски, тем более, что никто, кроме нас двоих не оценит их сполна, не так ли?

(Я схожу с ума, разговариваю со своим отражением в этом чертовом зеркале...)

Надежда отпрянула.

- Может и так, красавица, а может быть, и нет. Если хочешь, можешь считать это сном, прогулкой в зимнюю сказку, где снег ослепительно блестит под солнцем, и столетние дубы трещат от мороза.

Голос в голове пугал своей определенностью. Он звучал так ясно, как будто кто-то решил подшутить над ней, и прокричал последние слова прямо в ухо. Свет, исходящий от зеркала, померк.

Тяжелая нега опустилась на нее, обволакивая, заставляя отдаться, погрузиться на самое дно, в теплый омут сновидений.

Надежда открыла глаза. Все осталось без изменений, если не считать того, что она оказалась совсем не в том месте, где была до этого. Все так же отражение в зеркале навевало тоску округлостью форм, и неприятным выражением округлившегося личика, все так же гудел обогреватель в библиотеке и кто-то (возможно муж) ворчал тихонько, перелистывая страницы неведомых фолиантов, пытаясь проникнуть в старинные тайны.

Вот только, и Надежда знала это наверняка, это был совсем не тот дом, в который она приехала вместе с мужем, и в котором надеялась прожить счастливые годы семейной жизни, вдали от строго материнского ока.

Она приложила к лицу холодные ладошки. Вернее прижала не она, а та призрачная красавица, что отразилась в зеркале, а Надежда всего лишь ощутила себя непрошеной гостей в чужом, таком уютном, миниатюрном теле. Время размазалось манной кашей, и вновь деловито побежало вперед, впуская в странный мир загадочного дома.

Было ли это отражением истины, или она нечаянно задремала, устав от продолжительного всматривания в свое отображение, Надежда не знала. Но и сидеть перед зеркалом не хотелось, куда интереснее осмотреться в новом теле, в новом месте.

(Добро пожаловать в ночной кошмар, крошка, и пускай тебя не пугает ворчание существа, - это ведь оно так неприятно чавкает, пережевывая комочки глины, отделяя пожелтевшим когтем тонкие, ломкие страницы...)

Сначала Надя хотела толкнуть двери, ведущие в коридор, и разыскать мужа, но что-то, (голос в голове) подсказало ей, что это не самое разумное решение. Существо, которое возилось там, в библиотеке без сомнения было бы радо уделить ей пару минут, вот только вряд ли это было сейчас так необходимо.

А еще ей не понравилось это место. Что-то было не так в этом доме. Он не хотел, чтобы она оставалась здесь, нарушая священный уют старых стен своим суетливым присутствием.

Осторожно, на цыпочках, стараясь не шуметь, Надежда отошла от зеркала. Ступени предательски заскрипели. Там они никогда бы не подвели ее - подумалось Надежде. В этом же месте все было против нее.

Каждый шаг отдавался громким скрипом. Существо в библиотеке на мгновение умолкло. Остановилась и Надежда. Ее сердце колотилось, меньше всего на свете ей хотелось привлекать внимание того, кто прислушивался сейчас к каждому звуку.

(А потом оно вонзит свои когти в твое дрожащее тельце и...)

Неведомый хозяин этого дома - (существо, что сидит в библиотеке, его глазки-бусинки пронзают полумрак, впитывая страх) возобновил свое занятие - вновь зашелестели страницы, и неприятное ворчание на миг перекрыло ровное гудение пламени.

Надежда продолжила спуск. На площадке, возле двери, ведущей к выходу, кто-то небрежно бросил роскошный песцовый полушубок. Действуя словно во сне (а может, это и был сон, кто знает...) Надежда набросила дорогую находку на плечи, и толкнула двери.

Она оказалась в прихожей. В этом мире комната оказалась намного больше. Надежда осторожно обошла прямоугольный вырез в полу, (он светился ровным светом, словно кто-то там, внутри, разлил банку флуоресцентной краски) и вышла на улицу.

Здесь царила ночь. Луна освещала окрестности, и огромные сугробы переливались мириадами искр. Надежда протопала по тропинке, стараясь не удивляться ничему. Только потом, оглянувшись, она не сумела удержать вздох изумления.

Дом стал другим. Исчезло строгое прямоугольное здание, и на месте простого старого дома оказалось причудливое строение, украшенное множеством башенок и бойниц. Словно маленький замок вырос за одну ночь на месте привычного жилища. Скромный маленький дворик превратился в огромный парк, в котором высокие, покрытые снегом деревья отбрасывали длинные тени. От дома-дворца вела дорожка, - ее кто-то с невиданным упорством протоптал в снегу, осквернив священную белизну.

Надежда пошла по дорожке, слушая, как хрустит под ногами снег. Необычная тишина опустилась на землю. Словно огромные хлопья снега, падая с небес, отсекли все посторонние звуки, оставив только чарующий шорох снегопада.

Дорожка вела сквозь огромный сквер, упираясь прямо в кованые ворота. Проходя по ней, Надежда миновала странный предмет - не то скульптуру, не то что-то еще, густо усыпанное снегом (только небольшой кусочек торчал из-под снега, словно приглашая сбросить холодные покровы, чтобы удовлетворить любопытство). Не задерживаясь ни на минуту, она подошла к воротам. За ними был лес. Огромный, заснеженный, он пугал своей чернотой, которую тщетно пыталась скрасить белизна снежных покровов. Надежда толкнула ворота.

Без всякого скрипа (ну, слава богу - а то в последнее время у Нади создалось впечатление, что все вокруг только и норовило скрипнуть или издать еще какой-нибудь звук, в попытке привлечь внимание истинных хозяев этого места), ворота отворились, выпуская наружу.

Она шла по лесной дорожке, что извивалась, петляла между столетними дубами, пока не вышла на полянку. Луна, до сих пор ярко освещающая все вокруг спряталась где-то в небе, и Надежда на мгновение ослепла. Когда глаза привыкли к мраку, она осторожно, стараясь не оступиться, продолжила свой путь.

(Ведь каждая тропинка ведет куда-нибудь, и не всегда этот путь нам по душе, Надя, но иногда выбирать не приходиться, и каждый шаг навстречу судьбе, больно отдается в сердце, пугая, приближая к неизвестности. И кто сказал что там, в конце пути нам будут рады, малышка?)

Она шла, огибая огромные кучи снега (словно тот, кто вытоптал эту тропинку, в ярости разбрасывал снег огромной лопатой, пытаясь докопаться до самой земли), выходя прямо к центру поляны.

Огромная ель, что росла прямо посередине, издалека напоминала огромную шишку. Невероятно пушистая, она притягивала взгляд своей первобытной красой.

Кроме того, ель словно покрыли множественные гирлянды, развешенные чьей-то заботливой рукой. Надя подошла поближе.

(Что это, не разобрать, слишком темно, детка, попробуй подойти еще немного...)

Темнота и тишина. Зимняя сказка (а сказки, они ведь не всегда заканчиваются хорошо) Снежной королевы - ночи, подошла к своему завершению. Еще немного, детка (всего два шага, и раскрой пошире глаза, красавица, чтобы не пропустить ничего), и ты узнаешь, что к чему.

Надежда сделала эти два шага, приблизившись почти вплотную к лесной красавице-елке. Как раз в этот момент луна вновь появилась на небосводе, накрыв призрачным светом полянку.

Свет выхватил из темноты ель, заставив последнюю отбросить огромную корявую тень.

Надежда, наконец, увидела, чем была украшена ель.

Она закричала так громко, как только смогла!

(Давай детка, кричи, и пусть тебя не беспокоит существо, что замерло там, в библиотеке, прислушиваясь к оттенкам страха в твоем голосе - что значит неведомое чудовище, перед объятиями ужаса?)

Она кричала, не обращая внимания ни на что, поскольку увидела, ЧЕМ БЫЛА УКРАШЕНА ЕЛЬ!

На огромных, пушистых ветвях, кто-то заботливо развесил еще теплые, дымящиеся на морозе, влажные окровавленные внутренности!!!

Потом мир завертелся быстрее, чем самая быстрая юла. Тихий звон колокольчиков вмешался в это бесконечное верчение, и Надежда с воем вцепилась в старинную, потемневшую раму зеркала, выдираясь из ночного кошмара, что захватил ее в свои ледяные объятия.

Существо в библиотеке, подняло голову, вслушиваясь в далекий крик, и удовлетворенно хмыкнуло. По крайней мере, хоть кому-то понравился рождественский подарок странного любителя глины.

(Оно потратило весь вечер на то, чтобы украсить колючую ель, и было бы просто обидно, если такая красота пропадет зря!)

Сергей выбежал на лестничную площадку как раз вовремя, чтобы успеть подхватить оседающее на пол тело супруги.


15. Испорченный праздник (окончание)


Он хлопотал вокруг супруги, словно внучатый племянник около любимой тетушки, замирая от каждого прикосновения к дородной плоти. Надежда обмякла, и только чуть вздымающаяся грудь указывала, что жена хоть и находится без сознания, но, по крайней мере, дышит, и если Сергей не будет суетиться, как школьник, а сбегает вниз, намочит полотенце, чтобы приложить на покрытый испариной лоб любимой женушки, то есть шанс привести ее в чувство.

Так он и поступит, но для начала неплохо было бы перетянуть ее на кровать, в библиотеку. Сергей схватил Надежду под мышки, и осторожно, стараясь не споткнуться, потянул бесчувственное тело по коридору. Натужно пыхтя, он втащил ее в библиотеку. С трудом взвалил на кровать и, спотыкаясь, считая ступеньки, помчался вниз. В ванной, он задержался у умывальника, рассматривая свое отражение в прямоугольнике зеркала.

(Эй, парень, а ты выглядишь сейчас не намного лучше своей благоверной...)

В зеркале отражался плохо выбритый субъект с лихорадочным взором. Мешки под глазами, скорбные складки вокруг глаз - да ты стареешь, парнишка, впрочем, мы вернемся к этому немного позже, а сейчас не плохо бы подняться к любимой женушке, которая наверняка заждалась. Нет, конечно, он не допустит и мысли о том, что эта ТОЛСТАЯ сучка притворяется, вовсе нет, но пора, наконец, положить край всем этим вздыханиям и причитаниям у зеркала (Сергей уже пару раз ловил Надежду на том, что она сидит, чуть дыша у зеркала, и пялится куда-то в бездонную глубину коридора, что отражается в нем, приобретя невиданные очертания, чуть подкрашенные разводами темнеющей от времени амальгамы.

Сергей вздрогнул. Мысли обрели странный оттенок, словно море желчи всколыхнулось, чтобы разлиться намного дальше своих берегов, заливая все желтоватой жижей раздражения.

Хей, парень (а парень этот я...) не пора ли привести в порядок все эти семейные нелепости, что отравляют жизнь, мешают сосредоточиться?

- Пора! - Вслух ответил Сергей.

Он обязательно вернется к этому вопросу, не сейчас, но все же вернется, в конце концов, святая обязанность каждого мужчины сохранять шаткое равновесие, которое люди по недоразумению называют браком.

И если для этого придется показать, кто в доме хозяин, что ж - он готов положить остатки теплых чувств на алтарь порядка и чистоты (чистоты - вот чего не хватало в их отношениях) только для того, чтобы семейное гнездышко не развалилось окончательно.

Сергей сдернул с вешалки (когда-то давно, дед отполировал до блеска дубовый брус, и вбил в него несколько деревянных же крюков - сейчас от былого великолепия не осталось и следа) первое попавшее под руку полотенце. Открыл кран, и подставил под шипящую струю полотенце. Выжав его, как следует, он вышел из ванной и остановился у прохода, закрытого шторами.

Омшаник и погреб - две дверки в прошлое. Ничего, скоро все будет в порядке, и Сергей выкроит немного времени, чтобы прибраться в самых дальних и темных закоулках дома.

Он неторопливо поднялся по лестнице. Надя немного пришла в себя, и теперь сидела на кровати, испуганно озираясь, словно не веря в то, что находится в библиотеке, среди книжных шкафов, где нет существа, и никто не бормочет под нос разные непристойности, листая страницы желтеющих фолиантов, в коих наверняка скрыта запредельная мудрость, недоступная пониманию простого смертного.

- На. - Сергей протянул полотенце.

Он неприязненно смотрел, как Надя вытирает лицо. Когда-то он смотрел на это лицо совсем по-другому.

Тогда еще не было всех этих проблем, и напольные весы с покрашенной в красный цвет стрелкой, не вошли в их семью, да и жизнь казалась намного проще и куда интереснее.

(А еще белые хлопья снега не падали на лицо, залетая в темный холодный колодец, в котором кирпичная кладка уходила в стороны, и ледяные скобы, торчат из стены, маня своей доступностью, обещая спасение взамен нечеловеческих мук)

Скажи сам себе парень, неужели можно любить эти толстые ляжки, что свесились с кровати, это тучное тело, что наливается с каждым днем, чтобы превратиться в подобие своей мамаши, которая отравляет своим существованием жизнь не только тебе, но и всем вокруг, кого только может достать.

- Разве это не так Сереженька? - последние слова отозвались в голове противным скрежетом. Сергей дернул головой.

Нет не так! Совсем не так. А если даже и так, то самую малость, совсем чуть-чуть. Это его супруга, и он, черт побери, не собирается бросаться на первую попавшуюся шлюху, что попытается заманить его в свои распутные объятия. Это ответственность, и он готов был принять ее на себя. Долг мужчины поступать иногда не так как хочется, - вот что это такое.

Было время, и два тела сплетались в жарких объятиях, и слова, что Надежда шептала ему на ухо звучали сладкой музыкой (а вспомни, как однажды она расцарапала тебе всю спину, ты тогда еще жил с родителями, и прятался потом несколько дней, стараясь чтобы мама не заметила следы неуемной страсти), а кровать сладостно скрипела под все убыстряющийся ритм.

Они познакомились однажды погожим летним деньком, хотя впервые он увидел ее еще весной. Сергей бесцельно слонялся по улице, поджидая закадычного приятеля Сашку, с которым можно было бы пойти погулять, чтобы пугать потом ночных прохожих своим пением, путая слова, что так неохотно ложились под два пьяных голоса.

Сергей решил присесть на скамейку у самого подъезда. Бутылка пива в руке придала завершенность, обещая первую поклевку (самый клев начинался после того, как они с Сашкой распивали вторую бутылку портвейна), а полный карман семечек, наводил на мысли о том, что местная дворничиха баба Настя опять будет, ругать бездельников и лоботрясов, что изгадили весь подъезд шелухой.

Надежда вышла из подъезда, щурясь под первыми мартовскими лучами солнца. Она смешно хмурила носик, и деловитая озабоченность молодой девушки казалась вызовом спящему царству грязных лестниц и немытых подъездов. Словно расцвел прекрасный цветок, разбавив своим неземным ароматом зловоние улиц, покрытых грязью в проплешинах растаявшего снега. Чуть полные ножки на высоком каблучке заставили Сергей позабыть обо всем, и Сашка, вышедший к тому времени из подъезда увидел лишь початую бутылку пива, забытую на скамейке.

Сергей проследовал за ней до конца улицы, каждый раз вздрагивая от мысли, что эта девчонка сейчас обернется и заметит его, и только провожая взглядом уезжающий троллейбус, понуро вернулся к подъезду.

И только когда весна уступила жаркому лету, он набрался решимости подойти и познакомиться с ней. Они гуляли по аллеям парка, и голуби ворковали о чем-то своем, радуясь солнцу и жаре.

Потом была первая встреча с родителями Надежды, и недобрая ухмылка будущей тещи, немного охладила энтузиазм молодого Ромео, разбавила романтику встреч, подлив немного холодной водицы в ручей обжигающей страсти.

Родители Нади были не в восторге от нового ухажера дочери. Легкомысленность Сергея раздражала Марию Сергеевну, которая считала, что новоиспеченный жених не лучшая партия для Надежды. Она выражала свое недовольство вслух, совершенно перестав стесняться неудачника, что сбил с истинного пути единственное, любимое дитя.

Поначалу неприязнь тещи действовала Сергею на нервы, но со временем он совершенно перестал обращать внимание на все эти глупости, тем более что будни семейной жизни оказались куда прозаичнее юношеских грез, пересыпанных лепестками роз и прочей романтической ерундой.

Куда сложнее, оказалось, удержаться на плаву, не сорваться в бездну отчаяния, что манила своей доступностью. Бесконечные взаимные упреки, супруга, что считала своим долгом совать свой длинный нос, куда не следует, - все это откладывалось грязными пятнами на серой простыне таких непростых супружеских отношений. Сергею иногда хотелось вскочить и заорать прямо в лицо дражайшей супруге (высказать все, что о ней думает) но каждый раз, когда холодная ярость наполняла естество, и руки сами сжимались в кулаки, а во рту появлялся отчетливый привкус глины, он старался успокоиться, не дать выплеснуться чувствам. Не то, чтобы он чего-то боялся, вовсе нет - просто ему не хотелось срываться. Сергей понимал - стоит ему раз не сдержаться, и все дальнейшее окрасится багровыми оттенками кошмара. Где-то на поверхности качался огромный ржавый буй, с погнутой металлической табличкой "Развод", и в самый последний момент, Сергей все же умудрялся не посадить лодку, в которой они плыли по бурной реке жизни, на мель.

В тот день, когда Надежда призналась Сергею, что задержка в два месяца достаточно веская причина, чтобы начать беспокоиться о будущем, он ощутил, как что-то выбило у него почву под ногами. Он пришел домой, и некоторое время смотрел, как мать гладит белье, стоя у раскладной доски.

- Ма... - Сергей прокашлялся, и нерешительно замер, облокотившись о дверной косяк. Мать кивнула в ответ, дескать, здравствуй сынок.

- Мама - повторил он. Сергей решительно не знал, с чего следует начинать. Слова словно застревали в горле, прилипая к небу холодными, влажными кусочками глины.

- Что случилось? - мать неодобрительно посмотрела на сына. После того как она погладит белье, нужно еще будет пройтись хорошенько по всем пыльным закоулочкам, а потом еще успеть приготовить чего-нибудь на ужин. Сережка только отвлекал, и она собралась сказать ему об этом, но не успела.

- Мам, ты лучше сядь... - промямлил Сергей. Черт, ситуация уходила из-под контроля. Все оказалось не так, как он репетировал по дороге домой.

- Спасибо, я постою - мать устало вздохнула. - Сережа, ты не тяни, говори, что случилось.

- Мама, я женюсь - никогда еще слова не давались так тяжело - куда проще было шептать на ушко Надежде разные разности, поражаясь и восхищаясь собственной смелостью. Сейчас же он чувствовал себя словно жук, которого пригвоздили к фанерке острой иглой, чтобы пристально изучать, как будет вести себя умирающее насекомое.

- Молодец - слово выскочило и повисло в воздухе. Мать машинально выдернула из розетки провод утюга, и присела на краешек кровати.

(Ну что, парнишка, ты готов?)

Готов, если к этому вообще можно быть когда-нибудь готовым. Мама обхватила голову руками, и Сергею на миг показалось, что она сейчас закричит на него.

- Какой месяц? - сухо спросила мать.

Сергей облизал губы.

- Два уже... почти...

- Даже не знаю, что тебе сказать - ее глаза заблестели, мать беспомощно улыбнулась, улыбка вышла жалкой и неуклюжей - я не знаю...

Свадьбу сыграли небольшую, и не очень веселую. Жить молодые решили в старом домике Сергея. Первую неделю он как прилежный семьянин хлопотал вместе с супругой, приводя в порядок участок, заросший сорной травой, мотался как заведенный, то красил окна, то выбирал обои, а то и просто торчал на раскаленной крыше, замазывая щели между плитами шифера и длинной асбестовой трубой отопительного котла (каждый год случалось одно и тоже - в сильный дождь приходилось подставлять тазики под льющиеся с потолка струи грязной, мутной воды, а сам потолок давно уже угрожающе прогнулся, грозя рухнуть прямо на головы несчастных хозяев), в общем, жил богатой и интересной жизнью обычного неудачника, которому подсунули рассыпающийся дом и полнеющую на глазах супругу.

А еще через неделю, Надежда почувствовала тяжесть внизу живота, и ближе к вечеру, когда Сергей устал слушать ее рыдания, и одним ударом вынес дверь туалета, одной проблемой стало меньше.

Весь вечер жена плакала в подушку, а Сергей лежал, отвернувшись, стараясь не думать ни о чем...

Потом жизнь вернулась в свое русло, вот только уже было поздно что-то менять, да и не имело смысла. Теща - некрасивая дородная тетка, которая передвигалась с трудом, обладала довольно неприятным характером, и Сергей с ужасом смотрел, как Надежда расплывается в некоторое (а впрочем, очень даже похожее) подобие матери.

Иногда, ближе к вечеру, Сергей садился на крыльцо, подставляя лицо солнцу, и размышлял над тем, куда он влип, и что теперь делать дальше. Можно было, конечно, хлопнуть дверью, и постараться выбросить из жизни последние пару лет, но от этих мыслей, Сергею становилось как-то не по себе. Это было бы... нечестно. Нечестно по отношению к девушке, что на свою беду вышла однажды из подъезда, смешно сощурив носик, нечестно по отношению к самому себе, тем более что Сергей еще помнил, как было хорошо на пыльном чердаке, где сухая солома стала ложем страсти. Где обрывки газет, вперемешку с птичьим пометом, и нежные девичьи губы касались его лица. Все это было, и было не так давно, чтобы уйти, громко хлопнув дверью.

Он остался, хоть и частенько жалел потом об этом.

Первые годы совместной жизни ознаменовались криками и битьем посуды. Кроме того, Сергей нашел для себя одно утешение. Почти каждый вечер он выходил во двор, нащупывая в кармане кожу кошелька. Придерживая тихонько калитку, уходил к ближайшему магазину, где можно было выпить пару бокалов пива на разлив, а потом, чуть покачиваясь, воровато оглядываясь, брать в руки одноразовый стаканчик, в который добрая продавщица наливала водки. Сергей одним махом (почти как отец) опрокидывал содержимое стаканчика в рот, и запивал парой глотков пива. Чуть позже серая муть ощущений окрашивалась розовыми нитями надежды на что-то хорошее, и можно было идти домой, в царство скуки, что сменялась иногда приступами бесполезной суеты.

Он заходил в дом, излучая бесшабашное веселье, не обращая внимания на укоризненный взгляд супруги. В эти мгновения Сергея не интересовали проблемы, которые она напрасно пыталась перевесить на его плечи. С нее было достаточно того, что он и так добровольно согласился гнить в этом болоте, даже не пытаясь выбраться из-под гнета провинциальной скуки, навязчивой опеки матери, и презрительного молчания тещи. Потом, когда не заладилось с работой, и проблемы навалились непосильным грузом, выбраться из всего этого дерьма стало совсем неразрешимой задачей, и можно было только разводить руками, признавая очевидность того, что жизнь иногда до боли неприятная штука.

Вот так оно и происходит. Ты плывешь по течению, изредка делая слабые взмахи руками, чтобы совсем уж не погрузиться в мутные, холодные воды, и даже не знаешь, куда прибьют волны твою измученную душу. Но как бы то ни было, в этом, новом доме хозяином был он, и если кто-то собирался оспаривать эту непреложную истину, что ж - тем хуже для этого неудачника.

Это его дом, и он разберется со всем тем грузом, что взвалился на плечи вопреки воле и здравому смыслу. Как будто существовали другие пути решения проблем, помимо извечного нытья по поводу и без повода.

К черту все это!

Сергей смотрел, как Надежда пытается встать с неудобного низкого ложа, и не делал ни одной попытки помочь ей. В конце концов, если дражайшая половинка затеяла поиграть в жертву, то это не его дело. С него и так было достаточно ежедневной порции нытья и упреков, тем более, что по дому и так было достаточно работы, которую нужно было делать, и если каждый раз, вместо того, чтобы наводить порядок, Надежда собирается и дальше испытывать его терпение, то все попытки давить на жалость заранее обречены на провал.

(Женщины странные существа - они живут одним днем, не думая о будущем, не понимают простых вещей, которые рядом, стоит только руку протянуть - вот же они, достаточно только немного напрячь мозги, и призадуматься о настоящем, которое и так не балует разнообразностью...)

- Что случилось? - вопрос был задан, и Сергей собирался получить на него ответ. Все эти женские капризы изрядно давили на психику, и нужно было как-то упорядочить отношения, которые в последнее время вызывали чувство некоторого раздражения.

Надежда помедлила с ответом, что не укрылось от внимания мужа. Сказать правду - казалось делом совершенно не возможным.

(Хей, детка - старое зеркало утащило тебя в мир зазеркалья, где на заснеженной полянке, высится огромная ель, украшенная гирляндами из чьих-то внутренностей - это ли не та самая, никому не нужная правда?)

Надя отвела взгляд. Почему-то в этот рождественский вечер, меньше всего ей хотелось рассказывать мужу про свои шалости с зеркалом. Пускай это останется ее маленьким секретом.

- Все хорошо, просто закружилась голова. - Ровным тоном ответила она, стараясь не смотреть мужу в глаза.

(Хей-хо детка, все еще впереди. И кто знает, что там, в волшебной стране зазеркалья, смерть, боль, или наоборот радость и отчаянное веселье - поживем, увидим крошка, и испытующий взгляд горячо любимого супруга, лишь сон, что приснился однажды, холодным зимним вечером, когда за окном засверкали тысячами искр белые хлопья февральского снега, что отразились в твоих глазах, словно в кривом зеркале бесплодных ожиданий, и пусть тебя не волнуют все эти маленькие несуразности, впереди весна и лето, и там, впереди, наверняка найдется место чувствам, которых так не хватает сейчас, когда метель замела все тропинки, и холод сковал все желания, что возникают иногда, когда сердце сжимается в тревожном ощущении грядущих перемен. В общем детка - не скучай, и да прибудет в тебе ангельская уверенность и спокойствие, и пока на улице холод и снег я могу обещать тебе - все будет хорошо, и весна встретит тебя своим ароматом, ворвется в ноздри, радуя чистотой и невинностью, потерпи немного крошка, все будет так как хотят этого небеса...)

Сергей хмыкнул.

Закружилась голова - как же...

С таким же успехом Надя могла жаловаться ему на низкое давление, или насморк. С некоторых пор, Сергей научился читать мысли жены, словно дирижер партию с нотного листа. Это было так просто, и бегающий взгляд Надежды, лишь подливал масла в огонь.

(Твоя любимая женушка что-то скрывает, парень. Я имею в виду все эти маленькие женские секреты, которые не дают спокойно спать. Хотелось бы вывести на чистую воду, окончательно завравшуюся лгунью, чтобы посмотреть в ее глаза, что сейчас сияют невинностью...)

- Я надеюсь, твоей голове стало хоть немножечко лучше? - холодно поинтересовался Сергей.

Надя слабо кивнула. Сил спорить почти не оставалось. Что-то изменилось в их отношениях, с некоторых пор Сергей стал чужим. Он словно отгородился от нее.

- Идем спать. - Сергей зевнул.

Надежда расстелила постель, и нырнула под теплое одеяло, свернувшись калачиком. Сергей некоторое время ворочался рядом, прежде чем окунуться в сон.

В спальне воцарилась тишина. Чуть слышно тикали часы на трюмо (в прозрачном пластмассовом корпусе выделялись большие латунные шестеренки, пугая своей прозаичностью), а из библиотеки доносилось чуть слышное гуденье обогревателя.

(Все идет своим путем детка, и поверь, не стоит тебе становиться на пути, пытаясь изменить положение вещей. Поверь, не стоит...)

Что и говорить - праздник Рождества выдался на славу. Не хватало только разбитой (на счастье) посуды, да шумной, непоседливой компании, что смогла бы хоть немного разбавить провинциальную скуку.

Оставался дом, в котором жили они вдвоем. Дом, который в ее снах становился чем-то вроде небольшого замка, с множеством комнат, потайных коридоров и аллей, что раскинулись в неведомом парке, наводя ужас одним только своим существованием.

- К черту!!! - прошептала Надя, закрывая глаза.

Сергей уже спал, и его широкая грудь опадала и поднималась в такт дыханию.

- Все будет хорошо... - Прошептала Надя, и провалилась в темную бездну снов, которые только и поджидали удобного случая, чтобы забрать к себе молодую наивную дурочку, что ходит на цыпочках перед своим муженьком, даже не думая о том, что все в этом мире зависит только от нее, и все нехорошие поступки окажутся лишь тенями деревьев, растущих вдоль дороги, что протянулась от станции "Рождение" к станции "Смерть".

(Все будет просто чудесно, если ты только поверишь в ЭТО!)

- К черту - повторила Надя, и провалилась в сон.


Часть 3. Маленькие секреты


1. Маленький секрет Надежды


Надежда тихонько спустилась вниз. Сергей еще спал, и она не собиралась будить мужа. Февральское утро наполнило дом неимоверным холодом, и Надя вздрагивала каждый раз, когда касалась босыми ногами пола. На ночь Сергей поставил обогреватель на максимум, и тот теперь гудел так, что казалось еще немного, и дом взлетит. Обои в зале тихонько потрескивали в такт гуденью, и Надежда с тоской наблюдала, как желтеет и пропадает на них рисунок.

Внизу, в кухне, Сергей оставил зажженной печь. Надежда прошла мимо холодильника, даже не остановившись, чтобы заглянуть внутрь, хотя в последнее время, частенько наведывалась в железное нутро старого скряги, чтобы выловить что-нибудь вкусненькое. Сегодня ей было не до еды.

В руках она сжимала маленький запаянный пакетик. Его она достала из сумочки, украдкой поглядывая на спящего мужа. Вот так-то, и у нее могут быть свои секреты.

Надежда вошла в ванную, и закрыла дверь на шпингалет.

Пять минут спустя, она отрешенно смотрела, как на узкой полоске теста, проявляется синяя черточка. Чуть позже появилась еще одна.

(Хей-хо, детка, ты выиграла главный в жизни джек-пот...)

Твой муж сделал один меткий выстрел, и теперь стоит хорошенько подумать о том, как сообщить ему эту чудесную новость.

(Ты же прекрасно понимаешь, что мы не можем позволить себе ребенка...)

Надежда уселась на краешек ванны. В глазах набухли слезы.

Что дальше? Толстая глупая дуреха, которая решила, что достала с неба звезду.

Тебе ли не знать что будет, как только Сергей узнает обо всем. Даже не нужно смотреть в старое зеркало на втором этаже, чтобы представить себе состояние мужа. Она уже увидела эту недобрую усмешку, и руки, которые сами собой сжимаются в кулаки.

А еще яркий свет хирургической ламы, запах лекарств и руки в резиновых перчатках, которые несут смерть маленькому существу, что поселилось внутри. Ее ребенку.

Прошло больше месяца с тех пор, когда она завела тот печально памятный разговор с мужем. Сергей дал ясно понять, что в его планы не входит возиться с ребенком. Он не позволит ей стать матерью.

Поначалу он будет злиться, и кричать, но потом его тон станет ласковым, убеждающим. Он найдет сотни причин, и сумеет объяснить ей, что она не права. Сергей привык добиваться того, что хочет. И в этот раз ничего не изменится, все пойдет как обычно. Маленькая жизнь внутри нее будет обречена.

А как было хорошо тогда, осенью, когда листья облетали с деревьев, и губы Сергея касались ее, и два дыхания не надолго стали одним. В последнее время они не часто уединялись в постели, чтобы доставать друг другу немножко приятных минут. Надежда догадывалась о том, что стала менее привлекательной для мужа, но как заставить проклятое тело похудеть хотя бы на пару килограмм? Все эти дурацкие диеты, патентованные средства, (подумать только - всего три таблетки в день, и вашей талии позавидует оса), и как результат - красная стрелка напольных весов неумолимо приближается к максимальной отметке, после которой весы будут уже не нужны.

Только представь, как возрадуется супруг, когда узнает, что его и так не худая женушка обзаведется в придачу огромным животом, чтобы разродиться потом орущим, не дающим спать ребенком.

Нет, она, конечно, не станет скрывать от него, что означает лишняя черточка на белой глянцевой полоске теста, и сообщит эту приятную новость, но не сейчас, чуть позже. Пусть пока супруг пребывает в уверенности, что все в порядке.

Надежда заранее выбросила в мусорное ведро цветастую картонную упаковку, изорвав ее в клочья. Сам тест она купила в аптеке, встревожившись как-то по утру, что красные дни в календаре, которые она заранее обводила кружочком так и не пришли. Она не стала говорить об этом Сергею, чтобы не тревожить лишний раз. Мужчины, они ведь так далеки от женских забот. Они считают их пустяками, пока к одной синей черточке не добавляется еще одна. И тогда начинается самое интересное.

Что же, одним маленьким секретом станет больше. А пока что... можно залезть в холодильник, и стащить оттуда что-нибудь. Теперь ей придется, есть за двоих.

Надежда вышла из ванной, и с каждым шагом, мысли о будущем становились все менее тревожными, словно по мере удаления от царства треснутого кафеля и пожелтевшей эмали, слабели страхи и волнения.

Распахнув дверь холодильника, Надежда и думать, позабыла о том, что две полоски и в самом деле имели место быть...

Такое уже случалось с ней. Только в тот раз, все было намного проще. Окончившая школу девчонка, даже не думала о том, что иногда от взрослых шалостей могут случаться разные неприятности.

На маленьком карманном календаре была изображена красавица елка, вся увешанная разноцветными шарами. С другой стороны, среди черно-белых будней, и красных циферок празднеств, не нашлось даты, которую можно было бы обвести ручкой с цветной пастой. Обнаружив это, Надежда почувствовала, как ее бросило в пот.

Это казалось таким странным! Она-то знала, что может означать задержка, но почему-то не верилось, что все это происходит именно с ней. Первое время, она еще лелеяла слабую надежду, что все обойдется, быть может, просто переволновалась, хотя именно тогда, пряча календарик в ящик стола, подальше от чрезмерно любознательной матери, Надежда поняла - это просто попытки убедить саму себя, в том, что все по-прежнему, а через недельку-другую, глупенькая дурочка будет смеяться над волнениями.

(Черта с два, милочка!)

Ощупывая живот, Надежда не переставала дивиться - где-то там, внутри, зреет маленькая жизнь. Частичка ее самой, что со временем превратиться в человечка. Уже тогда, она ощутила, как что-то поменялось в окружающем мире. Он словно наполнился теплыми оттенками и полутонами, стал мягче, светлее. Вышагивая по залитым солнцем улицам, она бросала по сторонам восторженные взгляды, и только одно мешало полностью насладиться новыми ощущениями - мысли о том, как воспримут все остальные эту неожиданную новость.

Рассказать матери? Само собой, но почему-то Надежде становилось не по себе от той картины, что рисовало воображение. Мать не отличалась ангельским характером, уж кому знать, как не Наде. Трудно было даже представить, как поведет себя мать, когда узнает о том, что скоро станет бабушкой.

Первым, кто узнал обо всем, стал ее будущий муж. Уже тогда, признаваясь ему, Надежда поняла, что, не смотря ни на что, этот ребенок появится на свет. Кто бы ни стал у нее на пути - ее малютка увидит этот мир, пускай для этого придется остаться одной.

Для Сергея, новость оказалась ошеломительной. Он беспомощно моргал, и Надежда не верила своим глазам - из бесстрашного задиры, парень превратился в растерянного ребенка. В тот вечер, они расстались раньше обычного, чтобы привести мысли в порядок. Надя не сильно задумывалась о внутренних переживаниях Жданова, с нее было достаточно и своих. Кто сказал, что женщины нежные ранимые создания? Скорее, наоборот - из своего небогатого опыта, Надя поняла, что куда больше подобные определения подходят для парней. Это они корчат из себя невесть кого, не осознавая простой истины - жизнь штука непредсказуемая.

Как дуновение ветра.

Как шорох дождя.

Как две, отливающих синевой полоски на бумажной полоске теста!

Надежда не знала, каким образом будущий супруг сообщил маменьке приятную весть - все окончилось тем, что парой дней спустя, они позвонили в дверь, и остолбеневшая Мария Сергеевна, узнала о том, что в жизни дочери произойдут кое-какие изменения.

Пускай все окончилось не так, как задумывалось, - в этот раз, она получит все, что причитается, уж будьте уверены...

Любую проблему, даже самую сложную всегда можно свести к простым решениям. Вот прямо как сейчас - вытащить из холодильника вчерашний суп, покрутить носом, и поставить его обратно, нащупать масленицу, сыр и что там еще нужно для бутербродов. Черт, так хочется яблок, аж скулы свело - Надежда сглотнула.

(О, детка, ты, похоже, начинаешь привыкать к новой роли!)

Пустое - срок еще не настолько велик, чтобы заново переживать все прелести раннего токсикоза, хотя кто знает...

Надя присела за стол, и принялась сооружать бутерброд...

Сергей с трудом разлепил глаза, сладко потянулся. Всю ночь снилась разная муть, но все равно, вылезать из-под теплого одеяла не хотелось совершенно.

Обвел спальню глазами. Спальня как спальня - ничего нового. Шкаф у стены, старые, поломанные часы на нем, справа, у входа, трюмо, с массой всевозможных пузырьков и коробочек на нем. Все эти женские штучки, с помощью которых милые дамы обводят вокруг пальца простаков, имеющих несчастья попасться на крючок. Да еще хрустальная ваза, доверху набитая разным хламом. Старые бабушкины открытки, остатки бус, пара пустых флакончиков от духов, носовой платок вперемешку с бесчисленным количеством разнокалиберных пуговиц, наперстков и прочего полезного барахла.

Нужно будет, выбросить ко всем чертям этот мусор - подумал Сергей. Он опустил ноги на пол, выдираясь из теплой постели. Накинул байховую рубашку (обогреватели с трудом справлялись с работой, да ко всему зима в этом году постаралась на славу, набросала снега по пояс, и приласкала трескучими морозами), вышел из спальни. Жданов не стал заходить в библиотеку, несмотря на то, что у него там были кое-какие дела. Он спустился по лестнице, и остановился у входа в кухню. Надя сидела за столом, и думала о чем-то своем.

(Посмотри-ка, она даже не обратила внимания на то, что ты здесь. Интересно, какие мысли посетили сейчас ее пустую головенку?)

Сергей кашлянул. Надя приподняла голову. Возможно показалось, но уголки ее глаз подозрительно заблестели. В последнее время это стало немного раздражать. Все эти беспричинные слезы, нелепые обиды, словно он пообещал что-то важное, а потом, в самый последний момент отказался исполнить напрасные чаяния женушки.

Кто поймет этих женщин? У Сергея не было ответа на этот вопрос, так же как не было ответа на другой не менее важный - будет ли сегодня завтрак?

Судя по всему, Надежда не собиралась попотчевать любимого супруга вчерашним супом или чем-то еще, что завалялось в холодильнике. Самым главным разочарованием для Сергея после свадьбы оказалось упорное нежелание Надежды научиться готовить. Первые полгода - год стандартным завтраком для Сергея оставались разогретые на подсолнечном масле макароны да подгоревшая, с кусочками скорлупы, яичница. Поначалу Сергей злился, но затем понял, что все попытки заставить супругу приготовить что-нибудь более или менее съедобное обречены на провал. Пришлось самому, засучив рукава готовить себе и лентяйке Надежде.

Если раньше пределом кулинарного мастерства для Сергея оставались жареная картошка да все та же опостылевшая глазунья, то теперь, после стольких лет супружеской жизни он научился вполне сносно готовить. Вот и сейчас, окинув строгим взглядом кухню, Сергей залез в холодильник. Есть особо не хотелось, поэтому он не долго думая, вытащил пакет молока, и остатки колбасы.

Намазывая маслом хлеб, он искоса поглядывал на жену. В последнее время он не переставал задавать себе один и тот же вопрос - на кой черт он вообще связался с этой толстухой, в облике которой все чаще и чаще проглядывал ненавистный образ ее мамаши - толстозадой стервы, что думает только о себе одной, совершенно не интересуясь чувствами остальных. Этот вопрос мучил своей определенностью, причем ответ на него был где-то рядом, рукой подать. И Сергей подспудно подумывал о том, что когда-то возможно и были чувства, но теперь благополучно прошли, оставив только нелепую привязанность и боязнь перемен. Что было то прошло, быльем поросло, а данная богом женушка, благополучно прилипла, чтобы топить его в провинциальном болоте, не давая всплыть на поверхность чтобы глотнуть свежего воздуха, увлекая вниз, на самое дно, где только и остается - выпить рюмку-другую водки, смахнуть набежавшую слезу и предаваться горьким мыслям об утраченных иллюзиях и несбывшихся надеждах.

(Ладно, мать ее так. Поживем, увидим...)

Сергей повернулся к Надежде.

- Уже встала? - вопрос повис в воздухе. Ответа на него не требовалось.

Надежда кивнула. Сергей подозрительно посмотрел на супругу. Это было что-то новое. Надя упорно отказывалась смотреть в глаза, словно нашкодившая болонка.

- Что-то случилось? - Сергей приподнялся, и наклонился, упершись кулаками об столешницу. Иногда ему хотелось ударить по столу так, чтобы подпрыгнули стаканы, и кухню наполнил звон посуды.

(Выплеснуть ярость, причинить боль...)

Особенно теперь, когда зима не думала уходить, а в доме повисла ледяная сырость, не давая придти в себя, собраться с мыслями. И вдобавок ко всему супруга воротит свой некогда ангельский носик, словно кисейная барышня, услышавшая пьяный залихватский мат возвращающегося домой муженька.

- Все в порядке. - Черт, эти слова стали уже привычными. На любой вопрос следовало это идиотское пожимание плечами и три слова, что въедались в мозг своим раздражающим смыслом. Все в порядке, любимый, только отвали и не суй свой нос, куда не просят.

Что ж, он не будет доставать благоверную, показывая свое любопытство. Если женщины думают, что все их тайны и секреты имеют хоть какое-то значение для мужчин, то они глубоко заблуждаются. Сергею было глубоко насрать на все эти гребаные тайны.

Надя смотрела, как Сергей доедает завтрак, и мечтала только об одном. Скорее бы остаться наедине со своими мыслями. Немного поразмыслить о настоящем и будущем.

Теперь, когда у нее есть свой маленький секрет, будет не так одиноко в этом огромном, пустом, холодном, чужом доме, что высасывал жизнь, день за днем, час за часом.

Словно прочитав ее мысли, Сергей вышел из кухни. Надежда считала шаги, когда он поднимался по лестнице.

Наверняка, вернется в библиотеку, чтобы сидеть за столом, шурша пожелтевшими страницами, погружаясь в воспоминания, напрасно пытаясь возвратить давно ушедшие минуты детства.

(Существо в библиотеке тоже что-то искало, перебирая старые подшивки, листая журналы, ворча под нос, вслушиваясь в шорохи, звуки, пение существ, замурованных в стенах, тонкий голос луны, что одиноко сверкает на небосводе, в окружении мириадов звезд, отражаясь в бесчисленных искорках снега, на полянке в лесу...)

С переездом в новое жилище, все пошло не так. Не о том мечталось долгими летними вечерами, когда можно было примоститься вдвоем на диване, засыпая под звуки телевизора, или наоборот разгонять сон, плавными, ритмичными покачиваниями. Не говоря уже про ночи без сна, когда губы шептали слова любви, и жизнь казалась прекрасной и преисполненной надежд.

Вот так детка. Лето ушло, прошла осень, и зима забрала вас в свои снежные объятия.

(Она даже и не думает уходить. Время замерзло, и теперь за стенами этого дома всегда будет снег, и окна покрытые изморозью, все так же неохотно будут пропускать бесполезный свет зимнего солнца, в котором нет тепла)

И если у тебя остались какие-то иллюзии - самое время избавляться от них, чтобы не было, потом обидно до слез, когда обыденная реальность вдруг встанет на дыбы, и больно треснет по носу, возвращая на место толстую зарвавшуюся сучку, которая решила вдруг, что достала звезду с неба. Нет, детка, даже твои никудышные секреты остаются секретами лишь потому, что никому и дела нет до них. Оставайся такой же толстой сучкой, дорогуша, и когда придет время раскрыть карты, постарайся, чтобы четыре туза как бы невзначай оказались в твоем рукаве, потому что игра будет серьезной, и все твои ухищрения и уловки лишь напрасные попытки оттянуть неизбежное. Давай подруга, прячь эту гребаную полоску бумаги, а впрочем, можешь сжечь ее или спустить в туалет - эти стены видали и не такое, так что, если ты дрянь думаешь, что сможешь морочить голову своему глупенькому муженьку, то не мешало бы тебе прямо сейчас раскрыть свои уши, маленькая наивная дурочка - твое время придет, не сомневайся, все будет тип-топ, и игра будет достаточно жесткой, без соплей и истерик, а там, поступай, как знаешь. У тебя еще есть немного времени, чтобы подготовиться к переменам, они-то грядут скоро. Очень скоро...

Надежда воровато оглянулась, разжала ладонь. Тест на беременность, все это время был у нее в руке. И страшно представить, что сказал бы Сергей, увидев эту полоску бумаги.

(Ты же прекрасно понимаешь, что мы не можем позволить...)

Да черт подери, не можем! Но иногда так хочется услышать детский смех, и радостное гуканье малыша. Наполнить холод пустых комнат новым смыслом.

Хотя кто знает. Иногда если очень сильно хотеть - мечты сбываются, наперекор всему.

Надежда вернулась в ванную. Она выбросила полоску в унитаз, и для верности повторно спустила воду с бачка - теперь никто не узнает о ее маленьком секрете.

Подошла к зеркалу, вмазанному в стенку, прямо над умывальником. Повернула кран. Старые трубы недовольно задрожали, и полилась ледяная вода. Надежда улыбнулась своему отражению. Улыбка вышла жалкой и неуверенной, прямо как у муженька, когда тот узнал, что некоторые шалости чреваты последствиями.

(Нет, детка, пока что тузы находятся в колоде, поджидают своего часа. У тебя есть, чем удивить муженька, не так ли? Но не стоит забывать о том, что и у него в запасе найдется пара-тройка идей, что могут прийтись не по вкусу толстой некрасивой тетке, которая каждое утро вытаскивает на свет божий напольные весы, расстроено отмечая путь, который уверенно прокладывает красная стрелка, отмечая все новые и новые килограммы.)

Надя умылась, вытерла лицо полотенцем. Будь что будет, - она постарается отложить момент истины как можно дальше. До тех пор пока не будет готова сказать Сергею всю правду в лицо...

Наверху, в библиотеке, Сергей растолок большую зеленую таблетку, найденную в ящике стола. Получившиеся кусочки он аккуратно засыпал в треснутую стеклянную чернильницу, найденную там же. Теперь добавим немного воды, и получим отличные чернила.

Боже ну и запах! Сергей покрутил носом - как же люди раньше писали подобной дрянью. Хотя с другой стороны, это было довольно необычно и даже как-то... заманчиво. Словно возвращаешься в прошлое, когда не было телевизоров и магнитофонов, и дети в школах писали перьевыми ручками, старательно макали в чернила и, высунув от усердия языки, выводили каракули, оставляли огромные, зловонные кляксы.

Надо же, сколько лет эта таблетка чернил пролежала в ящике стола, поджидая своего часа. И вот теперь прошлое ожило, заиграло зеленым глянцем. Роясь в столе, Сергей нашел увесистое пресс-папье, несколько чернильных ручек (из которых исправных оказалось две), да стопку пожелтевшей, писчей бумаги.

Он разложил все это добро на столе. После чего уселся поудобнее, ожидая пока растворится таблетка. Еще немного и можно будет приступить к работе.

Кроме писчих принадлежностей в столе обнаружилась стопка старых газет, слежавшихся до такой степени, что хрупкие страницы, при попытке развернуть их, ломались с тихим укоризненным шорохом, покрывая пальцы мучнистой пылью.

С трудом Сергей отделил газетный лист, и аккуратно, стараясь не повредить, разложил на столешнице. Как обычно групповые снимки, с указанием лиц слева направо, традиционные репортажи об успехах с полей.

Сергей довольно потянулся. Нужно будет, как следует поработать с прессой. Изучить материалы. Довольно сидеть сиднем, занимаясь, черт знает чем. Пора заняться делом. Ведь это так интересно, ворошить прошлое, разбираясь в событиях, что остались черт, знает где, покрывшись пылью давно прошедших лет.

Рассматривая очередную фотографию, Сергей ощутил знакомый зуд. Похоже, у него действительно будет много работы...


2. В прихожей


Зима и не думала уходить. Она огрызалась холодами, от которых трещали деревья в саду, плевалась грязью, что проступала сквозь медленно тающий снег. Март выдался на удивление холодным. Словно кто-то решил продлить зиму еще на месяц. Обои в зале окончательно пожелтели, пошли миллионами трещин. Каждый раз, заходя в залу, Сергей с тоской раздумывал о предстоящем ремонте. Ну кто, скажите на милость придумал такой глупый способ отапливать дом?

Мало того, что от перегретой штукатурки першило в горле, так еще и гудение обогревателя некогда уютное, теперь окончательно приелось, и действовало на нервы. Каждое утро, просыпаясь от невероятного холода, Сергей первым делом слегка отодвигал ставни, надеясь увидеть, как сквозь тающий снег проступают мерзлые комья земли.

Местами так оно и было, но почти каждую ночь, упрямая зима насыпала новый слой снега, кутая остывшую землю белоснежной простыней. Иногда Сергею начинало казаться, что весна не наступит, и время застынет навеки, вместе с осточертевшими холодами, покрытыми инеем стеклами и опротивевшим гудением обогревателя в библиотеке.

Надежда в последнее время впала в состояние близкое к зимней спячке. Она передвигалась по дому словно тень, глядя перед собой отсутствующим взглядом, впрочем, оживая ненадолго, когда бесполезное солнце заглядывало в окна, заставляя искриться покрытые инеем подоконники.

Каждый раз, когда Сергей слышал ее неуверенную поступь, ему хотелось подбежать к супруге, и как следует тряхнуть, чтобы согнать с ее лица это сонное выражение.

(А еще она заметно поправилась, и пусть тебя не смущает ее взгляд. Где-то в глубине ее глаз, вспыхивают и тухнут лукавые огоньки. Бьюсь об заклад малышка явно что-то замыслила!)

Впрочем, Сергею было не до нее. Он махнул рукой, на все эти семейные баталии, предпочитая плыть по течению, благо пока была такая возможность. Вместо этого Жданов часами просиживал в библиотеке, листая журналы, вороша давно ушедшие деньки, прикасаясь к ним, поглаживая, душой ощущая, как застывшее в пыльных страницах время, оживает под его прикосновениями, возвращая туда, куда не попасть обычному человеку.

(Если он, конечно, не обладает даром поворачивать время вспять...)

С самого утра Надежда возилась на кухне, Сергей со своей стороны надолго обосновался в библиотеке, и только ближе к обеду спустился ненадолго, чтобы посмотреть, как идут дела. Все было в порядке.

(Как всегда...)

Оставив супругу внизу, Сергей не спеша, поднялся по лестнице, толкнул дверь, ведущую в прихожую.

Там было холодно - вода в железном ведре, что стоящем у тяжелого, допотопного шкафа для обуви, покрылась ледяной коркой. Сергей остановился посередине комнаты.

Каждый раз, заходя в дом, он словно переступал через самого себя. Как будто проходил сквозь невидимые ворота, что отделяли один мир от другого. Из зловредной суеты будней, он переносился в светлую пастораль детства, что отзывалось иногда осколками воспоминаний, обрывками запахов, сочащимися из щелей.

А еще его интересовало - что же там, под крышкой погреба, крашенной в один цвет с полом.

Задумавшись, Сергей ударил по ней ногой. Ничего не произошло - крышка оставалась неподвижной. Опустившись на корточки, Жданов принялся исследовать ее. Взгляд тут же обнаружил блестящие шляпки гвоздей, которыми и была намертво прибита крышка.

Нечего было, и пробовать открыть ее. Разве что поддеть ломиком, но Сергей решил, что, вряд ли то, что находится внизу, стоит всех этих усилий.

Что может быть ценного в заколоченном погребе? Пыль и плесень? Белесые лохмотья паутины да холодный земляной пол, покрытый неровным слоем мусора, оставшегося еще с тех времен, когда в погребе хранилось разное добро.

Хотя, если пройтись по закоулкам памяти, возвращаясь в беспокойное детство, можно найти много чего интересного. Иногда достаточно просто вспомнить...

Сережка частенько пропадал за пыльными шторами, предпочитая тихий уют влажных помещений шумному гаму, царящему за калиткой бабушкиного дома. Он откидывал шторы и переносился в другой мир. Мир, в котором нет места глупым проблемам, что люди создают сами себе. Там, за шторами было другое время. Это время застыло в старых вещах, обросло мохнатой паутиной, припорошилось отсыревшей пылью, превратившейся в грязь в затхлом воздухе подвала. Омшаник, полный разных чудес, где разбитые ульи соседствовали с останками кровати и растрескавшимися от времени оконными рамами, с притаившимися в углу сундуками с сокровищами, только и ждущими, чтобы мальчуган запустил в них свои руки - был похож на кусочек другого мира.

Иногда достаточно было присесть на корточки и закрыть глаза, чтобы перенестись хоть ненадолго в прошлое. Прислониться спиной к холодным стенам, чувствуя, как под футболку забираются ледяные пальцы, ощутить неровности и стыки между каменными блоками, из которых была выложена эта часть дома.

И тишина, что царила в прохладном подземелье (на самом деле комнаты нижнего этажа были лишь наполовину углублены в землю, но какое это имело значение, когда на улице лето, и ослепительное солнце дарило свои нежные поцелуи, а парнишка, что замер в темноте, переносился куда-то в другое измерение) сменялась тихим тревожным звуком. Дом дышал, словно живой - тихо капала вода, с крана в ванной, чуть слышно потрескивали деревянные рамы в омшанике, и где-то в погребе деловито шуршали мыши. И тихий голосок шептал в голове, убаюкивал, обещал что-то невероятно заманчивое, и казалось еще немного и стены раздвинуться в стороны, и старый дом превратится в замок, окруженный цветами, а за кованой оградой будет шуметь черный волшебный лес, полный чудес и загадок. И существа, замурованные в толще стен, будут петь серебряными голосами о том мире, куда никогда не попасть простаку, который не желает видеть дальше своего носа, напрасно мечтая о чуде.

Каждый раз Сережка вот-вот был готов разорвать тонкую пленку, что отделяла от этого волшебного мира, но в последний момент, словно что-то останавливало его, и затхлый воздух омшаника оказывался вдруг неприятным, и от сырости становилось не по себе. Сережка пулей выскакивал из тамбура, чтобы прийти в себя где-то между пролетами деревянной лестницы, ведущей наверх, из царства ночи в теплый погожий летний денек.

Другое дело погреб. Там, в царстве покрытых пылью трехлитровых банок, проржавевших жестянок из-под повидла, Сережка иногда воображал, что за тонкой фанерной стенкой, в темном закутке живет божество. Это оно тяжело ворочается, пытаясь устроиться поудобнее в своем глиняном ложе. Достаточно прислонить ухо к стенке, чтобы услышать, как оно вздыхает там, тоскуя о чем-то своем. Тяжелое, неповоротливое божество, терпеливо поджидающее своего часа.

Бог из глины, живущий в темноте. Он равнодушно жует глину, мечтая о том счастливом мгновении, когда какой-нибудь чудак решит осчастливить его своим присутствием. И уж тогда, толстые стены заглушат крики и стоны очередного неудачника...

На самом деле, и Сережка знал это наверняка, там, за тонкой фанеркой не было ничего такого. Просто продолжение погреба, которое почему-то отделили стенкой. Возможно, дело было в том, что погреб и так пустовал, лишняя площадь была ни к чему, а возможно у дедушки были какие-то свои соображения, когда он приколачивал фанеру к двум толстым брускам, которые он вбил между противоположными стенами погреба, чтобы те служили перекладинами.

Было что-то еще, что-то давнее, не так уж и важное, о чем было просто лень вспоминать. Что-то связанное с погребом. Но Сережке некогда было возиться со всеми этими заплесневевшими воспоминаниями, тем более, что у мальчишек его возраста всегда полно дел. Достаточно было ненадолго заглянуть в погреб, обведя хозяйским взглядом все то добро, что пылилось на полках, оставив на земляном полу отпечатки ног.

Давным-давно Сережка пытался удовлетворить любопытство, царапая ногтями крышку погреба. Все без особого успеха. Крышка была прибита намертво большими гвоздями, шляпки которых натерлись до блеска постоянными прикосновениями подошв. Ее прибил дед, незадолго до того, как тонкая перегородка из фанеры отделила эту часть погреба.

Сережка заглядывал в тонкие щели между полом и крышкой, но все что он мог увидеть - лишь смутные тени там, в глубине, где ночь затаилась в обросших паутиной углах.

И вот теперь, здоровый детина, стоял, чуть ли не на коленях, всматривался как в детстве, в темноту погреба, прислушивался, словно пытаясь вернуть те солнечные дни, когда мир ярких цветов и запахов кружил голову, а внизу, на кухне поджидал оставленный на столе леденец в целлофановой обертке, в холодильнике томилась банка сгущенки, в ней можно было проделать две дырочки, чтобы высасывать потом целый день молоко, ощущая на языке приторную сладость.

(И признайся, малыш - наверняка тебе хотелось бы вернуться туда, где нет проблем и толстой, некрасивой дуры, что незаслуженно пользуется правом называться твоей женой, мать ее так...)

Сергей скривил в улыбке рот. Пускай там, под крышкой и не было ничего такого, что могло бы помочь ему, но кто знает...

Даже маленькая частичка детства заслуживает того, чтобы взять в руки здоровенный гвоздодер или того лучше ломик, и сорвать эту гребаную крышку ко всем чертям так, чтобы она разлетелась тысячей щепок, и темнота погреба обнажила свою душу, раскрыла ее навстречу наступающей весне.

Он обязательно займется этим. Пусть не сейчас, но займется. И эта дуреха, что тайком крадется в ванную, чтобы встать на свои любимые весы пускай не обольщается - пока все идет так, как надо, но наступит время собирать камни, и тогда... о, тогда все встанет на свои места, и возможно и для нее найдется немного времени, чтобы привести в чувство, указать на ошибки, заставить взглянуть на мир по-новому, сквозь широко раскрытые глаза.

(Ты только представь эту глупую, хлопающую ресницами физиономию!)

Сергей топнул ногой, чувствуя как завибрировала крышка погреба. Бог из глины, живущий в темноте слышал его, и возможно готов был исполнить все желания. А если и не все, то некоторые, самые потаенные, самые важные...

Так будет, и Сергей чувствовал это. Нужно просто немного потерпеть, пока уйдет, наконец, проклятая зима, и наступят дни вечной весны.

И тогда (хей-хо!) придет его время...


3. Вечер


Надежда прикоснулась к холодному стеклу. Расцарапала тонкие узоры наледи - показался кусочек сада. Деревья угрюмо насупились. Дальний угол двора скрывался в темноте, но при желании можно было рассмотреть очертания летней кухни.

Дом замер, словно прислушиваясь к ее дыханию. В библиотеке Сергей открыл ящик письменного стола, повозился некоторое время, и вновь притих. Надя, оцепенев, следила за тем, как пропадают вечерние шорохи, и замерзший мир, превращается в огромный кусок льда.

Хрустальный домик для спящей принцессы. По всем канонам, принцессам надлежало спать в хрустальных гробах, но если постараться, можно представить, что этот дом - невероятно большой склеп, в котором одинаково найдут упокоение души грешников и праведных.

Надя вздохнула. Когда же закончится эта проклятущая зима. Быть может, весна ворвется в ее жизнь, и все изменится само собой. Не будет больше ночных кошмаров, и теплое утро стыдливо заглянет сквозь ставни, приветствуя первыми лучами солнца.

Ночные сумерки - они поселились в душе, наполнили ее собой, перекрасили мысли, чувства, сделали их черно-белыми. Выходя поутру из дома, пряча лицо в пушистый воротник дубленки, Надежда ежилась от холода, мысленно проклиная эту ненавистную пору. Сергей сам не свой бродил по дому, и с каждым днем его взгляд становился злее.

Зима проникала в них, заставляла становиться холоднее, превращая сердца в смерзшиеся комья снега, и острые иглы снежинок причиняли тягучую боль в груди.

Они бродили по дому, загодя найдя тысячи причин и оправданий для того, чтобы не встречаться. Сергей возился в библиотеке, обложившись журналами и газетами, время от времени, что-то черкая между строк, словно это все могло иметь какой-то смысл.

Надежда проводила долгие вечера на веранде. Тут было достаточно холодно, и вместе с тем неожиданно уютно. Можно было прильнуть к огромным окнам, и пытаться рассмотреть картинки черной зимы.

Вот виднеется забор, и понурая шелковица, выступает из занесенного снегом малинника. Чуть дальше летняя кухня, которой сейчас впору называться зимней - зима намела огромные сугробы, из-за которых не пробраться в этот островок жаркого лета. И, конечно же, сад - потемневшие яблони и вишни, застыли каменными изваяниями, в ожидании весны.

Веранда была небольшой. Угловая комната, огромные, на всю стену английские окна. Подоконники, уставленные цветочными горшками - по весне нужно будет засадить все цветами, чтобы потом, на следующую зиму, приходить сюда, и любоваться пышной зеленью, вспоминая теплые деньки.

Надежда обвела глазами комнату. Как и везде - потемневшая штукатурка, местами отпала, обнажив серое нутро кирпичных стен. Когда-нибудь этот дом засверкает, оживет, если только найдется способ вдохнуть жизнь в уставший кирпич.

Хотя первое впечатление было куда хуже - тогда дом показался огромной старой развалиной, доживающей последние дни. Пусть он и был намного больше их прежнего домика, все равно - Надежда ощущала, как новое жилище давит своей угрюмой строгостью, словно измученный старик, которому опротивело все на свете, даже жизнь.

Прямо посередине веранды, стоял стул. Надежда придвинула его поближе к окну, уселась, положив локти на подоконник.

Если закрыть глаза, прислушаться, то можно представить, что вокруг нет ничего. Только твердость подоконника не дает окончательно разувериться в окружающей реальности, как бы ни хотелось.

А ведь проще всего было бы сбежать!

Убраться отсюда, пускай это и не пришлось бы кое-кому по вкусу. Или наоборот - даже очень пришлось... Не понять самой - Надежда уже давно запуталась в собственных ощущениях. Ее жизнь стала похожей на путь в темной комнате - бредешь неизвестно куда, натыкаясь на острые углы мебели, и вздрагиваешь каждый раз, когда цепляешься ногой за предательски подставленную ножку стула.

Хей, детка - признайся самой себе - цель твоего пути так же неясна, как и сам путь. И возможно бессмысленна.

Что там вдалеке? Светлое будущее, исполненное надежд? Бурлящая весна и спокойное, солнечное лето? Как бы ни так!

Осень.

Вот что там, в конце темного пути.

И пускай сейчас бесится зима - весна и лето промелькнут приходящими путниками, чтобы ни задержаться, ни на миг. Они станут одним дыханием, взмахом ресниц, паузой между двумя ударами сердца - короткие мгновения, что присвоили себе право называться временами года. Нет, милая - они пронесутся пред твоим удивленным взором, чтобы никогда больше не показываться. А что дальше - ты и сама прекрасно знаешь это - дальше унылые дожди и стужа, лютые метели и мрак. Бесконечные ливни и черные метели за покрытыми инеем стеклами.

Ты не любишь осень. И не только за то, что короткое лето беспомощно сдалось на милость королеве дождей, но за то, что впереди черные дни, наполненные безжизненным холодом зимы.

Тебя не радуют метели и новогодняя суета (впрочем, как и твоего муженька), и не радует искрящийся снег. Ты не любишь кататься на коньках, или разрезать лыжней девственное снежное покрывало - о нет! Твои зимние дни - бесполезные посиделки у замерзшего окна, в ожидании тепла и солнца. Свет фонаря отражается в мириадах снежинок, но даже он не радует тебя - все это лишнее напоминание о том, что впереди целая вечность таких же бесконечно унылых вечеров, да скучных ночей, когда за окнами завывает вьюга, а гудящий обогреватель напрасно пытается наполнить стены теплом и уютом.

Что же, милая - жди. Пускай слипаются глаза - ты ни за что не сдвинешься с места. И руки, что безвольно повисли вдоль тела, и свесившаяся голова - подбородок чуть ли не касается груди - признаки того, что очень скоро зима уйдет из твоей жизни, и время изменит свое направление, возвращая туда, откуда все и началось.

Туда, где сошлись начало и конец пути. Туда, где нет снежных вьюг, но зато много того, что не по душе маленькой дурочке, которая очень скоро станет мамой (или по крайней мере думает, что станет), где желтый лист качается на пересохшем стебле, не решаясь оторваться от ветки, чтобы упасть в холодную грязную воду.

Где шумит камыш, и гудят провода.

Где осыпается кирпич электрической подстанции, и проносящиеся электрички наполняют сырой воздух тревожным гулом.

Где нет ничего такого, что можно забрать с собой, ибо это место существует только во сне. В ее (и не только ее) сне, пускай она вовсе и не собиралась на ту сторону сознания, где бродят странные тени настоящего мира. Она не собиралась засыпать, сидя на неудобном стуле, у холодного окна...

В библиотеке поднял голову ее муж.

Словно почувствовал что-то такое, что непременно должен был почувствовать. Как охотничья собака дичь - что-то происходило здесь, в этом доме, и он каким-то образом был частью этого.

(Хей-хо, малыш! Время охоты пришло. А если даже и нет - все равно, не мешало бы проведать старых знакомых...)

Сергей встал из-за стола, прислушался. Ничего, только гудит пламя в форсунках, да потрескивают обои в зале. Интересно, а чем это занимается любимая женушка?

Не иначе нашла себе занятие по душе. Так может быть стоит проведать ее?

(Наверняка стоит, приятель. А ну-ка оторви свой зад от удобного кресла - тебе не придется далеко идти. Всего-то пару шагов по темному коридору!)

Что-то звало его покинуть гостеприимную комнату. Сергей подошел к шторам, прикоснулся к черной ткани, исшитой золотистым рисунком, и пошатнулся, как только его разум смог осознать увиденное.

Шторы расшиты золотом! Но, парень, ведь они были совсем не такими - обычная черная ткань, без затей, или нет?

Сергей обвел взглядом рисунок - золотые листья тянулись вверх от самого низа штор, украшенного все той же золотой бахромой. Они причудливо переплетались друг с другом, и, конечно же, были тут с самого начала, как только заботливая рука бабушки навесила новые шторы на стальную проволоку карниза. До того, как стать библиотекой, эта комната была просто частью огромного коридора. В углу стояла кадка с высокой раскидистой пальмой, а у стены любимое дедушкино кресло-качалка, в котором тот любил задремать после обеда. Много позже, кресло оказалось на чердаке, а у стен примостились огромные книжные шкафы, у окна поставили стол, и комната стала такой как сейчас. Дедушка не стал возводить стену, куда проще оказалось отделить шторами библиотеку от коридора, и пускай это не казалось изящным решением - толстая ткань все же глушила звуки, и можно было насладиться относительным покоем.

И, конечно же, эти шторы были теми самыми шторами, что провисели здесь, бог знает сколько лет. Ему просто... показалось. Память иногда выделывает фокусы и почище, подсовывая ложные воспоминания о неосуществившихся событиях.

Ладно, малыш, не будем отвлекаться от основного - того, что заставило вскочить из-за стола, и вслушиваться в звуки старого дома.

(Протяни руку, щелкни выключателем, и ты сам поразишься тем изменениям, что произойдут!)

Сергей выключил свет, оказавшись в темноте. Она не была абсолютной - пламя, бьющее из латунных форсунок обогревателя, отливало алым, разбрасываясь чуть зеленоватыми искрами, за окном серел мартовский вечер, и только чернота штор казалась всепоглощающей. Стоит развести их руками, и тьма тут же просочится в библиотеку, затечет в каждую щель, и навсегда останется здесь, найдя свое особое место.

Сергей улыбнулся - там за шторами всего лишь темный коридор, в конце которого поблескивает прямоугольник зеркала, а с противоположной стороны белеет дверь, ведущая в залу. Все что требуется, пройти по нему, сделать несколько шагов, которые приведут к цели, пускай она пока и не ясна, но такое иногда случается с каждым - какой-то пустяк, неясное томление души, и ты совершаешь поступки, которые даже и не думал совершать, чтобы удивляться потом самому себе, перебирая мысли, пытаясь определить, что же стало причиной странного безрассудства. Хотя, что безрассудного в том, чтобы перекинуться парой словечек с любимой женушкой, тем более этот вечер и так не отличается особой разнообразностью, если не считать тревожных предчувствий, да странной тишины, как будто кто-то набросил на дом гигантское пуховое одеяло и навсегда приглушил все звуки и шорохи.

Абсолютно ничего!

Сергей развел руками шторы, и вышел в коридор.


4. Время охоты


Существо сделало первый шаг. В этот раз все было не по настоящему. Просто детские забавы, если так разобраться, но жизнь в тесном пространстве, ограниченном размерами шкафа не баловала приключениями, так что в этот миг, оно было просто счастливо хоть ненадолго покинуть пропитанный лавандой и нафталином мир пыльных вещей, забитых барахлом полок.

Так почему же не развлечься немного?

Тем более эти ненастоящие забавы все же имели некоторый смысл. Здесь, в темном коридоре, присутствовало нечто родное. Существо ощущало связь со стенами дома, словно они были одним целым, подпитывали друг-друга.

- О-хэй... - невнятно пробормотало существо, приближаясь к зеркалу. - Я иду за тобой!

Справа от зеркала дверь, крашенная белым. За ней комната, в которой помимо цветочных горшков наверняка найдется кое-что поинтереснее.

(Жертва!!!)

Там на веранде, очнулась от дремоты Надежда. Она прислушалась - ничего, просто показалось. В комнате окончательно потемнело - если включить свет, прямоугольники стекол станут матовыми, и проявившиеся рисунки изморози, придадут веранде определенный шарм.

За дверью что-то скрипнуло.

Тихонько, ненавязчиво...

Затем притихло.

Надежда представила, как провинившаяся половица пытается убедить ее в том, что все в порядке:

- Не переживай так, милая, я просто старая половица... Ты же знаешь, это иссохшее дерево - оно иногда поскрипывает само по себе. Даже и не думай о том, что кто-то может сейчас стоять по ту сторону двери. Не бери дурного в голову.

(И, правда смешно, детка - слушать несуществующие голоса, пускай они, и кажутся настоящими)

В самом деле - кому нужно таиться там, за дверью?

На этот счет у Надежды было свое мнение. В последнее время кто-то поселился в одежном шкафу. Этот кто-то издавал неприлично громкие шорохи, очевидно пытаясь устроиться поудобнее. С каждым разом звуки становились все более отчетливыми, вызывающими. Словно существо их издающее окончательно перестало стесняться своего присутствия там, за лакированными дверцами.

Пару раз, когда мужа не было в комнате, Надежда решительно распахивала дверки шкафа, обнаруживая все те же вещи, что громоздились на прогибающихся от тяжести полках. Никого и ничего постороннего она не находила, но отчего-то казалось, что ночной обитатель шкафа все же успевал в последний момент спрятаться где-нибудь еще, благо в спальне было с избытком мест, куда можно спрятаться.

Она не стала говорить мужу - черт, да это стало своего рода привычкой. Что-то не давало ей раскрыть все свои секреты, и с каждым днем это становилось все более невозможным.

Секреты копились, множились, обзаводились историей. Надежда перебирала их, бережно раскладывая по полочкам, чтобы в любой момент вновь прикасаться к ним, сдувать пыль. Это оказалось неожиданно приятным - иметь что-то свое, чем не обязательно делиться с другими.

Вот только с недавних пор, ей стало казаться, что подобные секреты есть не только у нее одной. Сам дом, и все что в нем, было пропитано тайнами. Эти тайны во всем - и в пропахших сыростью комнатах внизу, и в широких ступенях лестницы, и даже в пустых банках из-под кофе, что расставлены на полках буфета. Старый дом - он полон загадок, и... кто это там крадется за дверью?

Надя повернула голову так, что затрещали позвонки. Шаги за дверью стихли, словно тот, кто притаился в коридоре, раздумывал - стоит ли двигаться дальше.

Это ее муж бродит из комнаты в комнату, больше просто некому нарушать очарование вечера, пускай и зимнего. Надежда полюбила зимы, с того самого времени, как поняла, что именно эта зима не закончится никогда, пускай за окнами март - ничего не изменилось с декабря, когда первый снег упал на замерзшую землю.

А вдруг все не так? И тот, кто притаился во тьме - вовсе не ее драгоценный супруг.

Это страшный монстр обнажил клыкастую пасть, и вслушивается в шорохи, пытаясь определить в какой из комнат находится жертва!

Надя улыбнулась. Сны снами, но на самом деле ничего такого, конечно же, не бывает. Клыкастые монстры обитают на страницах произведений Степана Королева, но ни как не в коридоре ее дома. Хотя...

По правде говоря, тишина за дверью начала немного пугать ее. Надежда отчетливо слышала приближающиеся шаги, потом они стихли. Но она так и не услышала, чтобы муж спустился по лестнице, или вернулся назад, в уютные стены библиотеки, где и проводил долгие зимние вечера.

Да кто же там на самом-то деле?

И тут же, словно прочитав ее мысли, этот кто-то сделал шаг. Затем еще один, уже немного ближе к двери.

(Какие-то неправильные шаги!)

Это не могло быть ее мужем! Сергей передвигался не так. Он никогда не крался, наоборот - шаркал, с трудом поднимая ноги (врачам пришлось повторно ломать кости левой ноги, из-за того, что те неправильно срослись), шлепая прохудившимися подошвами старых, изношенных тапок. Только теперь Надежда сообразила, что было неправильного в этих пугающих звуках.

Тихий цокот, словно... чьи-то острые когти касались пола!

(Хей-хо! Это существо, детка, и оно пришло за тобой! Кто знает, может быть всматриваясь в зимюю прелесть сада за окном, ты невзначай уснула? Так и есть - задремала на стуле, и теперь поплатишься за это!!!)

Надежда вскочила.

- Это не сон - прошептала она.

(Конечно не сон, дурашка - самая, что ни на есть реальная реальность, в которой страшные существа бродят по комнатам, потому что пришло время охоты!)

Там, за дверью, существо раздуло ноздри. Время охоты пришло! Оно еще мгновение раздумывало, затем чуть шевельнуло обросшим отвратительно-бурой шерстью ухом - существо услышало биение испуганного сердца.

Существо довольно заурчало.

Услышав звуки, издаваемые существом, Надежда отпрянула. Веранда была пустой - не спрятаться, не скрыться. Единственная дверь, вела в коридор, в котором поджидал отвратительный монстр. Было ли это сном, или явью, неважно - оно поджидало ее, а может быть вот прямо сейчас, в эту же секунду, оно распахнет дверь и ворвется в комнату, чтобы раскрасить поблекшие обои новой ярко-алой, пускай и быстро темнеющей краской.

(Кровью! Оно раскрасит стены кровью, летящей брызгами из твоего разодранного тельца!)

Чудовище-страшило из снов. Что оно делает здесь?

Ответ пришел сам собой - время охоты, время убивать!

Существо приблизилось к двери, царапнуло когтем плохо окрашенную поверхность. Надежда услышала царапающий звук - словно существо полоснуло по сердцу. Она зажалась в угол, прикрыла лицо ладонями. Вряд ли это могло спасти, вот только что ей оставалось делать?

Она не видела, как медленно опустилась блестящая никелем ручка замка, зато прекрасно услышала скрип отворяемой двери.

Существо вошло в комнату. Оно не торопилось - рассматривало ее крохотными глазками из широких, очерченных надбровными дугами глазниц. Затем оно шумно выдохнуло, наполнив комнату смрадом гниющей плоти.

(И запахом глины, вперемешку с сыростью, и сладковатой плесенью...)

Захлопнуло дверь.

(Теперь ты не убежишь милая, как ты любишь это обычно делать!)

Оно приближалось, медленно, и его шаги словно камнем ложились на измученную страхом душу. Если было бы можно, Надежда превратилась бы в песчинку, коих полно на полу, только бы оно не смогло рассмотреть ее.

Мир преисполнился ароматами страха. В этом новом качестве, он казался частью чего-то другого, непривычного. Надежда ощущала странную истому. Как будто знала, что сейчас произойдет.

Замри детка, и следуй одному простому правилу:

Не дышать!

Замереть, стать дрожащей на ветру былинкой.

А еще лучше бесплотным духом, просочиться между пальцами существа, и перетечь сквозь неплотно закрытую дверь, и взмыть к небесам, где нет оглушающего сопения, и нет больше страха.

Существо нависло над ней - уже сейчас она чувствовала запах глины. Оно плямкало, пережевывая кусочки, и сопело, рассматривая скорчившуюся девушку. Еще немного и оно бросится на нее, чтобы:

Вцепиться сильными лапами, сорвать одежды, обнажить дрожащее тело.

Полосовать острыми когтями, оставляя глубокие разрезы, из которых хлыщет кровь.

Рвать на мелкие кусочки, лохматые окровавленные ошметки!

Но вместо этого, существо положило руку на плечо Надежды, и легонько встряхнуло.

- Хей, детка. Что-то случилось? - в этих словах были издевка, и скрытый страх одновременно. Как ни странно эти противоречивые эмоции прекрасно ужились в этих нескольких словах.

И вместе с тем, ничего прекраснее этих слов она не слышала до сих пор. Несмотря ни на что, она была счастлива - голос, произнесший это, оказался знакомым до судорог. Надежда открыла глаза, пытаясь рассмотреть размытые очертания веранды сквозь огромные капли слез.

Перед ней, озабоченно протянув руку, стоял Сергей.


5. Весна в зазеркалье


Надежде снился сон.

Она спускалась по лестнице, отметив про себя некую скованность движений.

(Не пора бы выйти на улицу и немного подышать свежим воздухом?)

Она толкнула двери и вышла в прихожую. Прямоугольная щель в полу, (как обычно в ее снах) светилась ровным светом, в котором не было ничего хорошего. Надежда осторожно переступила ее и направилась к выходу.

Там, откуда она пришла, холодный март забрасывал город грязным снегом, здесь же снег стаял, обнажив мерзлую землю. Дом показал свою настоящую сущность и оброс десятками башенок украшенных зубчатой кладкой. Прямо на крыше, Надя увидела огромный, потемневший от времени флюгер - неведомая птица гордо показывала направление ветра, время от времени противно поскрипывая. Маленький двор превратился в огромный сад, с тысячей клумб, с дорожками между ними, мощеными кирпичом.

Одна из дорожек начиналась прямо у входа в дом. Надежда пошла по ней. С обеих сторон дорожку украшал невысокий бордюр с причудливой резьбой. Дорожка изгибалась то влево, то вправо, петляла, словно кто-то нарочно проложил ее так, чтобы запутать простака, который решил пройтись по ней, любуясь останками клумб.

Чуть дальше, дорожка раздваивалась, огибая небольшой фонтан, с какой-то скульптурой посредине. Подойдя поближе, Надя увидела, что это была огромная рыбина, которая стояла на хвосте, растопырив плавники. Рыба хищно разевала рот, словно ожидала, что разверзнутся небеса и оттуда щедро посыплется корм.

Надежда с опаской подошла к фонтану, готовая в любой момент отбежать от сумасшедшей рыбы.

(Ночью темень, ночью тишь - рыбка, рыбка, где ты спишь?)

- Жданов-Рыба - Надя неожиданно для себя самой придумала прозвище для статуи.

(Почему именно так? Это ведь твоя фамилия. Ну да ладно, все это лишь сон, не будем тревожиться по пустякам...)

Сам фонтан был пуст. Только на дне лежали комки слипшихся желтых листьев, веточки, и прочий сор. Казалось до фонтана никому не было дела, и неведомый садовник не пришел навести порядок в саду, подмести дорожки, собрать весь мусор, чтобы лучи солнца отражались от чистой водной глади, и слегка поблескивали медные монетки на дне, брошенные ротозеями, которые наверняка только и мечтали вернуться вновь, в дни вечной весны.

Так вот, что скрывалось под снегом, тогда, в рождественскую ночь, когда она ненадолго задремала у зеркала, и перенеслась в это странное место.

Надежда протянула руку, и осторожно прикоснулась к статуе. Что-то дрогнуло там, внутри рыбины, и Надя явственно услышала тихий, печальный вздох. Она одернула руку, как ужаленная, а изо рта рыбы вдруг ударила струя. Надя зачарованно смотрела, как вода огибает веточки и листья, собираясь грязной лужицей на дне фонтана, чтобы наполнить его доверху.

Фонтан заработал, и одновременно со звуком бьющей водной струи, Надежда услышала тихий детский смех.

Она вздрогнула.

- Кто здесь? - ответом были новые переливы смеха. Надя выглянула из-за рыбины. Дорожка, огибая фонтан, вела куда-то вдаль, в глубину сада. Где-то там, мелькнул и пропал чей-то силуэт. Надежда пошла по дорожке, невольно убыстряя шаг.

Несколько минут спустя, Надежда вышла к огромным кованым воротам. Сразу за ними, начинался лес. Ворота были украшены множеством различных завитушек, но внимание Надежды привлекли огромные, заостренные колья, которые возносились вверх, одним своим видом отбивая всякую охоту перелезть через них. Такие же колья торчали вдоль всей ограды, что огибала сад.

Смех раздался вновь, и вдали, за воротами мелькнула детская фигурка.

Надежда толкнула ворота. Те открылись с тихим укоризненным скрипом. Надежда вступила в лес.

(Где-то там, в глубине леса, скрывалась маленькая, уютная полянка, которую Наде довелось осчастливить своим присутствием, одним холодным зимним вечером, когда она сидела у зеркала, вглядываясь в мир зазеркалья. Теперь зеркало оказалось лишним - в нем больше не было нужды, для того, чтобы сунуть, куда не следует свой любопытный носик!)

Дорожка петляла между деревьев. Запах гниющей листвы витал повсюду. Надежда сделала пару шагов, и с тоской оглянулась на ворота. Те стояли, как ни в чем не бывало. По правде, говоря, Надежде меньше всего хотелось бродить в тени угрюмых деревьев.

(Хей детка, возможно, тебе просто послышалось?)

Возможно да, а возможно и нет. И если кто-то решил, что она сейчас отправится в этот сумрачный лес (в жадные объятия существ, обитающих там), то этот кто-то очень сильно ошибается.

Надежда развернулась, и решительно отправилась назад, к дому, который хоть и не был похож на тот, в котором она провела зиму, но, во всяком случае, имел хотя бы отдаленное сходство. Пройдя мимо ворот, она на секунду задумалась. Кто бы там ни бродил по лесным тропинкам, находиться здесь ему было вовсе не обязательно. Надежда кивнула - пускай это сон, все равно ни к чему было допускать даже малейшей возможности превратить его в кошмар.

Она осторожно закрыла ворота. Тяжелый засов отгородил чужой, неизвестный мир, от такого же неизвестного, но ставшего хоть немного родным мирка.

Весна приняла ее в свои объятия. Теплый ветерок ударил в лицо, пьянящим ароматом цветов. Воздух словно загустел, и в следующее мгновение она окунулась в буйство красок, запахов, звуков.

Пустые клумбы в мгновение ока превратились в роскошные цветники. Цветы были повсюду. Сотни, тысячи - они покачивались на ветру, словно что-то нашептывая ей.

- Наша королева, королева цветов...

Это был сон. Сон длиною в жизнь. Надежда пошла по дорожке, не веря глазам. Цветы тянулись к ней, словно желая прикоснуться, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Орхидеи, тюльпаны, лилии, - весеннее безумие страсти.

Розы, ощетинились шипами, чтобы исколоть насмерть, вонзить ядовитые иглы - они были прекрасны, но Надя ни на миг не сомневалась в том, что стоит ей прикоснуться рукой, и острые колючки пронзят кожу, чтобы впиться в столь долгожданную плоть. Цветы поражали неземной красотой, но было в этой красоте что-то... чужое, холодное, страшное.

Надя шла по дорожке, стараясь держаться середины, чтобы цветы не могли дотянуться до нее. Впереди раздавалось деловитое журчание фонтана, и до дома было уже совсем близко, когда за одним из поворотов дорожки мелькнуло разноцветное пятно.

(Кто бы это мог быть, а, детка?)

Тихий смех переливался колокольчиками чистого серебра. Детский голосок затянул песенку, которая не надолго заглушила пьянящий шепот цветов, журчание воды бьющей из пасти рыбины, и даже испуганное дыхание Надежды.

Надя прислушалась. Цветы вновь зашептали разные глупости, и ветерок задул с новой силой. Где-то за поворотом ребенок старательно напевал незамысловатые слова:

Ветер на крыльях, песенку принес...

Нежным поцелуем, страны волшебных грез...

Надежда ускорила шаг. Дорожка поворачивала почти под прямым углом, и цветы, покачиваясь на высоких стеблях, скрывали от нее ребенка. Дойдя до поворота, она успела увидеть, как вновь мелькнуло детское платьице, сливаясь с пестрым фоном цветов.

Девочка скрылась за очередным поворотом. Она бежала вприпрыжку, чуть касаясь сандалиями мощеной дорожки, не забывая при этом напевать.

Ветер коснется лепестков цветов.

С песней подарит много сладких снов...

За следующим поворотом дорожка выравнивалась, и вела прямиком к рыбьей статуе. Девочка сидела на бортике фонтана, болтая ногами. Брызги воды, бьющей из пасти Жданов-Рыбы, казались слезами на ее щеках.

Девочка как девочка - голубое платьице до колен, белые гульфики, розовые сандалии и розовая же шапочка-беретик, с двумя торчащими из-под нее хвостиками. Добавить корзинку, и получится вылитая Красная Шапочка.

Надежда осторожно подошла к девочке. Та подняла веснушчатое лицо и улыбнулась:

- Привет.

- Здравствуй - Надежда всматривалась в лицо девочки. Что-то смутно знакомое угадывалось в этом вздернутом носике и голубых озорных глазенках. - Что ты здесь делаешь?

- Гуляю - девочка удивленно посмотрела на нее, словно не понимая, как Надя может задавать такие глупые вопросы.

- Сама? - Надя подошла ближе. Жданов-Рыба на секунду поперхнулась водой. Что-то забулькало в горле статуи, и затем вода полилась с новой силой.

- Конечно - серьезно ответила девочка.

- А как тебя зовут?

Словно на допросе в детприемнике - невесело подумала Надежда, и совсем не удивилась, когда девочка ответила:

- Надя Жданова.

(Послушай, детка, не слишком ли много Ждановых для одного сна?)

- Надя Жданова - это я! - Чуть улыбнувшись, ответила Надежда.

- И я... - просто ответила девочка, и на миг перестала болтать ногами.

- Ты это я? - вопрос повис в воздухе.

Девочка вздохнула, словно не понимая, как взрослые могут быть такими непонятливыми.

- Я это я, ты это ты...

Ладно, - подумала Надя, попробуем по-другому.

- Тебе нравится здесь?

Девочка покачала головой.

- Почему, здесь так красиво...

- Эти цветы плохие - прошептала девочка - и рыба плохая, очень плохая...

Словно в подтверждение ее слов, рыба вновь захлебнулась, и на мгновение Надежде показалось, что плавники статуи угрожающе шевельнулись.

(Хей детка, убирайся-ка отсюда подобру-поздорову...)

- А дом? Тебе нравится дом? - Надя подобралась, пытливо вглядываясь в лицо девочки.

- Ты знаешь, сама! - закричала девочка. - Ты все знаешь сама! Зачем спрашиваешь?

Надя почувствовала, как подгибаются колени. Ей стало страшно.

- Это не дом плохой. Это существо, что живет там - девочка заплакала. - Я боюсь его, оно плохое...

- Существо?

- Да, ты все знаешь, оно там, в доме. Это все оно придумало.

- Что придумало?

- Все, эти цветы, этот фонтан, и лес. Все плохое, и оно хочет убить тебя и меня...

Статуя в который раз поперхнулась, и Жданов-Рыба выплюнула густую липкую струю крови. Красные пятна оросили потрескавшийся бетон бортика.

Девочка вскочила с бортика и бросилась бежать по дорожке.

- Подожди... - Надежда бросилась за ней.

Цветы зашипели, ощетинившись острыми шипами. Спокойный уютный мирок, стал на глазах превращаться в кошмар.

Она бежала по дорожке, цепляясь одеждой за острые шипы.

(Еще немного, и ты окончательно завязнешь, запутаешься в стальных иглах дьявольских роз)

Оставила позади фонтан, окончательно заплутав на бесконечных дорожках, переплетающихся в один сказочный лабиринт. Нечего было, и думать идти напролом, цветы казалось, только и ждали того, чтобы вонзить свои ненасытные жала в ее слабую плоть.

Девочки и след простыл. Надежда некоторое время бродила по дорожкам сада, пытаясь отыскать ребенка. Пьяный весенний день на глазах подходил к концу. Солнце убралось за верхушки деревьев, и из леса потянуло вечерней сыростью.

(Если ты не собираешься торчать здесь после захода солнца, самое время убираться отсюда.)

Даже цветы, предчувствуя наступление ночи, втянули шипы, разноцветные лепестки собрались в бутоны, утих ворчливый шепот.

В этом мире время бежало, словно пьяный бегун - то, замедляясь, то, улетая вперед со скоростью ветра. Совсем еще недавно царил жаркий весенний день, теперь же вечер надвигался со стороны леса, накрывая верхушки деревьев волшебным сумраком.

(Скоро существо, живущее в доме, который совсем не дом, выйдет на охоту, и тогда, детка, берегись...)

Нужно было вырываться из этого сна, который опутал ее, стянул по рукам и ногам невнятным ожиданием чего-то страшного. Надежда направилась к дому, чтобы хоть как-то вынырнуть в реальность, в которой нет зловещих цветов и сумасшедших рыб, плюющихся кровью.

Проходя мимо фонтана, Надя с опаской посмотрела на Жданов-Рыбу. Статуя стояла неподвижно, как ни в чем не бывало. Водяные струи уже не били из пасти рыбины. Обойдя фонтан, Надежда сделала первый шаг, навстречу дому. Сзади что-то тихонько фыркнуло. Надя оглянулась. Рыба смотрела на нее одним глазом, словно собиралась подмигнуть.

(Приходи ко мне, крошка, мы славно порезвимся в этом чудном фонтане...)

- Ну, уж нет, мерзкая рыба - Надежда покачала головой. Хоть это и был сон, она не собиралась собственноручно превращать его во что-либо другое. Пусть пока все идет так, как должно идти.

Вот только есть один пустяковый вопрос, детка - а кто тебе сказал, что это сон? Быть может, желания проснуться в теплой постели и выкинуть из головы весь этот бред, останутся неисполненными мечтами, и реальность, что на много страшнее самого страшного кошмара, примет тебя в свои объятия?

Нет, это не могло быть явью. Невозможно путешествовать по мирам, созданным чьим-то больным воображением. Только во сне оживают все детские страхи. Только во сне можно гулять по дорожкам, и цветы, что в изобилии растут вокруг, будут шептать о том, что ты их королева, и одновременно тянуться к тебе, выпуская острые шипы.

Только во сне бронзовая рыба будет угрожающе шевелить плавниками, словно примериваясь, как бы половчей спрыгнуть с постамента, и сожрать наивную дурочку, в голове которой перемешались осколки кошмара и обрывки реальности.

Надежда подошла к двери. Если в ее мире это была обычная дверь, то здесь она оказалась огромной, дубовой с латунным кольцом, торчащим из оскаленной пасти неведомого зверя.

Толкнув дверь, так, что кольцо ударилось с тихим укоризненным звоном о деревянную поверхность, Надежда вошла в дом. Все так же светилась прямоугольная крышка погреба. Из щелей тянуло отвратительным смрадом. Надежда осторожно, на цыпочках прошла мимо, стараясь не шуметь, чтобы тот, кто сидел там, в подполье, не услышал ее робких шагов.

(Шаг, еще шаг, еще два, еще немного и можно будет подняться по ступенькам к зеркалу. Оно наверняка поможет вернуться назад...)

Что-то с силой ударилось о крышку, так что дрогнул пол.

Удар! Еще один!

(Хей, детка, погоди немного, я сейчас выберусь отсюда и задам тебе хорошую трепку!)

Надежда застыла как вкопанная! Крышка дрогнула, и раздался отвратительный скрип гвоздей, выдираемых из досок пола. Существо, что жило там, в подполье, выбиралось наружу...

Можно конечно было стоять столбом, поджидая, когда хозяин подполья явит свое лицо, и протянет костлявые лапы, чтобы заключить в смертельные объятия, но даже во сне, Надежда не считала себя полной дурой, и поэтому решила не ждать, пока существо обратит, наконец, на нее свое внимание, и уделит немного времени.

(После того, как выберется наружу, конечно...)

Она побежала вглубь дома. Лестница в четыре ступени, в этом мире оказалось огромной бесконечной дорогой, уходящей куда-то вверх, под потолок. Она перепрыгивала через ступени, стараясь оказаться как можно дальше от хозяина погреба. Пронеслась мимо зеркала. Пробежала по коридору, который словно растянулся вдаль. И вбежала в библиотеку.

Сергей сидел в библиотеке, и что-то увлеченно черкал допотопной ручкой, время, от времени макая ее в чернильницу. Надя потянула ноздрями воздух - пахло чернилами, пылью старых страниц и газом. Обогреватель захлебывался, гудел так, словно пытался взлететь. Несмотря ни на что, здесь в библиотеке было на удивление тепло и уютно.

Муж даже не оглянулся, чтобы посмотреть, кто вошел в комнату. Было видно, что он чем-то увлечен. Увлечен до такой степени, что готов был не обращать внимания на глупости, творящиеся у него за спиной.

Там, далеко позади, догоняло существо, выбравшееся, наконец, из заточения, сорвавшее крышку, и преодолевавшее теперь ступени лестницы, натужно пыхтя, ругаясь под нос, потирая от нетерпения руки.

(Ох, и повеселимся же мы теперь, детка!)

- Сережа...

Сергей не ответил. Он продолжал заниматься своим делом, не обращая на нее внимания.

- Сереженька... - с таким же успехом можно было разговаривать с рыбой в фонтане.

Существо приближалось. Уже отчетливо были слышны его шаги и шумное дыхание. Острые когти существа царапали пол. Еще немного, и оно заглянет в библиотеку, чтобы навестить старых друзей.

(Ну давай же, Сережка, оглянись, наконец!)

Шаги существа смолкли. Надежда прислушалась. Теперь только гудение обогревателя, да увлеченное сопение мужа, нарушали священную тишину дома.

Она подошла поближе. Словно почувствовав ее присутствие, Сергей отложил перо и повернулся к ней.

Надежда вздрогнула, чувствуя, что еще немного и к гудению газа прибавится ее истошный крик!

Сидевшее за столом существо не было ее мужем. Оно кривлялось и подмигивало, тянуло свои отвратительные лапы к ней. Оно обмануло ее.

(Выбирайся детка, если тебе дорога маленькая искорка, что зажглась в тебе, ради всего святого, что есть на земле и на небесах - выбирайся из этого кошмара!!!)

Надежда открыла глаза.

Она лежала в постели, слыша сопение Сергея. Он повернулся спиной, уткнулся носом в подушку, и пребывал в счастливом неведении спящего человека. Осторожно, чтобы не разбудить, Надежда выбралась из-под одеяла.

Первый день апреля встретил тающим снегом за окном, и звуком капели. Солнечные лучи робко пробивались сквозь щели ставен, рисуя на стенах причудливые узоры.

Надежда спустилась вниз. Вошла в ванную, улыбаясь счастливой улыбкой человека, которому приснился дурной сон, и теперь, когда все закончилось, и реальность оказалась далека от призрачных кошмаров, можно опять вернуться в обыденную суету, отбросив, прочь все ночные терзания.

Зима уходила вместе с ночными кошмарами. Надежда смотрела в зеркало над умывальником, слушая, как весна стучится звонкими каплями в окно.

Наверху дрых муженек, а внизу, в ванной, умудренная жизнью, отягощенная дурными снами и нежданной беременностью тетка удрученно встала на напольные весы. Стрелка весов отшагала положенный путь, остановившись чуть дальше, чем вчера.

(Давай детка, продолжай в том же духе, и скоро двухспальная кровать окажется маловатой для твоего рыхлого тела.)

Что-то вдруг шевельнулось внутри, и стальные клещи впились в горло. Надежда закашлялась.

В последний момент она успела добежать до унитаза, судорожно подняла крышку, и захлебнулась жестокими приступами внезапно накатившей рвоты.


6. Ключ


Завтрак получился несъедобным. Вермишель в кастрюле слиплась в один комок. Надежда ковырнула вилкой студенистую массу и запоздало подумала, что нужно было сливать воду минут на десять раньше. Мясо подгорело, но и без того хватало забот - в мойке дожидалась гора грязной посуды, полы в кухне напрасно надеялись, что их протрут влажной тряпкой, а наверху, в библиотеке голодный муж листает подшивки, что-то, недовольно бурча под нос.

Надя села за стол. Обхватила голову руками. В который раз она сидела так, чуть раскачиваясь, размышляя о нелегких буднях совместной жизни. Все шло не так. Зима бушевала не только за окном - она протянула свои руки в сердца, покрывая инеем, заставляя, все дальше отстраняться друг от друга. Особенно это стало проявляться в последние месяцы.

(С того самого дня, детка, как ты переступила порог этого дома, не так ли?)

Да, все так, хотя, может быть, начало этой стуже было положено раньше? Еще когда они стояли на разбитых ступеньках городского загса, и уже тогда в глазах Сергея можно было увидеть, ту лютую тоску. Тоску, которую она старалась не замечать, всем сердцем надеясь, что ей показалось, что на самом деле все будет просто прекрасно, и два любящих сердца будут биться в унисон.

Пока что, окунувшись с головой в прелести домашнего быта, она могла констатировать один факт - хорошей хозяйки с нее не вышло. Надежда решительно встала. Содержимое большой алюминиевой кастрюли отправилось в мусорное ведро, туда же полетели куски подгоревшей свинины - неудавшиеся отбивные. Тем лучше - Сергей не любил особо ни первое, ни второе. Вернее мясо пришлось бы ему по вкусу (будь она немного лучшей поварихой), но не вкупе с вермишелью, как не крути. Вообще в последнее время, что-то творилось с ее головой. Надежда точно помнила, как собиралась приготовить картофельное пюре. Она набрала картошки, из большого грубо сколоченного ящика, стоящего в тамбуре за шторами, (Сергей самолично наполнил его клубнями еще осенью), и благополучно забыла про нее, спохватившись тогда, когда мясо уже было практически готово. Потом она впопыхах варила вермишель, совершенно упустив тот факт, что мясо, предоставленное самому себе, покрылось коричневым загаром, так что о завтраке можно было позабыть.

Надежда дернула ручку холодильника. Яйца, сало, пудинг в эмалированной миске - есть, где разгуляться фантазии. Надежда поставила вариться яйца, нарезала длинными тонкими ломтями сало. Нужно будет глянуть, что есть в погребе.

Надежда развела руками шторы (все никак не доходили руки, выбить из них вековую пыль) и мышкой нырнула в темный проход. На небольшой площадке было сыро и пахло чем-то заплесневевшим. Надя на ощупь (Сергей так и не удосужился провести свет в тамбур) открыла дверь погреба и шагнула вовнутрь. С трудом нашла выключатель - под потолком зажглась в надбитом патроне обвешенная паутиной лампа, свисающая на растрескавшемся от времени, перекрученном проводе.

Погреб как погреб. Банки с солениями, стоящие рядами на полках вдоль стен. Куча какого-то мусора в ближайшем углу - взгляд выхватил донельзя грязный валенок, что высовывался из кучи, словно ему захотелось на миг глотнуть свежего воздуха, чуть дальше стоял вверх дном небольшой деревянный ящик, на котором Сергей аккуратно сложил горку из консервов. Дальний угол скрывался во тьме. Свет лампочки почти не доставал туда. Надежда ступила по холодному земляному полу, всматриваясь в темноту. Черт - ничего не видно. Осторожно нащупывая пол ногами в домашних тапочках, она двинулась вперед.

Подвал закончился деревянной стеной, вдоль которой также как и везде примостились полки, забитые до отказа разным хламом, подобным тому, что валялся у входа.

Нужно будет заставить Сергея, навести здесь порядок - про себя решила Надежда, и повернулась, чтобы выйти. Тихий шорох, неожиданно раздался сзади, заставив вздрогнуть. Сердце подпрыгнуло и только чудом осталось в груди.

Шорох повторился. На этот раз он оказался намного громче, словно что-то там, за фанерной перегородкой только и ждало своего часа, чтобы выпрыгнуть и вонзить острые зубы в нежную девичью шейку...

Надежда застыла.

- Ну же, давай повернись, посмотри что там - прошептала она, и осталась неподвижной.

Шорох стал намного громче. Было в нем что-то такое... вызывающее. Словно тот, кто шуршал там, за стеной, вдоволь насладился ее испугом, и теперь ему показалось недостаточным то, что молодая толстушка стояла как вкопанная, не в силах повернуться.

Хей, детка, так и будешь стоять, словно глиняный истукан? Если ты не в силах повернуться, то, как же ты надеешься выбраться отсюда? Или ты решила остаться здесь до тех пор, пока проголодавшийся муж не начнет разыскивать свою ненормальную женушку и не заглянет невзначай в старый погреб, где его любимая застыла мешком дерьма, пугаясь ударов собственного сердца, то ли услышав, то ли придумав будто услышала странный шорох, источником которого может быть что угодно - возможно скрипнула полка под тяжестью барахла, в беспорядке наваленного неизвестно кем, а может быть мыши затеяли возню, мотаясь между стеклянными банками, которые неплохо было бы оттереть от пыли.

Крошка, все, что нужно тебе сейчас, поднять ногу, и сделать шаг. Нет, если ты, конечно, действительно решила остаться здесь, то ничего этого делать не нужно. Но тогда (не хотелось бы тебя пугать, Наденька), тебе придется встретиться лицом к лицу с тем, кто шуршит за стеной, заставляя стоять столбом в грязном холодном погребе.

(Ну как толстушка, готова ли ты глянуть в лицо хозяину этого погребка?)

Надежда всхлипнула. Ей не нужно было ничего такого. На кухне варились яйца, и если она не хотела, чтобы они составили компанию вермишели, то следовало вернуться на кухню и снять их с печки.

Ну же, такой пустяк - сделать первый шаг. Поднять ногу, переместиться немного вперед, опустить ногу. Нехитрая наука. Вот только... нога отказывалась подниматься.

Наступила тишина.

(Хей-хо детка. Сейчас, погоди минутку...)

Да что же это такое? Словно неведомое существо поселилось там, за стеной и только поджидает своего часа, чтобы...

(Выскочить, выпрыгнуть...)

вонзить клыки в ее тело.

Это существо! - внезапно поняла Надежда. То самое существо, что гналось за ней во снах. Это оно разбрасывало кресла в зале ожидания, оно вставало рядом с ней, держа в руках свадебный букет, в котором так удобно примостился отрезок ржавой водопроводной трубы. И сейчас оно притаилось там, в темноте, слушая, как бешено стучит ее сердце.

- Хей, детка - напевает существо - я высосу твой мозг через трубочку, и буду смотреть, как тускнеют глаза, из которых по капле уходит жизнь, а потом выпью их.

(Хей-хо, Надежда - иногда реальность намного страшнее самого страшного кошмара)

- Беги детка, беги - поет существо. - Пока тебе есть, чем бежать. Я буду грызть твои коленные чашечки, и выложу из костей твое имя.

(Косточки сложатся в причудливый узор, в котором будет все - и боль и страх...)

Давай Надежда, шевели своими толстыми бедрами. Не теряй драгоценного времени.

- Мне показалось - упрямо прошептала Надежда. - Это просто... мыши.

Точно так, детка - маленькие отвратительные серые существа, что носятся как угорелые, задевая хвостиками банки, оставляя тоненькие следы на пыльной поверхности.

Сразу после этого ей стало намного легче. Ответ лежал на поверхности, и она схватилась за него, как утопающий за соломинку. Надя засмеялась. Тьфу ты черт - испугалась как дурочка, а это всего лишь гребаные мыши. Насколько становится легче, когда придумаешь рациональное объяснение всему непонятному, потустороннему, от которого веет неприкрытым ничем ужасом. Маленькие мышки - мать их так. Пускай шуршат себе, лишь бы не было повода сомневаться в собственном рассудке.

Твое воображение немного разыгралось - только и всего. Нет никого за этой стеной. Если подумать хорошенько, то можно сообразить что эта дальняя стена погреба как раз граничит с другим погребом, тем самым, попасть в который можно из прихожей, стоит только открыть прямоугольную крышку, которую давным-давно прибили на совесть, чтобы никаким толстухам было неповадно совать свой нос, куда не следует. И мышиное гнездо, где-нибудь там, в темном пространстве ТОГО погреба - обычное дело. Маленькие твари так любят прятаться в темноте, и тонкий отвратительный писк слепых мышат тому подтверждение.

Надежда облегченно вздохнула. Конечно, она не слышала ничего такого, но при необходимости можно было представить себе, как у самой стены, в сыром углу, мыши натаскали обрывки газет, кусочки войлока из того самого валенка, что вольготно расположился в середине кучи у входа, и прочий мусор, чтобы соорудить гнездо и наполнить ее детенышами. Этими маленькими омерзительными мышками, которые вырастут и станут большими, сытыми мышами.

Теперь дело оставалось за малым - попытаться выбраться из этого чертового подвала, ничего не задев, и не разбив. Сущие пустяки.

Надежда вздохнула еще раз. И поймала себя на мысли, что готова стоять здесь целую вечность, лишь бы только не пришлось потом убедиться, что ноги окончательно отказались повиноваться ей.

- Ты неуклюжая дрянь - прокаркал в голове голос матери.

Когда-то в детстве, Надежда хорошо запомнила этот случай, мать сварила огромную кастрюлю компота. Кастрюля стояла в холодильнике, на нижней полке. Однажды прекрасным утром, маленькая Надя (ей было лет восемь) решила выпить стакан компота. Мама возилась на кухне, и Надя решила не отвлекать ее. Она подошла к холодильнику, и открыла дверцу. Кастрюля была наполнена до краев. Надя осторожно взяла кастрюлю и вытащила ее из холодильника. Закрывая ногой дверцу холодильника, она слегка покачнулась. Этого было достаточно, чтобы холодный компот выплеснулся из-под крышки кастрюли, прямо ей на ноги. От неожиданности Надя тихонько ойкнула и благополучно выронила кастрюлю, которая упала на пол, обдав компотом добрую половину коридора.

В этот миг время словно замерзло. Надя отрешенно смотрела, как бардовая лужа увеличивалась прямо на глазах.

Мать подняла голову и посмотрела на дочь. Надежда заметила, как на лице матери медленно собираются тучи. Надя стояла в самом центре огромной лужи компота и не могла даже пошевелиться, чувствуя, как промокают тапки.

Так они и стояли вдвоем. Мать, упершись кулаками в стол, и маленькая девчонка, в луже компота. Секунды растянулись до предела, чтобы лопнуть с громким оглушительным треском.

- Что ты стоишь - взорвалась мать. Надежда буквально чувствовала поток ярости, что исходил от матери.

Она сейчас лопнет - внезапно поняла Надя - просто разлетится на маленькие кусочки, начиненные яростью, словно снаряд порохом. Она разорвется от переполняющей ее злости. Испачкает обои окровавленными ошметками, оставив потеки.

- Ты... - Мария Сергеевна шевелила губами, не в силах что-то произнести - ты... маленькая неуклюжая дрянь.

Надежда вздрогнула. Мама не разлетелась на куски, и она по-прежнему стояла у холодильника.

- Что ты стоишь - заорала Мария Сергеевна - что ты стоишь!? Шевелись давай. Или ты вообразила, что я буду убирать вместо тебя?

Потом Надежда долго вытирала пол тряпкой. Десять литров компота разлились по коридору, намереваясь впитаться в пол, заполнить собой каждую щель.

Но главное было не в этом. Главным было то, что как тогда, так и сейчас, Надежда стояла как вкопанная, и некому было подстегнуть ее, чтобы она, наконец, могла тронуться с места.

- Ты неуклюжая тварь - прошамкал голос. - Может быть этого будет достаточно для того, чтобы ты убралась отсюда ко всем чертям?

- Возможно - пробормотала Надежда и сделала первый шаг. На этот раз получилось лучше некуда. Стоило только сдвинуться с места и обручи, стягивающие тело исчезли. Голова прояснилась, и запах сырости вновь ворвался в ноздри. Надежда ощутила странную легкость, словно кто-то невидимый дал ей шанс, взвесив и оценив неведомые ей достоинства, и очевидно решил, что простушка в домашнем халате еще сгодится на что-нибудь.

Ей даже хватило силы оглянуться. Полки оставались полками, и стеклянные банки на них все так же пылились в темноте.

Надежда присмотрелась. Толстый слой пыли лежал неподвижно на растрескавшихся деревянных досках. Значит этот кто-то (любитель пошуметь) находился за деревянной стеной погреба.

Это точно мыши. Можешь биться об заклад, что это именно они. И словно прочитав ее мысли, за перегородкой что-то скрипнуло.

Надежда попятилась, ощупывая пол прохудившимися тапками. Не хватало еще оступиться и с грохотом полететь вниз. То-то шуму будет.

Наступила тишина.

(Возвращайся назад дуреха. Шоу закончилось, можешь выбросить неиспользованный билет.)

Надежда осторожно повернулась. Несколько шагов и она выберется из этого чертового погреба.

Когда Надежда проходила мимо кучи мусора у входа, она краем глаза заметила, как что-то блеснуло. Не иначе золотая монетка в куче дерьма - невесело подумала Надя. Ей не очень-то хотелось задерживаться хоть на секунду, но она решила остановиться, чтобы глянуть, что может блестеть в этом пыльном царстве. Ей стало любопытно.

(Просто решила засунуть свой длинный любопытный носик.)

- Пусть так - подумала Надежда вслух.

Она заслужила небольшую компенсацию за минуты, проведенные в дальнем углу погреба.

Большой латунный ключ торчал из середины кучи. Надежда осторожно подцепила его. Ничего особенного - ключ как ключ. Единственное, что немного смущало - его размеры. Ключ оказался толщиной с ее мизинец. На головке ключа были вырезаны какие-то цифры и буквы.

- Интересно, какой же замок открывает это чудовище? - Пробормотала Надя.

Судя по величине ключа, замок должен был быть просто огромным. Ничего подобного она не видела. Наверно самого замка уже давно и след простыл, решила Надежда и задумчиво посмотрела на ключ.

Выбросить его и все дела. Назад в кучу мусора, где ему самое место.

С другой стороны, было в этом ключе что-то такое... притягательное. Он удобно разместился в руке, лаская ее своей тяжестью.

Надежда машинально засунула находку в карман халата, и отправилась восвояси. Она вышла из погреба как раз за секунду до того, как в кухню вернулся ее муж.


7. Разговор на кухне


Сергей сумрачно смотрел, как Надежда жует бутерброд. В последнее время это стало для нее любимым занятием. Каждый раз, когда любимая женушка попадалась ему на глаза, ее рот был постоянно чем-то занят. Неудивительно, что некогда аппетитные бедра медленно, но неуклонно превращались в огромные окорока.

(А потом она просто превратится в гору колышущейся плоти, подумать только - иногда тебе нужно будет изображать страсть, пытаясь пристроиться между ее ляжек, вот потеха!)

А эта дурацкая привычка прятать, где только можно обертки от конфет! Сергею приходилось вылавливать цветные фантики в самых неожиданных местах. Казалось, в доме нет ни одной щели, куда благоверная не постаралась бы впихнуть очередную обертку.

Незадолго до этого он спустился в кухню, чтобы поинтересоваться ходом приготовления завтрака. Не то чтобы он испытывал зверский голод, но последние полчаса Сергей ворошил прошлое, переворачивая страницы журналов, и вслушивался, как озабоченно тарахтит посудой Надежда, явно пытаясь удивить мужа каким-нибудь кулинарным чудом. Чуда не произошло. Прождав безрезультатно еще минут пятнадцать, Сергей понял, что опять придется довольствоваться пригоревшей яичницей. Когда ему надоело вслушиваться в тишину на кухне, он решил проведать непутевую супругу.

Он застал ее выходящей из темного проема, ведущего в погреб и омшаник. Надежда старательно прятала взгляд, и сразу мышкой юркнула к холодильнику, принялась копаться в нем, с преувеличенным вниманием.

(Не кажется ли тебе парень, что у любимой завелся маленький секретик? Секрет, секретик, секретишко...)

Надежда вытащила из холодильника остатки сыра, кусок замерзшего масла на белом фарфоровом блюдце, колбасу, и что-то там еще. Сергей, подняв брови, наблюдал, как Надежда сооружает некое подобие бутербродов. Все было просто великолепно. И вот теперь она жевала огромный бутерброд, как-то подозрительно отводя в сторону взгляд.

- Что? - первым не выдержал Сергей.

Надежда отставила стакан молока.

- Ничего... - пробормотала она.

- Уверена? - Сергей не сводил с нее глаз. Что-то было не так. Словно... словно она пыталась скрыть от него что-то важное.

Надежда кивнула. Она машинально смела крошки со стола, и уставилась тяжелым взглядом на Сергея. Вообще-то ей было о чем потолковать с любимым муженьком. Все что происходило в этом доме, смахивала на начало кошмара, когда все декорации подготовлены, действующие персонажи замерли в ожидании действа. Короткий взмах руки режиссера и...

(Хей, крошка, тебе на самом деле интересно, что будет дальше?)

Все эти сны, тревожные ожидания чего-то страшного, - оно грядет волной неописуемого ужаса, сплетая сон и явь в одну кошмарную нить, и нет способа предугадать, что будет потом. Останется ли все как есть, или рухнет прямиком в бездну. Сны похожие на явь. Реальность, что размазана странными, причудливыми картинами. Веселое безумие, стекающее густой липкой кровью в этих проклятых снах...

Хорошенько потолковать обо всем этом. Чтобы не осталось ничего недосказанного. Вот только... в таком случае придется выложить всю правду. Правду, что проявилась двумя параллельными черточками на полоске бумаги.

Только так, и не иначе. Выбросить карты на стол, показать все козыри. По-другому она не могла.

(Ты же собираешься быть честной, со своим любимым мужем?)

Жаловаться на все происходящее, забыв про секреты - это было бы неправильным.

Маски долой!

(Ну же, расскажи ему обо всем! Или ты боишься, дуреха?)

Сергей смотрел на нее, и его взгляд обжигал. На мгновение Надежде показалось, что это то самое безумие, что царило в ее снах, окрашивая их в кровавый цвет, вспыхнуло в глазах мужа.

- Этот дом... - начала она. - Я не знаю, это все так неправильно...

- Неправильно, что? - Сергей цедил слова, словно ненароком опасался, что скажет что-то лишнее. То, чего она не должна слышать. Пока...

Надежда прикусила губу. Слова, обернутые в блестящую обертку полуправды - будь осторожна, толстушка!

- Мне страшно - прошептала она. Сергей вздохнул - главное не волноваться. - Наверно нам нужно поговорить обо всем, что происходит...

Каждый раз, когда Сергей слышал эти слова, ему хотелось только одного - запихнуть их обратно в глотку, откуда они имели неосторожность вырваться.

- Что происходит, что? - Если она решила завести его, то это ей удалось сполна. Сергей заставил себя разжать кулаки.

(Держи себя в руках, малыш. Не дай этой стерве достать тебя...)

Надежда почувствовала, как слезинка покатилась по щеке, прокладывая первую дорожку. Только не плакать. Он не должен видеть слез.

- Я не знаю... - слова давались с трудом. Что она могла рассказать мужу? О том, что чувствовала себя чужой в этом маленьком мире, ограниченном стенами проклятого дома?

(Убирайся прочь, жирная, похотливая сука...)

Иногда тяжело подобрать нужные слова. Словно опускаются тяжелые шторы, не давая заглянуть в глубь самого себя. И тогда все, что остается - с трудом собирать слова, выстраивая длинные неуклюжие предложения, приходя в отчаяние оттого, что нет возможности сказать все, что хочется сказать. Третий глаз покрывается грязью, искажает реальность, не давая увидеть ее, передать все мысли и ощущения.

Что может быть легче? Подойти поближе, и прокричать прямо в ухо, так, чтобы любимый муженек не пропустил ни одного слова.

Это дом! Гребаный дом, в котором все против нее. Эти мрачные стены, холодные неуютные комнаты. Сны, в которых слишком мало от сна, и много больше яви, голоса в голове, что терзают душу, да много чего еще...

Вот только сделать это нелегко. Совсем трудно. Труднее даже, чем оторвать ногу от земли, стоя столбом в затхлом погребе, тупо рассматривая, как пылятся на полках трехлитровые банки, вдыхая сырой воздух, ощущая присутствие чего-то постороннего, нездешнего.

Сергей смотрел, как Надежда смешно морщит нос.

(Ты только представь, как в этой маленькой головке рождается некоторое подобие мысли...)

Он облизал губы. Ему вдруг захотелось напиться. Вдрызг, как раньше, чтобы возвращаться домой, нащупывая дорогу, спотыкаясь в розовом тумане, что становился вдруг осязаемым, наполнял душу смыслом. И все проблемы съеживались до размеров горошины, становились несущественными.

Сергей мотнул головой. Колокольчики звякнули, и наступила тишина.

Он молчал, рассматривая столешницу. Молчала Надя, вытирая слезы, и только пламя гудело в латунных форсунках, словно рой пчел.

Что-то было не так в этом разговоре. Это было похоже на игру в слова. Когда окончание каждого слова служило началом следующего. Вот только, похоже, один из них мухлевал, пытаясь увести цепочку слов не туда, куда следует...

(Что-то не так. Посмотри на нее, малыш - толстушка себе на уме. Парень, это же ясно как божий день.)

- Маленькие секреты - пробормотал он.

- Что? - спросила Надежда. - Что ты сказал?

- Нет... ничего - спохватился Сергей.

Все хорошо. Все просто отлично.

(Хей-хо, крошка - все в порядке)

И если кто-то сует свой маленький носик не в свои дела, то у него очень скоро могут появиться очень серьезные проблемы. Тем более, если у этого кого-то есть нехорошие секретики. Маленькие гребаные скелетики в шкафу...

- Ладно, я наверх. - Сергей отставил недопитый стакан молока, и вышел из кухни, всем своим видом демонстрируя серьезность намерений человека, у которого слишком мало времени, чтобы тратить его на всякую ерунду, вроде словесных перепалок с вконец зарвавшейся супругой.

Надя осталась сидеть за столом. Она рассматривала хлебные крошки, которые сложились в причудливый рисунок на поверхности стола. Все будет хорошо, подруга, главное держать себя в руках.

(И не совать свой любопытный нос, в проход, отгороженный пыльными шторами...)

И да прибудет в тебе уверенность в завтрашнем дне. Вот так вот, крошка...


8. Апрель


Весна ворвалась в их размеренную жизнь. Забросала грязью, что осталась от стаявшего снега, растопила душу, ожиданием теплых деньков.

Солнце жарило так, что от остывшей земли поднимался легкий дымок. Сергей, глупо улыбаясь, выключил осточертевший своим гудением обогреватель. Потрескивали обои на остывающей стене, и Надежда в который раз, с тоской представила себе грядущие хлопоты по приведению комнаты в божеский вид.

Сергей вышел на крыльцо, счастливо потягиваясь, подставив лицо скупым лучам солнца. Зима ушла, забрав с собой тоскливое оцепенение, ожидание чего-то дурного. Весна - его время. Еще немного, и все будет в порядке. Нужно немного... подождать, и тогда все проблемы уйдут, осядут пеной в пивном бокале, растворятся, сгинут ко всем чертям.

Теперь, когда чертово снежное покрывало растаяло, и весна обнажила землю, можно будет пройтись хозяйским взглядом по двору, прикинуть что к чему, и начать, наконец, наводить порядок.

"Москвич" тоскливо стоял во дворе, всю зиму покрытый одеялом из снега. Теперь же он искрился на солнце, словно предлагая хозяину прокатиться, благо погода позволяла немного отвлечься от казавшегося бесконечным, зимнего сплина.

Сергей деловито попинал ногой шины автомобиля, после чего пожал плечами и оставил колымагу в покое. В конце концов, это не его забота, следить за тещиным подарком. Пускай Надежда сама возится с машиной.

От калитки и до самого дома, стаявший снег оставил одно сплошное болото. Грязи было столько, что впору было надевать резиновые сапоги. Вообще весна свалилась, как снег на голову - Сергей улыбнулся удачному каламбуру. Ничего - еще пара таких деньков, и от зимы останутся только воспоминания.

Природа ожила, заиграла невесть откуда взявшимися цветами. Словно на блеклый, выцветший холст, вылили ведро краски, и размазали затем небрежными движениями кисти. Зачирикали воробьи, до сей поры, ютившиеся под крышей, зимуя молчаливыми клубочками пуха.

Сергей пошел по тропинке вдоль дома. Местами штукатурка отвалилась, явив красный облупившийся кирпич. Оконные рамы облезли, краска свисала лохмотьями, теперь придется долго скоблить ее щеткой, чтобы можно было покрасить окна. Забор местами покосился, безупречная ранее прямая, превратилась в причудливую кривую - старые доски провисали в разные стороны.

С соседями явно не повезло - в таких же старых домах доживали свой век полубезумные старухи, что маячили иногда скорбными тенями, пристально всматриваясь, что же там происходит за прогнившими калитками. Двор, что соседствовал со стороны огорода, вообще находился в полном запустении. Там никто не жил, и останки небольшого домика с трудом выглядывали из-за зарослей бурьяна и кустов клена.

Сергей нахмурился - с забором придется возиться самому. Ну да ладно - в сарае найдутся доски, были бы руки.

Хуже обстояли дела с огородом. Кругом, насколько хватало глаз, царил ужас запустения. Некогда цветущий сад, превратился в частокол из сухих веток и торчащих стволов, малинник зарос сорной травой, а к маленькой голубятне, стоящей за домом, было просто не подступиться из-за репейника, что в изобилии расплодился вокруг.

Сергей вернулся в дом. Проходя мимо прямоугольной крышки погреба, он на секунду сбавил шаг. Нужно будет как-нибудь заглянуть туда, вдруг там найдется что-то, что может оказаться полезным новому хозяину дома.

Крышка притягивала взгляд. На секунду Сергею показалось, что из щелей дохнуло чем-то затхлым. Словно, кто-то огромный, смотрел на него из под пола, вглядываясь в тонкие щели, сдерживая дыхание, чтобы не спугнуть.

Сергей криво улыбнулся и вошел в дом.

Надежда с самого утра затеяла мыть окна. Солнце искрилось в свежевымытых стеклах, наполняя дом весенней чистотой. Дом словно оживал после зимней спячки, и Сергею казалось, что он оживает вместе с ним.

Проклятая зима ушла, оставив после себя воспоминания о холодах и трещины на обоях в зале. Сергей колупнул пальцем штукатурку. Та крошилась под ногтем, - нужно будет полностью менять отопление, иначе каждую весну придется затевать ремонт.

Нагревшись на солнце, Сергей казалось, зарядился энергией, которая теперь переполняла его. Хотелось немедленно взять в руки лопату или другой инструмент, и работать, работать, работать...

Да, кстати, нужно будет посмотреть, что там с крышей, пока не зарядили дожди, и первый весенний дождик не принес с собой сюрприза в виде сырых пятен на потолке.

Сергей мысленно пообещал себе, привести крышу в порядок, как только станет немного теплее. А пока что можно немного поработать на улице, предварительно перекусив чего-нибудь.

Спустившись вниз, на кухню, он дернул ручку холодильника. Сообразив нехитрую закуску, он налил себе молока, и, держа стакан в одной руке, и бутерброд в другой, направился наверх, чтобы разыскать любимую женушку...

Надежда закончила мыть окна, и оттерла пот с лица. По правде, говоря, ей уже осточертел этот дом. Насколько меньше было забот в их прежнем, пусть маленьком, но зато таком уютном домике. Возвращаясь в мыслях к тому времени, Надежда все чаще убеждала себя, что именно тогда они были счастливы. Пускай Сергей иногда, возвращаясь с работы, заглядывал с друзьями в какое-нибудь заведение, и много позже, нащупывал выключатель, пьяно покачиваясь, пытаясь сориентироваться в тесном коридоре, пускай мать доставала своим присутствием, не забывая навестить любимую дочурку, чтобы лишний раз ткнуть носом, указать на ошибки, упрекнуть в несуществующих мелочах, все так, - но тогда не было такой опустошенности, и стены не давили так, что каждый вдох казался чем-то вроде нудной мучительной обязанности. Этот дом высасывал сил, словно вампир. И вспоминая первый приезд сюда, холодным осенним вечером, когда продрогшие они завалились в прихожую, Надежда приходила к выводу, что дом тогда показался ей тоскливым и обветшавшим. Словно все время, что он простоял без хозяев, он понемногу рассыпался от старости, и теперь, когда в его сырых стенах вновь зазвучали голоса, он воспрял духом, и снова стал самим собой, прежним.

А еще ей было не по себе от того секрета, что был у нее. Каждый раз, когда Сергей смотрел на нее, ей хотелось спрятаться, забиться в какую-нибудь щель, только бы не пришлось однажды сообщить ему эту чудесную новость. Иногда, оставаясь, сама с собой, она раз за разом проигрывала в голове эту сцену. Каждый раз получалось отвратительно.

- Сережа, мне нужно тебе что-то сказать...

- Да, дорогая - спокойно отвечает Сергей, не подозревая о том, что сейчас сообщит ему любимая женушка.

- У меня... у нас, я хочу сказать, что скоро...

Он еще не понимает, о чем она хочет потолковать с ним, но первые морщинки на лбу, свидетельствуют о том, что этот разговор обещает быть долгим, очень долгим.

- Сереженька, я...

(Беременна, вот что ты хочешь вдолбить в его глупую голову. Вот только язык не поворачивается, потому, что ты сама знаешь, или, по крайней мере, догадываешься о том, что произойдет потом)

Сначала он будет смотреть тусклым взглядом, и она с тревогой будет следить за каждым его жестом, потом на лице появится столь ненавистное ей упертое выражение, а потом...

О, что будет потом, трудно даже и представить. Лучше даже и не думать о том, что произойдет, когда до него дойдет, наконец, что в семье Ждановых ожидается пополнение.

Надежда нахмурилась - по ее подсчетам шел третий месяц беременности, и очень скоро трудно будет, что-либо изменить.

(Будь, что будет детка, поживем - увидим...)

- Кстати, неплохо было бы заглянуть в женскую консультацию, чтобы окончательно почувствовать себя... будущей мамашей - прокаркал голос в голове. Надежда вздрогнула. На мгновение ей показалось, что кто-то забрался в ее мысли, подчинив волю, и издевается теперь над ней, глумясь над самым сокровенным, что было у нее.

Зима ушла, и вместе с ней ушло тревожное ожидание чего-то плохого. Хотя кто знает, что там впереди...

Надежда взяла тазик с грязной водой и понесла его вниз. Спускаясь по лестнице, она спотыкнулась, и чуть не скатилась по неровным ступеням. Тут же представила себе, как издает глухой стук голова, соприкасаясь с полом, в самом низу лестницы, и эмалированный таз с грохотом падает рядом. Дерево лестницы с жадностью впитывает разлитую воду, и густую липкую жидкость, что капает из разбитого носа.

(Ха, детка - твоя голова вывернута под неестественным углом, и смешно выпученные глаза - лишнее подтверждение того, что ты законченная дура. Кто еще может так некрасиво навернуться с этой лестницы, которой не испугать и ребенка?)

Надежда с трудом удержала равновесие, выронив при этом тазик, который загрохотал, ударяясь о ступени, и упал прямо под ноги выходящему из кухни Сергею. От неожиданности он вздрогнул, благополучно опрокинув содержимое стакана себе на брюки, и выронил бутерброд. Надежда замерла вверху, с ужасом приставив ладони к лицу, Сергей застыл на выходе из кухни, тупо рассматривая пятно на штанах. Так они и стояли некоторое время, пока Сергей, наконец, не пришел в себя.

- Что тут происходит, черт тебя подери? - прохрипел Сергей, с неожиданной злостью. - Ты что, не в состоянии донести этот гребаный таз, так, чтобы не облить все вокруг?

Он с силой наподдал по тазу, тот отскочил в угол, ударился об стенку и закатился прямо под лестницу. Сергей сделал шаг по направлению к лестнице. Осколки стакана хрустнули под подошвами его тапок. Сергей не обратил на них ровно никакого внимания. Он весь кипел от переполнявшей его злости.

- У тебя что, грабли вместо рук? - Сергей вступил на лестницу. Надежда испуганно попятилась.

- Сереж... я...

- Сережа... я... у меня... - передразнил Сергей, и поднялся еще на одну ступеньку. - Это что такая большая проблема? Ты не в состоянии поднять таз с водой?

Надежда смотрела на мужа. Она еще не видела его таким... злым. Словно что-то вселилось в него. Он менялся прямо на глазах, и в этом новом облике Сергей кого-то ей напоминал. Что-то такое до боли знакомое в этих перекосившихся чертах лица. От угрюмой ненависти, что испускали его глаза, Наде стало страшно.

- Пожалуйста - прошептала она. - Пожалуйста, не надо...

Сергей поднялся до половины лестницы.

- Не надо что? - он выплюнул последние слова, и словно с этими словами что-то чужое вышло из него. Он вдруг как-то разом сник. Его лицо разгладилось, и он с некоторым, как показалось Надежде, недоумением оглянулся. Там, под стенкой одиноко валялся металлический таз, и в луже молока блестели осколки граненого стакана.

- Я... уберу - Надежда осторожно, стараясь не смотреть ему в глаза, прошмыгнула мимо, с трудом не задев разгневанного супруга. Она собрала осколки, и принесла половую тряпку, чтобы вытереть пол. Слезы, что капали из глаз, смешивались с лужицами на полу, но Сергей этого уже не увидел.

Он вышел на улицу, зажмурившись от наслаждения. Ничего... иногда полезно проучить эту глупую толстуху, что имеет несчастье называться его женой. Пусть приберется там, внизу, а все остальное Сергей берет на себя. В том числе и эти семейные хлопоты, что выпали на его голову, после переезда сюда, в место, где в дальних углах затаилось детство, и где он может, наконец, почувствовать себя, хоть немного счастливым.


9. На голубятне


Солнце светило в глаза, и Сергей не мог отвести взгляд от слепящего диска. Ему так не хватало тепла все то время, когда за окнами тихо падал снег, а долгими-долгими вечерами северный ветер завывал в ставнях, заставляя кутаться в опостылевшее одеяло.

И все равно, даже в этот чудный миг, что-то не давало покоя, словно темная тень маячила перед глазами на миг застлав прелесть весеннего утра. И Сергей знал об этом, прекрасно понимая, что не так, в этой безмятежной идиллии.

Любимая, мать ее так - все эти ужимки и гримаски понемногу стали утомлять. В последнее время он с трудом сдерживался, чтобы не сорваться. Зима была подобна куску резины - тянулась, пачкая руки сажей однообразных дней, чтобы лопнуть с оглушительным треском, разбрасываясь грязью и мусором. И все то время, что осталось в памяти гуденьем обогревателя и завываньем метелей, показалось вдруг припорошенным снегом, и потому смазанным и неважным.

И пускай он заряжался злостью все эти нескончаемые месяцы, рано или поздно, придется избавиться от чудовищного напряжения зимы.

У Сергея были кое-какие мысли по этому поводу, но пока что не хотелось бы заглядывать вперед. Эта весна будет прекрасной - он знал наверняка. И быть может все те намеки и недомолвки, что составили часть суровых зимних будней, найдут разрешение под палящими лучами солнца.

У него не шел с головы тот случай, когда он решил ненадолго заглянуть в вотчину Надежды - страну пыльных цветочных горшков, увядших листьев и засохших стеблей, страну вечной скорби и уныния (его супруга жила осенью, в отличие от него самого, и быть может, поэтому ее и тянуло в самую мрачную из комнат второго этажа). Он вышел из библиотеки, оставив за спиной теплый уют книжных полок и бархат посвежевших штор (уже тогда дом понемногу стал оживать, словно предчувствуя жаркую прелесть наступающей весны), и вступил в полумрак коридора.

Из-за штор выбивалась полоска света, и тот же миг, как он окинул коридор взглядом, она показалась лишней в этом мире темных стен и холодных полов. Мир сдвинулся, пусть не намного, на самую малость, даже меньше - Сергей сумел ощутить его движение. Звуки стали другими, и время изменило ход - секунды стали похожи на капли воды, срывающиеся из неплотно закрытого крана - они вытягивались вниз, чтобы сорваться на пол, издавая противный хлюпающий стон. И запахи - они навалились отовсюду. Сергей с шумом втянул воздух ноздрями.

Запахи!

Десятки, сотни...

Пахла перегретая штукатурка в зале, библиотечные шторы истончали благородный аромат, пропитавшись пылью из прочитанных кем-то книг, и даже из конца коридора, откуда-то снизу тянуло подвалом, - то ли сырой глиной, то ли просто плесенью.

От запахов хотелось сойти с ума, и бесноваться, разнося к чертям унылое великолепие убранства коридора - разбить старое зеркало, что исказило отражение, превратив в какое-то немыслимое существо из кошмара, сорвать шторы, растоптать аристократический бархат, превратив их в два куска грязной ткани, ворваться в залу, принеся с собой радость разрушения.

Но вместо этого, Сергей лишь медленно выдохнул и продолжил свой путь.

С каждым шагом, мир сдвигался все дальше, приобретая новое значение. Каждый шаг приносил новое знание об этом мире. И возможно конечная цель, могла придать законченность некоторым мыслям, что метались в голове, не находя выхода в словах, жестах, поступках.

- О-хей... - неожиданно для себя пробормотал он, удивляясь происходящему.

Это оказалось неожиданно приятным - идти вперед, наполняясь странными желаниями, которые присутствовали в нем раньше лишь в виде намека, тени, рассмотреть которую не хватало сообразительности.

Да, малыш - ответ на самом деле все время пред глазами. Просто не у всех хватает смелости обратить на него внимание. Куда проще делать вид, что все идет как надо, и мысли текут в правильном направлении, да и сама жизнь упорядочена и разделена на отдельные пункты, следуя которыми доберешься как раз туда, куда следует.

А потом он замер перед дверью, сердцем ощущая присутствие той, которая так любила осень. Там, на веранде все было пронизано проклятой порой, и Сергей заворчал, не в силах преодолеть грань между зимой и осенью. Осень отпугивала его, не давала окунуться в безмолвие падающих листьев и противных холодных дождей.

Сергей ненавидел осень, и не только за то, что за ней следовала зима, которую он также не любил. Было что-то в этой золотоволосой королеве боли - скорое предчувствие смерти, или быть может осень и была самой смертью, но мир казался совсем другим в это время года, когда медленно блекли краски ушедшего лета, и грязь, и ветер старались на пару, меняя его, делая другим, старя, расчерчивая морщинами. Дряхлый, умирающий мир - Сергей никогда не стремился попасть в него, он сам настигал каждый раз, когда августовская жара сменялась сентябрьской прохладой, и не было возможности сбежать из прошитых фальшивым золотом дней.

И только необходимость преодолеть преграду заставила довершить начатое. Он вошел в комнату, уже теряя обретенное знание, растрачивая образ, прилепленный зимой, становясь самим собой. Словно клочья сна оказались сорваны с плеч, превратившись в скрип половиц под ногами, сосредоточенное сопение и дурное настроение, что оказалось подстать этой холодной веранде.

Надежда забилась в угол, и Сергей нашел ее не сразу. Он скользнул привычным взглядом по замерзшим стеклам, зацепившись на миг за опрокинутый стул (еще стоя за дверью, он услышал стук падающего предмета, но почему-то не придал ему особого значения), и только потом заметил дрожащую супругу. Она закрывала лицо руками, и Сергей на миг ощутил холодную ярость. То чего боялась она, могло оказаться куда значимее для него самого, но он вошел сюда вовсе не для того, чтобы приводить в чувство, о нет - его вела жажда, и утолить ее оказалось не простым делом, жаль, что все изменилось, как только он ощутил мертвое величие осени, переступив через дверной проем.

И вдруг все пропало, остались только он и она в пустой комнате. Все что произошло дальше, было расписано по давно утвержденному сценарию. Они покинули веранду, стараясь, не смотреть друг на друга, ощущая взаимную неловкость.

В спальне зима окончательно взяла свое, и Сергей, повернувшись на бок, понял, что упустил что-то важное, вот только возвращаться к этому, перебирая воспоминания, было лень. Усталость брала свое, и поворочавшись для виду, он заснул сном праведника, отрешившись от всех насущных забот.

А потом было утро, и новый день.

Сейчас все было не так - зима ушла, и весна наконец-то робко заглянула в окно, постучала в окна, просочилась сквозь плотно запертые двери, наполнила двор деловитым птичьим гомоном, и на этом успокоилась.

Сергей оглянулся. Голубятня манила к себе. До нее оставалось всего ничего - пара шагов, сквозь заросли засохшего репейника. От угла дома, и до того места, где остановился Сергей, вела тропинка, которую пришлось протаптывать, продираясь сквозь сорняки. Еще немного, и вот она цель путешествия по собственному огороду.

Добравшись к голубятне, Сергей с опаской потянул на себя железную дверь. Та нехотя подалась, пару раз пронзительно скрипнув заржавевшими петлями, и Сергей шагнул в сырую, холодную темноту.

Голубятня была небольшой. Метра два на два, вполне достаточно, чтобы выпрямиться, и не чувствовать себя в тесноте. Вдоль стен были приделаны полки, на которых разместились десятки одинаковых деревянных ящичков - голубиные квартиры. Когда-то, давным-давно, голубятню наполняло довольное воркование пернатых бестий. Сережка забирался в голубятню, чтобы при скудном свете электрической лампочки, прикрученной к потолку, любоваться голубиной идиллией - нахохлившиеся голубицы потчуют неоперившихся детенышей, а те в свою очередь бестолково суетятся вокруг, пытаясь урвать причитающееся, только мешая мамаше. Напыщенные самцы посматривают карим глазом, раздуваясь толи от важности, толи от гордости за своих чад. Хотя, как говорил сам дед - голубь птица прожорливая и драчливая. Так ли оно было на самом деле, Сережка не брался спорить - тем не менее, высыпая содержимое алюминиевой кастрюльки, он не переставал удивляться скорости, с какой домашняя птица управлялась с зерном.

Потом они сидели у входа на скамье, слушая, как птицы довольно чистят перья, устроившись в своих деревянных гнездах. И почему-то именно тогда, Сережка чувствовал, как душу переполняет странное чувство, словно он обретал нечто ценное, такое, что останется с ним навсегда. И пускай старая голубятня превратилась в развалюху, а от ящичков осталась только деревянная труха на полках, да и сами полки прогнили насквозь, и единственным напоминанием о голубиных хлопотах, остался застарелый птичий помет, даже теперь, стоя внутри, Сергей ощущал, как возвращаются давно забытые мгновения детства.

И тут же что-то изменилось вокруг. Мир закрутился, и Сергей с трудом успел ухватиться руками за дверь. В нос шибануло гарью, и очертания голубятни поплыли, словно ее стены были вылеплены из воска стараниями неведомого скульптора.

Сережка сидел на скамье, прижавшись к деду, вдыхая запах табака, а у его ног суетились неутомимые птицы, выискивая закатившиеся зерна. Лето еще только начиналось, но уже обещало быть жарким. Сережка прикрыл глаза, наслаждаясь теплом, чувствуя, что еще немножко, и заснет, чтобы окунуться в сладостную негу, и, пронесясь сквозь годы проснуться, обнаружить себя скорчившимся внутри голубятни, затаившим дыхание, словно боясь спугнуть все то, что промелькнуло перед испуганным взором. Он тяжело прислонился к стене, отчего оказался весь облеплен паутиной.

Сергей вышел, покачиваясь, задрав голову, стирая кровь, что полилась вдруг из носа. Время сыграло с ним странную шутку - пролетевшие мгновения оказались долгими часами. Он вошел в голубятню ярким весенним утром, чтобы выйти ближе к вечеру - все это время он простоял там, каким-то чудом оставшись на ногах.

Солнце зашло, и весна стала похожей на осень. На холодном ветру покачивались засохшие стебли, и прошлогодняя листва желтела на земле, отчего казалось, что вместо апреля, неожиданно вернулся тоскливый ноябрь.

Жданов вернулся в дом, спустился на кухню, чтобы смочить платок. Затем уселся за стол, прижимая мокрую ткань к переносице. Произошедшее на голубятне не на шутку встревожило. Он заерзал, пытаясь устроиться удобнее на стуле. Надежды не было слышно - возможно она опять возилась на веранде, либо многострадальный диван принял тяжесть ее тела. Сергею было все равно.

Одна мысль не давала покоя, и он снова и снова повторял про себя один и тот же вопрос:

- А ведь ты не против вернуть все назад, не так ли?

И ответ на этот вопрос вертелся на языке, до тех самых пор, пока он не забрался в постель, чтобы под теплым одеялом заснуть спокойным сном человека, принявшего для себя одно важное решение.


10. На чердаке


Надежда с самого утра отправилась навестить любимую матушку, и Сергей слонялся по двору, думая, чем занять субботний день. Женушка отбыла на чихающем, испускающем клубы дыма "Москвиче", и теперь наступило блаженное время, когда можно не боятся того, что дражайшая половина будет неотступно следить за ним (совать свой любопытный нос, куда не следует!), словно выискивая возможность упрекнуть, в чем-либо.

Зима ушла, но после трех месяцев, проведенных в снежном плену, в холодных стенах дома, словно какая-то стальная заноза, засела в груди, и каждый раз, когда Сергей, раз за разом прокручивал в голове все веселые деньки, что остались в трескучих морозах, он приходил к выводу, что семейный кораблик все глубже и глубже погружался в стоячее болото, заставляя расступаться зловонную топь, выпуская пузыри, чтобы найти упокоение где-нибудь на дне, куда не попадают солнечные лучи.

По правде, говоря, эта толстуха стала доставать его своей непроходимой тупостью. Она словно специально раскачивала лодку, находя какой-то изощренный кайф от того, что ему с каждым днем становилось все тяжелее и тяжелее сдерживать себя.

Ладно, к черту все эти толстушечьи проблемы. Сергей повернулся, задумчиво рассматривая громадину дома. Дом как дом - два окна внизу, два вверху. Еще выше, дверка чердака. Там, под крышей, много пыли. Скорее всего, чердак под завязку забит различным хламом, хотя кто знает - сам Сергей никогда не был там. Интересно, что скрывается за этой маленькой дверкой?

Сергей подошел к дому, и задрал голову.

Высоко.

Когда-то давно, к стене была прислонена огромная лестница, по которой дед забирался наверх. Пробовал подняться по ней и Сережка. Он до сих пор помнил, как закружилась голова, и мир поплыл куда-то вбок, когда он добрался до середины.

(Ха, вспомни-ка лучше, как маленький мальчик хлюпал носом, не в силах спуститься, и как поблескивало солнце, сквозь мокрые ресницы, а еще он звал дедушку!)

С тех самых пор, содержимое чердака оставалось тайной за семью печатями. Позже когда Сережка подрос, и мог уже смело карабкаться по лестнице, не боясь высоты (и к тому времени во всей округе не осталось ни одного дерева, на которое бы Сережка еще не успел взобраться), дед разобрал эту чертову лестницу, и ее деревянные остатки гнили где-то во дворе, за летней кухней.

Сергей улыбнулся. Иногда приятно копаться в прошлом, находя обрывки воспоминаний, про которые и думать позабыл. И чем неожиданнее были такие находки, тем больше волшебства было вокруг. Это как найти золотую монетку на пыльной дороге. Монетку, которую ты потерял много лет назад, и теперь нежданно-негаданно нашел вновь.

Но как бы то ни было, для того, чтобы посмотреть, что же там, на чердаке, придется немного постараться. Тем более, что Сергей с самого начала собирался взобраться наверх, посмотреть как обстоят дела с крышей, чтобы в первый же дождь не возиться с тазиками и ведрами, подставляя их под мутные от штукатурки капли.

Сергей заглянул за летнюю кухню. Из гниющих кусков дерева трудно было соорудить лестницу, но он не собирался сдаваться просто так. В сарае, насколько он помнил, пылились длинные деревянные брусья, что же касается перекладин, в дровах среди разной гнили, должны найтись несколько вполне приличных досок.

Так и вышло. Сергей вытащил из сарая несколько брусков, затем приколотил к брусьям найденные перекладины. То, что получилось, назвать лестницей можно было с большой натяжкой, но лучшей, черт возьми, у Сергея не было!

Сколотив несколько секций, он изготовил лестницу, достаточную для того, чтобы забраться на крышу. Прислонив ее к стене, Сергей начал восхождение.

Где-то на середине пути, он остановился. Лестница опасно прогнулась под его весом, и слегка потрескивала при каждом движении. Сергей представил, как старое дерево подламывается, и он нелепо размахивая руками со всей дури шлепается о землю, ломая кости.

(И вот что парень, - это будет не первый раз, когда бедные косточки не выдерживают нагрузки)

А потом... Сергей знал, что будет потом.

Боль, много боли. Боль, от которой волосы встают дыбом, и в глазах вспыхивают маленькие искорки. И стальные шурупы, что вкручиваются в тело, заставляя его вибрировать, в ожидании, когда же прекратится эта мука!

О, это все можно будет вспомнить, если гнилое дерево решит, что из него получился никудышный альпинист. А может быть и нет, если ты не будешь торчать как последний остолоп, остановившись посредине, забыв, зачем ты собственно лезешь наверх. Давай, парнишка, шевелись, пока не поздно!

Сергей ухмыльнулся. Ему стало страшно, но он не собирался сдаваться. Ни в коем случае!

Он пополз дальше. Добрался до дверки. Маленький навесной замочек, который висел на петлях, и был невиден с земли, оказался достаточной причиной для того, чтобы выругаться. Жданов с проклятиями спустился по лестнице. Путь вниз оказался намного быстрее. Ступив на землю, Сергей, в который раз задрал голову. Дверь манила своей недоступностью, словно обещая тысячи чудес тому, кто сумеет открыть ее. Присмотревшись, Сергей заметил замок. Черт, где же найти ключ, который сможет его открыть?

(Маленький кусочек латуни, что таит в себе огромную силу, способную открыть дверь, за которой... время)

Можно было обшарить все вокруг, потратить неизвестно, сколько времени, в напрасных поисках ключа, а можно было поступить иначе. Вместо ключа, в сарае нашелся небольшой ломик.

Поднявшись по лестнице во второй раз, Сергей одной рукой крепко хватился за лестницу. Прижавшись к ней так, чтобы не упал ломик, другой рукой он принялся ощупывать дверку. Деревянная дверь оказалась изрядно подпорчена временем. Она подгнила, и не казалась такой уж неприступной, как вначале.

Скобы, на которых висел замок, проржавели, но, тем не менее, пытались держаться молодцом. Осторожно, чтобы не упасть, Сергей вставил конец ломика между дверью и скобой. Теперь хорошенько дернуть, и...

Лестница заскользила вдоль стены, и Сергей почувствовал, как что-то в нем оборвалось. Ломик выпал из руки и упал вниз. Сергей схватился руками за ручку на двери, пытаясь удержать равновесие. Что-то затрещало, и Сергей с ужасом увидел, как из прогнившего дерева, вылезают шурупы, которыми была прикручена ручка. Еще немного, и чертова ручка окажется у него в руках. Это будет не большим утешением для Сергея, когда он будет лететь вниз, считая секунды до столкновения с землей. А потом... что же, незадолго до этого ты представлял что будет, когда семьдесят килограмм живой плоти соприкоснутся с холодной утоптанной землей.

Хотя нет, возможно, тебе даже не будет больно. Просто вспышка, и... тишина. Холодная, вечная...

Ну, уж нет. Сергей затаил дыхание. Ну же, черт тебя раздери, держись. Словно услышав его мольбы, лестница остановилась. Осторожно, сантиметр за сантиметром, стараясь не делать резких движений, Сергей принялся подтягивать ее ногами, держась при этом за злополучную ручку. Та потрескивала, словно протестуя против подобного обращения. Выровняв лестницу, Сергей на некоторое время застыл, восстанавливая дыхание. Теперь спуститься вниз, и забыть про все эти шалости с непослушной дверкой.

Перекладина, еще одна... и еще... Спрыгнув на землю, Сергей с ненавистью посмотрел вверх. Дверь казалось, ухмылялась, дразня своей недоступностью.

Сергей сжал кулаки, чувствуя, как в нем просыпается доселе незнакомая ярость. Ярость, от которой хочется выть и крушить все вокруг. Багровая ярость, она затопила естество, проникла в мысли и чувства, добавила кровавых оттенков...

Стоп, парень! Остановись пока не поздно. Тебе показалось мало того, что ты только что чуть не сорвался с этой гребаной лестницы, чуть не рухнул вниз мешком дерьма? Ты хочешь, чтобы все твои страхи вверху враз стали самой, что ни на есть реальностью?

Тебе захотелось немного боли? Или ты соскучился по тишине?

Голос в голове увещевал, просил успокоиться.

- Иди к черту! - пробормотал Сергей, переполняясь холодной решимостью. Он стиснул зубы, и наклонился, чтобы подобрать ломик.

А теперь наверх! Пускай трещит гнилая лестница, и дверка вверху ухмыляется щербатыми трещинами на потемневшей от непогоды деревянной поверхности, он поднимется и вышибет все это дерьмо, к чертовой матери, и потом, когда остатки гнилья будут отброшены, прочь, он заберется на чердак, и встанет в проходе, обводя взглядом победителя все то великолепие, что станет доступным взору.

Сергей небрежно схватился рукой за лестницу. Никуда она не денется, это его дом, и он сам будет решать, что и как ему делать. Если понадобится, он будет руками ломать неподатливое дерево, вырывать проклятую дверь из проема, вгрызаться в нее, пробираясь туда, куда решил.

Теперь вставить лом. Лестница шелохнулась. Сергей качнулся, и схватился покрепче за ломик. Дернуть, как следует, и...

Лестница снова поползла в сторону. Давай же зараза...

Сергей дернул ломик, дверь затрещала. Он снова воткнул лом, в расширившуюся щель. Надавил. Он вырывал петли из косяка, куда они были когда-то вкручены. Проржавевшие шурупы гнулись, с неохотой отпуская свою добычу. Сергей дергал ломом, не обращая внимания на то, что лестница угрожающе накренилась так, что еще немного, и представление будет закончено.

НУ, ДАВАЙ ЖЕ!!!

(Гребаная, гребаная, гребаная тварь!)

Ломик вырвал петли, и дверь недовольно скрипнув, поддалась. Одновременно лестница резко ушла в сторону, скользя вдоль стены. В последний момент, Сергей сумел рвануть дверку, и та отлетела в сторону, повиснув на одном навесе, (второй оторвался сам, когда Сергей выдирал непослушные шурупы петель). Лестница падала, и Сергей, почувствовав пустоту под ногами, схватился за порог открывшегося дверного проема. Он повис, ощущая боль, в ободранных коленях (шуба, которой были покрыты стены дома, была похожа на огромную, в сотни раз увеличенную наждачную бумагу, и Сергей с тоской понял, что любимым джинсам, пришел конец), и радость о того, что он сумел победить треклятую дверь. Лестница свалилась на землю, ломаясь от удара с противным треском, сбив ветки с вишни, растущей неподалеку.

Сергей попытался подтянуться. Совсем одно дело, делать это в спортивном зале, на турнике, когда в любой момент можно спрыгнуть, и отойти, виновато улыбаясь (ну не вышло, бывает...), и совсем другое, когда под ногами несколько метров высоты, и любая промашка чревата неприятными последствиями.

Он забирался на чердак, словно альпинист на горную вершину, тянулся изо всех сил, отталкивался ногами от стены, подтягивался, упираясь локтями, вползая в благословенную полутьму чердака, где пахнет пылью и птичьим пометом.

Ну что же, парень, ты своего добился. Хочется надеяться, что оно того стоило, и награда, которую получает смельчак, прошедший все испытания, окажется достойной потраченных усилий.

Сергей упал на пол, и хрипло рассмеялся.

(Еще немного и пришлось бы вспомнить про славные деньки, проведенные на больничной койке, и это в лучшем случае, поверь парнишка-Сергей)

С трудом поднявшись, (тут же заныли ноги), Сергей выглянул из проема на улицу. От высоты сразу закружилась голова. Схватившись за косяк, Сергей поспешно отпрянул.

Черт, как же теперь спускаться вниз?

(Попробуй поискать старые простыни, чтобы свить веревочную лестницу, повелитель чердаков и подвалов, славный покоритель колодцев, Сергей Жданов - первооткрыватель различных мест, куда не особо-то стремятся попасть обычные серые людишки, предпочитающие адреналиновой жажде чего-то нового и неизведанного диванный покой у телевизора...)

Впрочем, пустяки - главное было сделано. Сергей забрался наверх, а путь вниз, как-нибудь отыщется сам. В конце концов, спускаться всегда легче, чем карабкаться вверх, и поэтому пора отбросить все сомнения, и заняться, наконец, тем, ради чего попал сюда.

Да, именно так. Сергей в последний раз оглянулся - прямоугольник света казался выходом в рай, там остался такой привычный мир, а впереди его ждала насквозь пропахшая пылью неизвестность, что так давно манила к себе.

Сергей улыбнулся в последний раз, и шагнул в темноту...


11. В больнице


Надежда подрулила к больнице. Сообщив мужу, что едет к матери, она немного слукавила - Надежда и в самом деле собиралась навестить родных, но только после того, как посетит женскую консультацию.

Заглушив двигатель, она откинулась на сиденье. Две черточки на полоске теста, оказались достаточным основанием для визита в гинекологию, тем более теперь, когда третий месяц подряд можно было не обводить кружочком числа на карманном календаре, самое время навестить своего доктора.

Женская консультация располагалась в двухэтажном здании, стоящем отдельно от основного корпуса больницы. Старый, дореволюционной постройки дом из красного кирпича, казалось, только и ждал, чтобы какая-нибудь опростоволосившаяся красавица заглянула под сырые своды, и там, в очередной раз убедиться в том, что черточки на полоске не соврали, и очень скоро наступит время перемен.

Вздохнув, Надежда выбралась из машины (очень скоро детка, это простое действо превратится для тебя в настоящий акробатический номер, толстая ты дура), и с силой прихлопнула дверь.

Поднимаясь по щербатым ступеням крыльца, Надежда с тоской представляла себе неприятную процедуру у гинеколога. Проклятое кресло, в котором придется сидеть, широко расставив ноги, между ними будет с нарочито-безразличным видом копаться доктор. Свет лампы, прикосновение холодных инструментов, брр...

Толкнув высокую дверь, Надя вошла в полутемный коридор. В отделении было безлюдно. Там, где должны были сидеть на скамейках вдоль стен многочисленные посетительницы, и деловито сновать медсестры, не было ни кого. А еще свет - тусклый, мертвенный, словно это заведение было призвано не способствовать появлению на свет новой жизни, а наоборот - всячески мешать, давить суровой атмосферой и показной строгостью все робкие попытки хоть как-то расшевелить это царство скорби и тишины.

Надежда шла по коридору, рассматривая таблички, пытаясь найти кабинет гинеколога. С тех пор, как она в последний раз была здесь, многое изменилось, и теперь она с недоумением поняла, что совершенно не представляет, куда идти.

Все было не так. Вернее почти все. Запах остался тот же - зловонная смесь фурациллина и хлорки. Остались неизменными кое-как побеленные стены, выкрашенные до половины зеленой краской, и покрытые пылью молочные, стеклянные шары под потолком. Все остальное оказалось каким-то нереальным. Словно кто-то нарочно перепутал таблички, развесил по стенам странные плакаты (на одних животрепещуще были расписаны ужасные последствия венерических болезней, на других с непонятной изощренностью смаковались фото различных кишечных паразитов, не говоря уже про плакаты, на которых рассказывалось про ужасы туберкулеза, и прочих не менее отвратительных болезней), словом сделав несколько шагов по коридору, Надежда поневоле призадумалась о том, что неплохо было бы выскочить ненадолго на улицу, вдохнуть свежий воздух и направиться прямиком к машине, чтобы никогда больше не заглядывать в эту странную обитель.

Ну-ну, детка, это все отговорки. Все больницы одинаковы, словно их придумал один и тот же человек. И даже стеклянные двери, замазанные белой краской - это всего лишь дань традиции, не более. Не стоит забивать голову разной чепухой, и неплохо найти кого-нибудь, кто смог бы подсказать, где находиться кабинет нужного доктора.

Чуть дальше, коридор заканчивался большой, в пол стены, стеклянной перегородкой и потемневшей деревянной ширмой под ней. Огромное слово "Регистратура" словно повисло в воздухе, мерцая алыми буквами. Между перегородкой и ширмой находилась щель, достаточная для того, чтобы можно было получить больничную карточку из руки медсестры, которая находилась за стеклом. Надежда подошла к перегородке. В этом конце коридора было еще темнее, только шары под потолком отбрасывали неровный свет, подсвечивая надпись, отчего та казалась еще более тревожной.

Сидевшая за перегородкой медсестра была занята делом. Она что-то черкала в простой тетрадке, не обращая внимания на Надежду, всем своим видом демонстрируя, что кто бы сейчас ни подошел к ней, он мог катиться ко всем чертям со своими проблемами, поскольку дело, которым была занята медсестра, являлось настолько нужным и важным, что все претензии посетителей этого чудного заведения по сравнению с ним, были просто ерундой.

Надежда негромко кашлянула. Никакого эффекта.

Толстые линзы в темной пластмассовой оправе поблескивали в неровном свете, и губы медсестры, покрытые слоем кроваво-красной помады, казались двумя огромными пиявками. Они пошевеливались, словно их хозяйка пыталась бормотать под нос, но изо рта не доносилось ни звука.

Вообще тишина, царящая в отделении, была похожей на тишину старинного склепа. Не хватало только запаха тлена, но его с успехом заменяли больничные ароматы.

Надежда кашлянула громче.

Медсестра подняла голову. Ее глаза за линзами очков были похожи на два чернослива. На мгновении Надежде показалось, что медсестра сейчас проткнет ее взглядом.

- Да? - Голос медсестры оказался до отвращения скребущим, словно она нарочно тренировалась, стараясь сделать его как можно более непривлекательным.

- Здравствуйте... - Робко поздоровалась Надежда. - Мне нужно на прием к доктору.

Медсестра продолжала буравить ее черносливами глаз. Время словно застыло в полутьме коридора, оставшись кровавой надписью над головой Надежды.

(Придется немного подождать, детка, пока доктор сможет принять тебя. Совсем чуть-чуть - вечность, или две, хе, хе...)

Наконец медсестра опустила голову, и Надежда почувствовала странное облегчение. Все время, пока медсестра пялилась на нее, она чувствовала себя, словно нанизанное на иголку насекомое.

Медсестра протянула ей квадратную картонку.

- Первый кабинет - прокаркала она. Надежда вздрогнула, когда ее пальцы соприкоснулись с рукой медсестры. Словно сухая веточка - подумала Надежда, - как будто гребаная мумия тянула сейчас свои пальцы, чтобы

(схватить, вцепиться покрепче...)

прикоснуться, на миг ощутить биение жизни, вспомнить, каково это... быть живым.

Чертово место. Надежда выхватила картонку. На ней простой шариковой ручкой была изображена жирная, синяя единица. Не то номер кабинета, не то номер в очереди, которыми обычно полны все больничные заведения.

Отвернувшись, Надежда с тоской уставилась на темный коридор. Если следовать логике, первый кабинет должен был находиться в самом начале, хотя почему тогда регистратура располагалась в конце коридора?

Ей совершенно не хотелось возвращаться в темноту, чуть разбавленную тлением матовых шаров на потолке. Спросить у медсестры? Сзади раздалось тихое шипение, и тут же в коридоре погас свет. Вернее он не погас окончательно, но стал таким слабым, что по коридору можно было передвигаться, соблюдая осторожность, чтобы не споткнуться невзначай, и не нарушить воплями священную тишину.

Надежда обернулась. Медсестры не было. В темноте только угадывались очертания мебели за стеклянной перегородкой - стол, за которым незадолго до этого сидела медсестра, шкафы с медицинскими карточками, традиционный умывальник, что слегка поблескивал, и больше ничего не было, в этом царстве некогда горящих букв.

Черт, куда же исчезла странная медсестра?

- Эй... - негромко позвала Надежда. Коридор отозвался тихим эхом. Надежда вздохнула. Хочешь, не хочешь, а придется покинуть этот уголок уюта, и вернуться назад.

(И куда все подевались?)

Она пошла по коридору.

(Нужно выбираться отсюда... Она навестит женскую консультацию в следующий раз, когда тут будет все в порядке, и не придется передвигаться бочком, ощупывая холодные стены, приближаясь к заветной двери первого кабинета.

Сделав несколько шагов, Надежда остановилась. Каким бы тусклым не был свет, его все же оказалось достаточно для того, чтобы разглядеть номера на дверях кабинетов. Только что она миновала третий. Значит, следующий должен быть второй (или четвертый, в зависимости от того, в какую сторону шла нумерация комнат). Нужно было не спешить, а самого начала следить за номерами.

Следующий номер оказался восьмым. Надежда в недоумении рассматривала пузатую золоченую восьмерку, которая словно ухмылялась своими боками. С противоположной стороны гордо красовалась дверь с пятизначным номером. Черт знает что, а не больница!

Надежда пошла дальше. Номера на дверях сменяли друг друга, причем понять логику, с которой были пронумерованы двери, было совершенно невозможно. Наконец, где-то посередине коридора, Надежда узрела, наконец, заветную дверь.

Она толкнула ее - заперто. Тут же вспыхнул свет. За дверью послышался тихий шорох. Надежда постучала вновь. За дверью кто-то ворочался, натыкаясь на мебель, неразборчиво бубня под нос.

- Минуту - каркающий голос был до удивления знаком - ну конечно, точно такой же был у медсестры, что направила ее сюда.

Надежда поежилась. Это заведение обладало удивительной способностью действовать на нервы. Что-то щелкнуло в двери, и та чуть приотворилась. Надежда открыла ее и вошла в кабинет.

Кабинет как кабинет - прямо по середине было расположено гинекологическое кресло - неотъемлемый атрибут, всем своим видом навевающее мысли об абортах и внематочных беременностях, к нему зачем-то была приделана хирургическая лампа, чуть дальше, вдоль стен стояли медицинские шкафы с инструментами, в углу тоскливо притаился автоклав, покрашенный в унылый серый цвет. В другом углу разместился покосившийся стол, накрытый куском поцарапанного стекла. За столом сидел врач, и что-то торопливо писал (интересно, кто открыл тогда дверь?) - похоже, увлечение письмом составляло единственное хобби всех работников консультации.

Надежда осторожно закрыла дверь и подошла к доктору. Тот поднял голову, и на нее уставились добрые серые глаза. Надежда остановилась, чувствуя, как заколотилось сердце.

Доктор был похож на Айболита из сказок Чуковского. Именно таким она себе и представляла неугомонного доктора - небольшая фельдшерская бородка, усталый взгляд, словно доктор целую вечность только и занимался тем, что (вспарывал животики непослушным мальчикам и девочкам) лечил пациентов, позабыв про отдых и сон. Белизну белого халата портили пятна чего-то коричневатого, словно от пролитого соуса (хотелось бы верить детка, что это не кровь), стетоскоп, висевший на шее Айболита, придавал законченности облику простого провинциального доктора.

Кивнув, чтобы она присаживалась, доктор не глядя, вытащил из стопки на столе, простую школьную тетрадку. Надежда уселась на неудобный, шаткий стул, без спинки. Случайно глянула на тетрадку, и волна страха прошла по телу - на обложке тетради, старательным ученическим почерком были выведены ее имя и фамилия.

Между тем, доктор раскрыл тетрадку и углубился в чтение. Его глаза бежали по строчкам, и бородка смешно поддергивалась в такт.

Закончив, доктор довольно кивнул головой в сторону кресла. Дальний угол кабинета был огорожен ширмой. Надежда расстегнула джинсы (в последнее время залазить в них, стало настоящей пыткой), стянула трусики.

Доктор смотрел, как она взбирается на кресло, и в его глазах царила осенняя доброта. Устроившись, наконец, в кресле, Надежда обречено застыла в ожидании осмотра. Айболит, не спеша, подкатил небольшой столик на колесиках, накрытый пожелтевшей простыней. Под простыней угадывались контуры инструментов.

Вымыв руки (растрескавшийся умывальник сиротливо примостился рядом с ширмой) доктор надел резиновые перчатки и приблизился к распластанной в кресле, Надежде.

- Ну-с - добродушно пробурчал Айболит, и приблизил лицо к ее промежности - на что жалуемся?

- У меня задержка - почему-то виновато ответила Надежда. Она чувствовала себя не в своей тарелке.

Доктор понимающе кивнул.

- Детские шалости. Кто ж знал, к чему они иногда приводят... - пробормотал Айболит.

Надежда недоуменно приподняла голову:

- Простите?

Доктор, словно не слыша, продолжал бормотать под нос:

- Гадкие ненасытные девки, сами бросаются на шею, чтобы утолить похоть, и кто потом виноват?

- Эй, послушайте - Надежда попыталась, было привстать, но сильная рука доктора прижала ее к креслу.

- Ну, ну, детка - доктор устремил на нее взгляд своих добрых глаз. - Тебе нужна помощь, не так ли?

Надежда смотрела на доктора, чувствуя, как страх вновь заполняет естество.

Движением фокусника Айболит сдернул простыню, и Надежда, скосив глаза, увидела, как заблестели облупленным никелем инструменты, лежащие в эмалированных продолговатых кюветах. Клещи, щипцы, зажимы, скальпели - все это великолепие только и ждало, когда же доктор займется нужным делом.

- Сейчас посмотрим - по-прежнему добродушно бубнил доктор. - Сейчас...

Из вороха инструментов, доктор на ощупь вытащил самый большой скальпель. Кончик скальпеля опасно блеснул.

- Ну-с, Наденька - доктор излучал тепло и радушие. - Могу сказать только одно - ты беременна, детка...

Надежда сглотнула.

- Скальпель... зачем?

Доктор хрипло рассмеялся.

- Как же, дорогуша - тебе наверняка интересно, кто будет - мальчик или девочка? Вот мы сейчас и посмотрим.

- Я не... - последние слова потонули в неразборчивом хрипении, когда сильная рука доктора вцепилась в шею.

Айболит с силой прижал ее к креслу.

- Сейчас... сейчас - торопливо бормотал он, примериваясь, как лучше сделать первый надрез.

Да он разрежет тебя сейчас! - внезапно поняла Надежда.

(Вспорет твое брюхо, разрежет как свинью, чтобы всласть покопаться в теплых еще внутренностях...)

Ага, детка, все так и произойдет, если ты и дальше будешь продолжать лежать в этом гребаном кресле.

- Пусти! - прохрипела она, извиваясь. - Пусти...

- Конечно, конечно - шептал Айболит, занося скальпель.

(Сейчас детка, сейчас... Потерпи немного, боль будет очень сильной!)

- Я взрежу твой маленький животик, и мы посмотрим, что там, внутри...

Доктор прокричал эти слова, прямо ей в лицо, так, что она ощутила смрадное дыхание - запах гниющей плоти, запах сырой (глины) земли, запах смерти.

(И что, ты так и будешь покорно сжиматься от страха, словно трусливая овца, позволишь этой мрази осквернить твое тело своими мерзкими прикосновениями?)

Это даже не доктор, это какое-то существо, пришедшее из снов, чтобы мучить, измываться, нести боль и смерть...

Надежда извернулась, и что есть силы, саданула существо ногой. Айболит выронил скальпель и схватился за живот. Надежда с трудом даже не слезла - вывалилась из проклятого кресла, и на карачках поползла к выходу. Существо сзади схватило ее за ногу.

- Врешь, мерзкая похотливая сука, ты будешь в моей власти...

Надежда закричала, пытаясь освободиться. Железная хватка Айболита не ослабевала. Надежда вновь ударила ногой, целясь в лицо существа, и вновь, и вновь...

Существо заверещало, падая на пол. Оно ползло за ней, и Надежда слышала, как из его рта вырывается тяжелое дыхание. Существо надсадно сопело, пытаясь дотянуться до нее.

Надежда рванулась к выходу. Она, что есть силы, толкнула дверь, и вывалилась в коридор. Существо взревело и бросилось за ней. Надежда успела закрыть дверь, прежде чем существо смогло дотянуться до ее лица. Дверь вздрогнула. Существо билось об дверь, словно не соображая, как можно открыть ее. Оно бесновалось там, в своем кошмарном кабинете, и Надежда, дрожа от страха, теряла спасительные секунды, вместо того, чтобы броситься сейчас к спасительной двери в конце коридора.

Существо, наконец, догадалось открыть дверь кабинета. Надежда что есть мочи припустила по коридору, который казалось, удлинялся на глазах, растягивался в бесконечность.

Она бежала, и закрытые двери мелькали вереницей золоченых номеров.

(Беги, детка, беги...)

Где-то сзади ее догоняло существо, похожее на сказочного доктора Айболита, чтобы распотрошить своим скальпелем. И от того, кто первым достигнет заветной двери, зависела вся ее дальнейшая жизнь.

По мере того, как Надежда приближалась к концу коридора, ее дыхание становилось все тяжелее.

(Черт, когда она шла к регистратуре, он казался таким маленьким, но теперь же, коридор стал похож на дорогу без конца.)

Дверь была уже совсем близко. Так же как и существо. Надежда явственно слышала его неровное дыхание. И шепот, больше похожий на шипение:

- Давай, маленькая сучка, беги так быстро, как только сможешь, но я все равно доберусь до тебя, похотливая тварь... Я вырежу твое отродье, брошу к твоим ногам окровавленные ошметки. Беги, крошка, беги...

Надежда схватилась за холодную бронзовую ручку, и, что есть силы, толкнула дверь. Дверь даже и не думала открываться. Она оставалась неподвижной, словно кто-то задвинул засов с другой стороны, чтобы дать шанс существу добраться до ее рыхлого тела.

(Боже, ну за что мне это...)

- Давай, давай, Наденька, моя пышечка - существо приближалось, еще несколько мгновений и...

Надежда потянула дверь на себя. Та отворилась с неохотным скрипом, и Надежда выскочила на улицу, оставив за дверью тягостный больничный кошмар.

Она вывалилась из полутьмы коридора, и яркий солнечный свет на мгновение ослепил ее. Тысячи звуков и запахов - они казались нереальными, так же как казались ненастоящими темный коридор и живущее в нем существо из снов.

Надежда открыла глаза, и уставилась на приборную панель "Москвича". Она сидела за рулем автомобиля, хлопала ресницами, с трудом привыкая к тому, что дурной сон закончился, и солнце, слепившее глаза, нагрело дерматиновую обивку сидений через лобовое стекло, наполнило салон запахом искусственной кожи.

(Да детка, ты просто задремала в машине, и все приключения в темном коридоре больницы не стоят и ломаного гроша...)

Надежда вышла из машины. Здание женской консультации стояло там, где и раньше. Щербатые ступени по-прежнему вели к высокой двери.

(Все как во сне...)

Надя остановилась перед дверью.

(Ну как детка, ты готова рискнуть. Кто знает, может быть, ты сейчас вытянешь главный приз, и за этой дверью окажется все тот же коридор?)

Надежда застыла как вкопанная. Меньше всего ей сейчас хотелось оказаться там, во сне.

Мимо нее прошли две женщины, у одной из них уже был достаточно большой животик. Они о чем-то весело щебетали, совершенно не обращая внимания на Надежду. Та, что с животиком толкнула дверь, и подруги вошли в отделение. Надя, мышкой юркнула вслед за ними, и открыла рот, увидев широкий светлый коридор, совершенно не похожий на тот бесконечный туннель, по которому она бежала не так давно, спасаясь от существа, что так стремилось заключить ее в свои смертельные объятия.


12. Лучшее из времен


На чердаке было душно. Пахло пылью, застарелым пометом и чем-то еще. Словно само время источало этот горьковатый аромат. Время было во всем, - в запахах, в темноте, что скрывала все вокруг, в чудесах и разных разностях, которых наверняка было не счесть здесь - только поищи, и все чудеса на свете упадут к ногам.

(Только наклонись, парень, и все, что здесь есть, станет твоим навеки)

Когда-то давно, когда дедушка еще не построил голубятню во дворе, здесь жили голуби. Дед отгородил небольшое пространство толстыми фанерными щитами, сделал полки, поставил деревянные ящички. Бабушка первое время терпела, а потом, когда ей надоел постоянный шорох на чердаке, все это хозяйство благополучно было снесено вниз, на голубятню. Теперь от этих времен остались только кучки высохшего голубиного помета, скрутившиеся от жары перья да растрескавшиеся ящички.

В дальней стене находилась дверь, которая вела дальше, в глубины чердака. Сергей на ощупь, пока привыкали глаза, открыл ее, и шагнул дальше.

Здесь пахло иначе. Сергей не стал закрывать дверь - он бы просто не смог двигаться дальше, в кромешной тьме. Впереди угадывались какие-то кучи разного барахла. Не барахла, тут же поправил себя Сергей, просто это старые вещи, которые нашли успокоение здесь, на чердаке, они вобрали в себя время, законсервировали его, и если как следует захотеть, всегда можно будет ощутить связь времен.

(Стоит только захотеть, малыш...)

Сергей обогнул кучу тряпья, и наткнулся на очередную фанерную перегородку. Это-то здесь зачем? Он прошел вдоль перегородки, ощупывая фанеру, пытаясь найти проход. Ногти прошлись по гладкой, покрытой толстым слоем пыли поверхности, и зацепились за щель в щите. Есть...

Сергей нащупал дверь. Вперед малыш.

Он толкнул дверь, и время приняло его в свои сладкие объятия...

Голоса, тысячи голосов - они шептали, перекрывая друг друга, то, ослабевали до еле слышимого шепота, то, становились подобными грому. Голоса то перебивали друг друга, то звучали в унисон, рассказывая что-то невероятно интересное, то, что должен был услышать путник, зашедший сюда, в благословенную тьму. Сергей стоял посередине импровизированной комнаты, слушал голоса, ощущая, как проваливается куда-то, теряя связь с миром из которого пришел сюда.

Когда глаза привыкли к темноте, он увидел множество предметов. Кусочки прошлого, запертые на чердаке, они только поджидали, когда Сергей прикоснется к ним рукой, погладит пыльную поверхность, услышит отзвук давно ушедших дней. Подобно старому омшанику, чердак хранил сотни тысяч сокровищ, но если там к ним можно было, прикоснуться в любой момент, то здесь, старые вещи, запертые в темноте, долгие годы ожидали, когда отворится фанерная дверь, и усталый путник, сможет, наконец, узреть все то, что находилось в темной комнате, принеся частицу себя, чтобы получить взамен немного счастья.

Голоса стихли. Остались только вещи, которые ждали.

Вот старый приемник. Когда-то солнце играло на хромированной решетке, и верньеры светились ровным светом, сочный ровный звук лился из боковых динамиков. Это было волшебное время, и приемник источал волшебство. Сейчас он превратился в покрытый пылью ящик, но кто знает, возможно, немного волшебства осталось и сейчас. Сергей коснулся лакированной поверхности.

Маленькая искорка прошла между кончиками пальцев и корпусом приемника. Что-то щелкнуло внутри прибора, и приборная панель на мгновение вспыхнула зеленоватым светом. Сергей отпрянул, сердце заколотилось как бешенное. Приемник зашипел, и Сергей был готов поклясться, что сквозь шипенье проскакивают звуки какой-то старой песни.

И тут же все стихло. Сергей стоял в темноте, и уговаривал сам себя - ничего страшного малыш, просто показалось...

Конечно, не было ничего - ни вспышки, ни музыки. Просто нервы, измученные ожиданием не выдержали, и в голову полезла разная дрянь, хотя возможно, причиной всему могли стать какие-нибудь блуждающие токи.

Сергей ухмыльнулся в темноте.

(Ну-ну, парень, это ты так пытаешься успокоить самого себя? Тогда уже лучше придумай какую-нибудь глупость, вроде статического электричества, или чего еще попроще...)

Сергей присел на корточки, и вновь коснулся приемника. Ничего не произошло. Просто старый покрытый пылью ящик, в нем томятся пересохшие конденсаторы, треснутые радиолампы, и провода, у которых мыши уже давно съели всю изоляцию.

Что-то кольнуло пальцы, и Сергей, как ужаленный одернул руку.

Полегче, юноша, полегче... Сохрани толику уважения к старому приемнику. Кто знает, что там под лакированной поверхностью. Быть может, старик еще на что-нибудь сгодится?

Быть может...

Сергей приподнялся. Вещи (их было много здесь) звали. Пыль, словно благородная седина, покрывала их, добавляла годов, но если стереть ее нервными касаниями пальцев, время, заключенное в этих вещах оживет, и если хорошо захотеть (очень хорошо, малыш!) то все возможно на этом чердаке. Давай же не терять драгоценные секунды, и пока твоя благоверная гостит у любимой мамочки (а там кто его знает, чем на самом деле занимается эта толстая дуреха) самое время пройтись по комнатам чердака, отыскивая истину, которая где-то рядом, покрыта пылью и паутиной, и ждет только тебя, Сереженька.

Помимо приемника в комнате было много разных чудес.

Продолговатый цилиндр, в десяток сантиметров высотой, изнутри покрытый алым бархатом, с фигурным вырезом впереди. Тонкий стальной шпиль торчит из середины. Хей, малыш, кто сейчас знает, что это такое? Этот цилиндр некогда был заполнен толстыми граммофонными пластинками, сейчас же их осталось всего несколько штук. Голоса, записанные на пластинке - голоса из прошлого. Стоит только поставить ее, и они оживут, принесут частицу своего времени.

Кресло-качалка. Боже, как оно попало сюда? Ему бы стоять сейчас на веранде, чтобы можно было теплым летним деньком покачиваться в нем, отдыхая после тяжелого дня, рядом в граммофоне пусть крутится любимая пластинка, а из кухни пахнет вкусным ужином, что приготовила любимая женушка.

Старый телевизор с экраном, чуть больше ладони. Когда-то к нему прилагалась большая линза, которая заливалась водой. Соседи приходили на телевизор, как на день рождения, семьями, и испеченный пирог был непременным атрибутом посиделок.

Это было недавно, это было давно...

(Старые вещи, у кого повернется язык назвать их старым хламом? Вещи, они иногда живут дольше, чем люди. И когда хозяева уходят, они остаются в темном одиночестве, страдая от невозможности повернуть время вспять. Им страшно и одиноко. И они зовут, просят... Их голоса достаточно сильны, чтобы достучаться до сердца человека, который этого действительно хочет...)

Вещи, они были вокруг. Они вобрали в себя время. Они сами были временем, они выжидали, затаившись во тьме, чтобы принять к себе, в свой круг.

Сергей закрыл глаза, раскинул руки. И темнота обступила его. Она была пуста и безвидна. И не было ничего дороже ее.

Он стоял во тьме, и вещи вновь зашептали о том, как было прекрасно тогда, когда солнце было ярче, звуки чище, запахи сильнее, и жизнь была наполнена другим смыслом, и само время было другим.

Оно было проще, честнее...

Время звало, просило. Секунды стали замедляться, истончаясь как воск свечи, чтобы застыть прозрачными слезинками на щеках. Время стонало, звало, плакало.

Затем оно остановилось. На миг смолкли голоса, звуки, пропали запахи. Время остановилось, а затем обратилось вспять, пошло в обратную сторону, забирая с собой неосторожного путника.

Сергей застыл, чувствуя, как погружается в прошлое.


Счастливые мгновения детства. Весна, что окружает ласковым веянием ветерка, и ожиданием чуда. Лето, встречающее теплом и радостью каждого прожитого дня. Утро, когда ты вскакиваешь с постели и несешься вниз, пропуская ступени, заносишься в кухню маленьким смерчем, разбрызгивая вокруг капли детского счастья. Бабушка уже приготовила завтрак. Когда тебе нет и десяти - все вокруг кажется пропитанным волшебством. Волшебство во всем - в стенах дома, в первых утренних лучах солнца, что пробиваются сквозь ставни, в отражении зеркал, даже в пыли, которую бабушка каждое утро вытирает мягкой фланелью. Запахи, тысячи запахов... Они во всем. Ты слышишь запах краски на заборе. И, пускай она уже наполовину облезла, свисает неопрятными зеленоватыми лохмотьями, ты все равно слышишь ее, и запах сырости, что ложится сверху, лишь добавляет пикантности. Запах земли, нагретой солнцем, запах травы. Липа, которая цветет каждую весну - она дурманит, и тысячи бронзовок слетаются на запах, и ты ловишь их, чтобы заворожено слушать как шебуршит в спичечном коробке пойманный жук-бронзовик.

Сейчас не так - запахов нет, они пропали, стали несущественными. Нет, конечно, ты иногда поводишь ноздрями, уловив запах жареного мяса, или почуяв запах пыли на темном чердаке, но это не идет, ни в какое сравнение с тем, что было в дни вечной весны.

Много чего осталось в том сказочном времени. Ты думал, что оно не закончится никогда - но оно пролетело, легким дуновением, опало осенними листьями, оставив только легкие воспоминания, которые словно в тумане. Вот они - были, и нет. Пропали, сгинули, оставив только зыбкое марево.

Звуки - ты слышал их все. Сейчас, когда ты разменял третий десяток, они кажутся ненужными. Ты не слышишь, вернее, стараешься не слышать, как шумит огромный старый тополь, растущий неподалеку от дорожки, что идет вдоль путей, ты не слышишь, как высохшая трава шепчет о том, как было хорошо летом, тебе не интересен мир надоевших звуков, ты отгородился от него, и голоса в голове - единственные спутники.

Вспомни, как хорошо было тогда. И тебе казалось, что все так и должно быть. И будет вечно. Но детство ушло, растворилось в сумерках взрослой жизни, и что осталось тебе? Желудок, который ноет каждый раз, когда ты слишком обильно помажешь горчицей отбивную, камни в почках, и каждый раз, когда ты стоишь перед унитазом, не решаясь пустить первую струю, зная, что боль будет достаточной для того, чтобы стонать, стиснув зубы, зная, что это нужно перетерпеть. Зубы, которых стало немного меньше, морщины - их пока еще нет, но, малыш, время, которое казалось подобным желе, превратилось в бешено мчащийся поток, огибающий скалы. Оно мчится вперед, не оглядываясь, не делая попыток притормозить. Ему нет никакого дела до смутных терзаний такого неудачника, как ты.

Так скажи, парень - разве стоит все это того, что ты, когда-то не раздумывая, бросил на чашу весов, в своем неуемном старании вырасти как можно быстрее, чтобы стать, наконец, взрослым, и постичь все радости взрослых, которые на поверку оказались обманом. Пустышка, которую подсунули тебе - теперь она горчит, отдает во рту неприятным вкусом. Дни вечной весны. Они совсем близко. Близко, как никогда. Нужно только дойти до самого конца пыльного чердака. Добраться до маленького окошка, что притаилось с другой стороны. И когда ты откроешь его, и выглянешь в него, ветер донесет до тебя тихие звуки детства, и дыхнет прямо в лицо, принеся весну и запах сарсапарели.

Дни вечной весны - ты променял их на жалкое прозябание осени. Осень - она подобна смерти, и ты скоро вступишь в нее, чтобы подготовиться к пустым объятиям холодной зимы, вернее даже не так - она сама найдет тебя, заберет к себе, окружит золотым листопадом, маня мертвой красотой, обещая многое, но ничего так и не дав взамен. И когда опадут листья, ты поймешь, что голые ветки похожи на кости, с которых чья-то злая воля сорвала плоть. Но когда, до тебя дойдет, что ты крепко влип, будет поздно. Золотая (хотя какая она золотая - это просто дешевая позолота, чтобы сбивать с толку таких простаков, как ты) осень покажет свое истинное лицо. И когда дни станут короче, а ночи длиннее и холоднее, и первый снег закружится в воздухе - неужели тебе не захочется назад, туда, где весна встречает тебя ласковым ветерком, а лето готово согреть в жарких объятиях, нашептывая о том, как хорошо проснутся рано поутру и сладко потянутся в постели, зная, что тебе только восемь, и вся жизнь еще впереди, и можно не спеша пройтись по комнатам спящего дома, открывая ставни, впуская в окна сонное солнце, накинуть майку и шорты, умыться ледяной водой, выбежать на улицу, где друзья уже давно поджидают тебя, чтобы сорваться с места шумной, голосящей стайкой, вперед, туда, где много чего интересного и неизведанного.

Так скажи, парень, разве мертвые морщины осени дороже чудной весны? Разве снежная вьюга, что пытается забрать тебя в костлявые объятия лучше теплого летнего утра?

Нет, парень, и мы знаем это наверняка. Тебя просто надули. Обвели вокруг пальца. Сделали из тебя дурака.

И если, умываясь золоченой, осенней пылью, стоя в кромешной тьме (на самом деле солнце пронзает ее огненными стрелами, изо всех щелей, но тебе все равно - твои глаза закрыты) на старом чердаке, по колено в пыли, втягивая ноздрями, ароматы детства, что нахлынули ниоткуда, ты возразишь, что все это полное дерьмо, то я скажу тебе, малыш - ты пытаешься обмануть самого себя. Если же ты и дальше будешь стоять на своем - ты и вправду дурак!


Сергей покачнулся. Он улыбался, и голоса говорили с ним. Они убеждали, нашептывали в уши, а он слушал. Он улыбался и слушал.

И когда он, наконец, открыл глаза, то увидел, что тьма ушла. Из полумрака проступили очертания чердачной коморки. Сергей пошел вперед, углубляясь в прошлое, огибая кучи хлама, вообразившего себя чем-то важным и нужным. Он вошел в следующую комнатушку. Теперь он понял, почему дедушка разгородил чердак, сотворил некое подобие лабиринта. Каждая комната содержала в себе что-то нужное, присущее только лишь ей одной.

В следующей комнате стоял шкаф. Невероятно, как ему удалось попасть сюда? Кто сумел затащить на чердак это громоздкое чудовище. Шкаф был огромен, в рост Сергея. Он весь раздулся, словно вещи, его переполняющие так и норовили выбраться наружу, чтобы не тесниться в некогда лакированных стенках.

Сергей попятился. В голове зазвучали тысячи колокольчиков.

(Колокольчики висели над дверью, и каждый раз, когда кто-нибудь входил или выходил из дома, они звонили чистыми переливами серебра)

Потом колокольчики стихли, и в голове осталась только одна мысль:

- Нет, только не это, пожалуйста, не надо...

Дверь шкафа чуть дрогнула. Сергей отступил, и уперся спиной в фанерную стенку.

(Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...)

Нет, малыш, если уж ты вздумал пройтись по чердачным комнатенкам, придется немножко потерпеть. В самом деле, нельзя же перебирая четки, пропустить пару-тройку бусин. Вдруг они окажутся самыми нужными?

Что-то заскреблось там, в шкафу. Звук был тихий, настойчивый. Словно что-то ожило вдруг там, и теперь в нерешительности скребло длинным острым когтем дверку шкафа, раздумывая, стоит ли вылезти наружу, чтобы задать приличную трепку парнишке, что вжался в фанерную стенку, наивно надеясь на чудо. Надеясь, что его минет чаша сия.

(Наверно, мне все же придется выбраться ненадолго из этого уютного шкафа, не так ли, Сереженька?)

- Нет... - Прошептал Сергей.

(Нет?)

- Нет!!!

(Ну-ну, паренек. Не стоит так волноваться. Самое плохое, что может сейчас случиться с тобой - смерть. Долгая, мучительная, хе-хе...)

Словно решившись, существо, сидящее в шкафу, слегка толкнуло дверку шкафа. Та недовольно скрипнула. Существо повторило попытку. Дверь наполовину открылась.

Еще немного и...

(Смерть, страх, ужас - что еще пожелать тебе парнишка-Сергей?)

Огромная костистая лапа схватилась за краешек дверки. Существо выбиралось из шкафа. Оно недовольно сопело, путалось в вещах, чуть слышно бранилось, наполняясь чудовищной яростью, чтобы выплеснуть ее потом на молодое тельце, что испуганно жалось в угол.

Сергей закрыл глаза.

(Молодец парень, это лучшее что ты можешь сделать здесь и сейчас. Не думаю, что это сможет помочь, но что еще остается делать, когда страшило готово заполучить тебя на обед?)


Существо из детства. Вспоминая о тех славных деньках, было бы несправедливым умолчать о нем, существе из шкафа.

Оно ушло однажды, холодным осенним днем, (Сережка не помнил точно) чтобы никогда больше не возвращаться. Хотя нет - оно ушло после того, как гроб с дедушкой опустили в землю, и Сережка, до конца выполнивший свое обещание, заснул, наконец, спокойным детским сном.

Оно уходило и возвращалось. Вспомни, как однажды в один, приятный Новогодний вечер, оно скреблось рядом с тобой, царапая когтями неровную кирпичную кладку колодца.

(Сережа, Сереженька...)

Оно хрипло сопело, не решаясь протянуть лапы, словно было не готово прорвать тонкую пленку, что отделяет холодную, снежную реальность, от вязкой мути кошмара.

(О, Сережа, ты не забыл, благодаря кому, сумел выбраться из колодца? Мой голос помогал, заставлял двигаться, лезть вперед, не взирая на сумасшедшую боль в бедных, переломанных ножках...)

Существо ворвалось в его жизнь. Когда? Он не помнил точно.

(Не зли меня парень. Теперь самое время порыться в своей дырявой башке...)

Отец. Да, отец... Это было как-то связано с ним. Отец ушел однажды из Сережкиной жизни, покинул ее, оставив взамен существо.

Да, это существо - оно осталось вместо отца, чтобы вот так же мучить его, не давать нормально вздохнуть, каждый раз заставляя замирать от ужаса, когда, скрипнув, приоткрывалась дверка шкафа.

Существо жило в шкафу, и каждую ночь, Сережка ждал, что оно появится вновь.


Существо выбиралось. Сергей явственно слышал, как оно стряхнуло старое пальто, и выругалось вполголоса.

(Сейчас, парень, сейчас, - потерпи немного. Извини, что заставляю так долго ждать, но, черт возьми, в этом шкафу столько барахла!)

Вот раздался тихий скреб-поскреб. Острые когти существа царапали пол. Оно сытно рыгнуло, и направилось к нему. Сережка, не открывая глаз (все, что угодно, лишь бы только не видеть это мерзкое существо) пополз на карачках, туда, где ему казалось, был выход. Он полз, ощупывая руками пол, отбрасывая разный хлам, что услужливо попадался под руки. Существо догоняло. Оно методично жевало челюстями, пережевывая глину, плямкало, недовольно сопело, трещало косточками, очевидно засидевшись в старом шкафу.

Сережка полз, тихонько подвывая от страха. А еще он чувствовал, как время повернулось вспять, и одежда, что до сих пор была вполне удобной, стала обвисать на теле, словно мешковина, рукава рубашки удлинились, и мешали ощупывать путь, штанины болтались, словно какая-то злая сила разорвала их, а старенькие, но достаточно крепкие любимые кеды, оказались подобны калошам, что так и норовили слезть.

(Черт, малыш, тебе не кажется, что дело не в одежде, а в маленьком, испуганном, синюшном от ужаса, детском тельце?)

Больно уткнувшись головой в какую-то преграду, Сережка разлепил глаза. Путь, который был совсем близок, теперь отдалялся все дальше и дальше, по мере того, как он сам становился меньше.

Существо же, между тем, не думало отставать. Сережка не видел его, меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас повернуть голову и обжечься об яростный взгляд существа. Его огромные глазищи светились в темноте, и кровавые отблески ложились на кучи старья, придавая им неприятный, зловещий вид.

Сережка пополз быстрее. Он обогнул щит, и вдалеке увидел контур двери, ведущей на голубятню. Только бы добраться до нее, а там...

(А что там, малыш? Ты пронесешься сквозь голубятню, оставив пыль оседать в маленьких ящичках, в которых когда-то голуби высиживали голубят, и остановишься у входа на чердак. В последний момент ты успеешь притормозить, ухватившись обеими руками за косяк, поскольку за дверным проемом, не окажется спасительной лестницы, и если ты, парень, думаешь, что полетишь, словно человек-птица, то ты глубоко ошибаешься, поверь. Нет, ты, конечно, полетишь, но только не вверх, а вниз, с пронзительным криком...)

Все что угодно, только бы убраться с этого чердака!

Ползти, не решаясь встать, боясь оглянуться. Ползти, срывая ногти, ползти, ударяясь головой и плечами о множество препятствий, которые даже не встречал, когда пробирался в глубь чердака, а теперь они вылезли из ниоткуда, чтобы нарочно мешать. Ползти, завывая, позабыв обо всем на свете, крича, умоляя, плача, но ползти...

Заветная дверь - она уже совсем близко. Казалось, протяни руку, и спасительный свет зальет каморку, заставив убраться проклятое существо. Оно уберется ко всем чертям, недовольно ворча, и тебе будет насрать на то, что оно осталось голодным, ты будешь стоять на голубятне, напрасно пытаясь восстановить дыхание, все еще не веря, что все обошлось, и осталась только одна проблема, как спуститься вниз.

Да, Сережка, давай, ползи. Еще чуть-чуть, совсем немного.

(Ползи парень, ползи. Ползи так быстро, как только сможешь... Твоей сучке до сих пор удавалось улизнуть, но не думаю, что ты будешь на столько проворен. Посмотри на себя - ты ползешь, пыхтя, смешно отставив зад, словно жалкий червяк. Я буду опалять твою спину своим зловонным дыханием! Возможно, это прибавит немного резвости, вольет толику силы в твои немощные коленки. Ползи же...)

Чуть-чуть, близко-близко...

Сергей рванулся из последних сил, нащупал дверку. Сейчас, только распахнуть ее, и...

И закричал от ужаса, когда сильная костистая лапа ухватила его за ногу!

Там, на пыльном чердаке, было множество разных чудес. Их было так много, что совсем не осталось места еще для одного, маленького чуда.

Существо поймало Сережку.


13. Лучший снимок.


Докторша сняла повязку, показав симпатичный, в россыпях веснушек носик, и отошла в угол, помыть руки. В отличие от сна, где все было таким ужасным, реальность оказалась куда проще, приветливее. Солнце било в окна, освещая кабинет, отражаясь от блестящих поверхностей инструментов, которые на свету уже не казались страшными.

Все время, пока гинеколог осматривала Надежду, она не прекращала щебетать, успокаивая будущую маму. Под конец, Надежда окончательно расслабилась, и уже не вздрагивала, от прикосновений холодного металла.

- Ну что, у вас все в порядке, срок три месяца - гинеколог приветливо улыбнулась. - Сейчас пройдете на УЗИ, я вам выпишу направление.

Надежда попыталась улыбнуться в ответ. Недавний сон, все еще напоминал о себе, отдаваясь тупой болью в висках. Надежда каждую секунду ждала, что вот-вот померкнет солнечный свет и под маской окажется страшное чудовище.

(И тогда... привет, детка!)

Ничего такого не произошло. Сон это сон, а реальность остается реальностью, какой бы неприятной и скучной она не была. Надежда одевалась, а докторша что-то черкала ручкой на бланке, оставляя запутанным медицинским почерком неровные строчки.

Надежда вышла из кабинета, осторожно прикрыв дверь. Она села на скамейку, что стояла у входа и перевела дух.

(Три месяца. Маленькая жизнь, нашла свое место у нее под сердцем - подумать только, три месяца!)

Мимо проходили будущие мамы. Некоторые гордо несли огромные животы, словно предлагая другим оценить размер, другие скромно ждали своей очереди, им пока еще не чем было хвастаться.

Надя повертела головой. Никакого сходства с темным и мрачным коридором. Странно, откуда вообще берутся такие сны? Почему иногда сознание способно рождать чудовищ, и услужливо подбрасывать в сновидения?

У нее не было ответа на эти вопросы. И, по правде говоря, не было и особого желания докапываться до сути. В конце концов, каждому хотя бы раз, но снился страшный сон. И забивать из-за этого голову всякой ерундой - нет уж, увольте...

Надежда достала направление. Кабинет номер восемь. Ну что же, поднимай свою толстую попу и вперед.

Поднявшись на второй этаж, Надежда пристроилась в конец небольшой очереди. Краем уха она слышала разговоры теток, стоящих впереди, но ее мысли были сейчас далеко.

Три месяца, значит, еще осталось полгода. У тебя в запасе два-три месяца, а что дальше?

Интересно, какое будет лицо у Сергея, когда она решится, наконец, посвятить его в свои планы, связанные с рождением ребенка? Надежда сильно сомневалась, что оно зальется радостью. Почему-то все попытки завести разговор на подобные темы всегда заканчивались ссорой. Сергей не любил детей, или ему просто не хотелось окунаться во все эти проблемы. Грязные пеленки, бессонные ночи...

Вообще-то, в последнее время, Надежда стала замечать, что ее муженек довольно неплохо пристроился. Остатки денег от продажи дома, пока еще давали возможность худо-бедно сводить концы с концами, но в самом-то деле, это не будет продолжаться вечность!

Скудный доход позволял вполне сносно существовать, но теперь, когда у них будет ребенок, Сергею, скорее всего, придется подыскать себе какое-нибудь занятие.

В том, что у них будет малыш, Надежда не сомневалась ни секунды. Для себя она уже твердо решила, что оставит ребенка. Именно поэтому, она не посвящала Сергея в свои планы, чтобы потом, когда он узнает обо всем, уже было поздно что-либо менять.

(Вот так-то парнишка-Сергей, чик-чирик и ты попался...)

Вот почему беременность должна остаться тайной. Ненадолго.

Надежде хотелось, чтобы наступил скорее момент развязки (когда Сережка узнает обо всем) наступил как можно скорее, но одновременно она страшилась предстоящего разговора. В том, что разговор будет трудным, она не сомневалась. Ну и пусть. Живут же другие семьи, и она ничем не хуже остальных, и, в конце концов, имеет право на свое маленькое, женское счастье.

Почувствовать тепло малыша, приложить его к груди, и сладко-сладко баюкать, напевая песенку.

(И с песней подарить, много сладких снов...)

Надежда улыбнулась. Улыбалась она и тогда, когда подошла ее очередь.

Раздевшись, она прилегла на кушетку, возле которой примостился загадочный аппарат с кучей разных индикаторов, стрелок, с большим экраном, в окружении многочисленных кнопок. Что-то гудело там, в аппарате, и Надежде на секунду стало немного страшно.

- Не бойся - ласково произнесла медсестра, заметив ее испуг. - Ложись удобнее, и покажи-ка мне свой животик.

Надежда покорно задрала футболку (серый мышонок Микки забавно скорчил носик) оголив пупок. Медсестра подсела рядом, и принялась смазывать живот неприятно-прохладным прозрачным гелем. Надежда поежилась.

- Так, не боимся и не вздрагиваем - с притворной строгостью сказала медсестра. - А то ничего не получится.

Обмазав ее так, что Надежда почувствовала себе эскимоской, медсестра взяла в руки странный предмет, отдаленно похожий на трубку телефона. От "трубки" к гудящему агрегату шел толстый провод. Медсестра приложила раструб к животу Надежды, и принялась легонько водить, что-то высматривая при этом на экране.

- Так, так - медсестра пристально вглядывалась в непонятное мельтешение, и Надежда снова почувствовала страх. А вдруг там окажется что-нибудь не так?

- Что там? - Надежда с неприязнью ощутила жалобные интонации в собственном голосе.

Медсестра улыбнулась.

- Все просто отлично. Никаких патологий.

Надежда облегченно выдохнула. Медсестра нахмурилась:

- Так, Наденька, сохраняйте спокойствие, а то ничего не разобрать... Сейчас, посмотрим кто там у нас. Мальчик или девочка...

Почему-то этот вопрос даже и не приходил в голову Надежды. Раньше она не задумывалась о том, кого хочет больше - сына или дочь. Скорее всего она бы одинаково любила и озорного мальчишку, и проказницу дочурку.

- Ну, кто? - Надежда вытянула шею, пытаясь подсмотреть, что там на экране. Какие-то пятна - ничего не разобрать. Как она может что-либо увидеть на этом экране?

- Прячется, не хочет показывать... Так, ага...

Надежда затаила дыхание.

- Девочка... Да... Точно - девочка.

(Еще одна маленькая Надя Жданова)

- Фотографию хотите? - медсестра посмотрела на Надю, и та кивнула головой.

Медсестра ткнула кнопку, и что-то загудело в недрах умной машины. Раздался непонятный стрекот, машина поднатужилась, и из расположенной сбоку щели, выплюнула небольшой, сантиметров десять на десять, снимок.

- Держите мамаша - медсестра протянула снимок.

В мельтешении пятен, Надежда пыталась угадать очертания малыша. Она повертела снимок и так и сяк. Ничего не разобрать. Она жалобно посмотрела на медсестру.

- Ну смотрите - медсестра развернула снимок - вот головка, вот ножки, вот тут сердечко...

И как только она это сказала, Надежда тут же рассмотрела все. С фотографии, улыбаясь, на нее смотрел ребенок. Ее ребенок, ее малыш...

Медсестра протянула салфетку, чтобы Надежда оттерла гель. С трудом, убрав остатки смазки, Надежда натянула футболку, и погладила рукой живот.

Медсестра улыбнулась на прощание, и вновь повернулась к аппарату, подготавливая его к следующему обследованию.

Надежда вышла на улицу. Несмотря на то, что увиденный сон казался уже чем-то далеким, Надежда все равно испытала странное облегчение, покинув стены женского отделения. Она уселась за руль и вновь достала из сумочки фото.

Первая фотография. А сколько их будет еще...

Детские забавы, первый звонок, выпускной, свадьба - большие и маленькие, радостные и не очень, - но эта навсегда останется для нее самой лучшей.

(Хей, детка - это лучший снимок в твоей жизни, не так ли?)

- Лучший снимок - прошептала Надежда, и, повинуясь внезапному порыву, поцеловала фотографию.

Теперь, когда все тревоги (или почти все) остались позади, она чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Ей хотелось кричать, чтобы все знали о том, как она счастлива. Надежда улыбнулась.

(Ты просто толстая, счастливая дурочка...)

Да, все так, она счастливая дурочка, и пускай кому-то это кажется смешным - Надежде было наплевать на все, теперь, когда у нее появилась цель, она почувствовала, что стала немножко другой, и маленькое фото в ее руках, было тому лишним подтверждением.

Надежда осторожно положила фотографию обратно. Нужно припрятать ее так, чтобы она преждевременно не попалась на глаза мужу.

Оставался еще один вопрос. Должна ли мама знать о ее маленьком секрете?

Надежда откинулась на сиденье. С одной стороны было бы нехорошо утаивать от нее радостную новость, но с другой... С другой стороны, как только мать узнает о том, что скоро станет бабушкой, тогда и небу станет жарко. И, конечно же, будущий папа тотчас же узнает о случившемся. Уж мама постарается. И тогда...

(О, что будет тогда, мы уже с тобой представляли...)

Нет - Надежда упрямо мотнула головой. Никто не помешает ее счастью. Конечно, она расскажет всем, кому следует. Но... только тогда, когда посчитает нужным.

Чуть позже...

- Придется потерпеть - прошептала Надежда, и в который раз улыбнулась жалкой, беспомощной улыбкой.

Потерпеть, храня под сердцем маленькую тайну. Совсем немного. Самую малость. Какие-нибудь два-три месяца.

А пока что, неплохо было бы завести этот драндулет, и без приключений добраться домой. Тем более, после всех этих переживаний (страшных снов), ей ужасно хотелось есть. Голод был таким, что она казалось, была готова грызть дерматиновую обивку сидений. Надежда потянулась рукой. Где-то там, на заднем сидении примостился полиэтиленовый пакет.

По дороге в больницу, Надежда купила огромную сладкую булку, и теперь, прямо за рулем, аппетитно умяла ее, не обращая ни на что внимания, оставив на коленях и на полу множество белых крошек. В последнее время приходилось есть за двоих. А кому не нравится, тот пусть катится ко всем чертям - рассудила она, отряхивая крошки.

(Ко всем чертям, детка - совершенно верно. У нас теперь свои планы!)

Надежда довольно потянулась, и завела машину. Выехала со стоянки, остановилась, пропуская встречный автомобиль. И уже заняв нужную полосу, почувствовала, что чего-то не хватает.

Не глядя, ткнула кнопку - старенький приемник недовольно заворчал, пытаясь родить что-нибудь, кроме помех. Надежда, держа руль одной рукой, принялась крутить настройку диапазона. Хриплый шум сменился приятным голосом ведущего новостей:

- ...до сих пор находится в коме, известный писатель Степан Королев. Семь месяцев назад, автор многочисленных бестселлеров попал в автомобильную аварию, в результате...

Помехи снова заполнили салон. Надежда вывернула руль. Машина, недовольно взвизгнув шинами, остановилась. Сзади раздался возмущенный гудок, и тяжелый грузовик, пронесся мимо, в последний момент только чудом избежав столкновения. Надежда успела увидеть, как в промелькнувшем окне грузовика, крутит пальцем у виска, испуганный водитель.

(Ты слышишь, как стонет металл, сминаясь, переламывая твое тело...)

Это было слишком страшным, чтобы оказаться правдой. Но встреча в одном из снов, давным-давно, когда зима за окном укутывала снегом мерзлую землю, а там, в омуте сновидений все было пропитано осенью, до сих пор оставалась в памяти. Золотая осень, в месте, где сбываются сны незадачливого писателя, - она напоминала иногда о себе, заставляя просыпаться в холодном поту.

И последний крик, когда она брела по заснеженной трассе, пытаясь избежать встречи с чудовищем-страшилой, частенько вставал в ушах, каждый раз, когда колышущаяся трясина сна забирала к себе.

Вообще в последнее время, Надежда начала немного уставать от приятных ночей. Она не знала, что было тому виной. Возможно, все дело было в гнетущей атмосфере дома. Каждый раз, подъезжая к Тенистой улице, она словно погружалась в зыбкий омут. И дело было даже не в том, что все вокруг было пропитано злым волшебством. Надежде почему-то казалось, что до тех пор, пока они с Сергеем не переехали сюда, дом просто оставался обычным старым домом, в котором доживает свой век старая рухлядь, и только после того, как они ворвались в эти старые стены, нарушив его неторопливое существование, что-то произошло, и дом ожил, расправил плечи, чтобы потом затаиться и ждать, когда придет его время.

Надежде не хотелось верить, в то, что это время придет. Очень не хотелось...


14. Маленький секрет Сергея


За окном проснулся пьяный май. Сергей сидел на веранде, вдыхая аромат весны, что струился из раскрытых настежь форточек. Он покачивался в кресле качалке, прикрыв глаза, на его лице гуляла довольная улыбка.

Ему стоило немалых трудов стащить с чердака громоздкое кресло. Куда проще оказалось спустить старый приемник, и еще кое-какие вещи. Да, пришлось изрядно попыхтеть, хотя с некоторых пор, Сергей обнаружил, что способен справляться и не с такими трудностями.

(Да малыш, похоже небольшое приключение на чердаке слегка повлияло на тебя - добавило твердости, наполнило уверенностью, как садовую бочку водой, глядишь, из тебя что-нибудь и получится...)

Вспомнив неприятные мгновения, Сергей слегка поморщился - все это ерунда, мало ли чего может привидеться там, в пыльном полумраке, где пыль не дает вздохнуть, и шепот вещей перекрывается стуком сердца. Не было никакого существа - ничего такого. Да, старый шкаф действительно стоял в одной из каморок (нужно будет еще разобраться, какого черта дед наделал там комнат, не иначе старик любил поиграть в прятки), да он был до отказа набит разным тряпьем, но кто сказал, что в нем было что-то еще, помимо вещей?

Не было там никого (и ничего), не было и все тут.

А что касается голоса, что поселился в голове, то Сергей пришел к выводу, что это просто его собственные мысли, которые в последнее время стали более... отчетливыми, правильными.

Когда существо схватило его (вернее ему на миг представилось что так оно и есть) этот хриплый, каркающий голос зазвучал так отчетливо, будто кто-то со стороны пытался говорить прямо в уши. Голос разбросал мысли в стороны, подменил их своей змеиной сущностью. Он вещал, переполняясь самодовольством, сочась наглой уверенностью, словно его обладатель (а это, скорее всего ты сам, малыш) знал что-то такое, что не было известно никому.

Сергей пришел в себя, обнаружив, что валяется прямо у выхода. Засохший голубиный помет неприятно царапал шею. Некоторое время Жданов лежал, пытаясь привести в порядок застоявшиеся мысли.

Последнее, что он помнил - страшная погоня, от которой он так и не сумел оторваться. Воспоминания обрывались сразу же за тем мгновением, когда существо схватило его, вернее ему показалось, что схватило.

Сергей подвигал руками и ногами. Вроде бы все в порядке. Руки на месте, ноги целы. Вот только все вокруг приобрело странные оттенки. Мир потускнел, привычные краски сменились неприятными полутонами.

И запах. Сергей потянул воздух ноздрями - какой-то странный запах. Он витал повсюду, им, казалось, была пропитана каждая щель. Запах чего-то паленого.

Этот запах был смутно знаком. Вызывал неприятные воспоминания.

Сергей покрутил головой. Этот запах обычно означал, что мир сдвинулся. А мир начинал сдвигаться после двух-трех бутылок пива. К сожалению, за пивом зачастую следовали другие напитки, покрепче...

И каждый раз, когда Сергей брел домой, нащупывая ногами путь, словно на включенном мини-автопилоте, проклятый запах паленого преследовал его всю дорогу. И лежа в постели, широко раскинув ноги и руки, чтобы непослушная кровать не смогла сбросить его на пол, слушая неприятный монотонный гул, похожий на отдаленный звук работающей турбины, он время от времени пробовал воздух, чтобы убедиться, что запах еще здесь, никуда не делся. А потом, когда гул усиливался до такой степени, что казалось еще немного, и барабанные перепонки разорвутся, и кровь толчками начнет выбегать из ушей, запах становился все противнее и злее, забирался в нос, чуть ли не царапая, заставляя морщиться в темноте спальни; Сергей вскакивал, из последних сил успевая добраться до унитаза, чтобы преклонить колени перед холодным фарфором, изливая душу, пропитанную желчью, в безразличное жерло.

И запах обретал новые оттенки, наряду с неприятным жжением в горле. Сергей вновь вцеплялся руками и ногами, изо всех сил стараясь удержаться на кровати, и шум неохотно стихал, растворяясь в полночной тиши, но запах еще долго держался в носу, пока измученный разум не проваливался в темный, без сновидений омут.

Вот и сейчас, запах упорно напоминал о себе, притом, что Сергей уже давненько не прикасался к спиртному. С того самого момента, как раскрыл глаза, однажды зимним утром, и первое, что услышал, было тихое пиканье кардиографа. Потом были недели реабилитации. Бедные косточки - они срастались с трудом. Левая нога срослась неправильно - врачам пришлось снова ломать кость. Еще боль - она надолго стала непременной спутницей. Было больно ходить, лежать, даже дышать. Каждый вздох отдавался острой болью, словно кто-то стоял над ним, вонзая острое шило под ребра, каждый раз, когда грудь судорожно поднималась.

Это оказалось достаточным стимулом для того, чтобы больше не попадаться. Выпитое спиртное притупило внимание, и, заглядевшись на звезды, Сережка угодил прямо в расставленную ловушку. Голодное жерло колодца с радостью приняло в свои объятия, и Новогодняя ночь, проведенная в бесплодных попытках выкарабкаться из всего этого дерьма, как ничто другое способствовало тому, что он теперь даже и думать забыл о выпивке.

Боже, сколько времени уже прошло! Сергей давно позабыл ощущение неземной тоски, когда мир сдвигался, и что-то потустороннее касалось души ледяными пальцами, и откуда-то приходило понимание чего-то важного, пускай оно рассеивалось как дым рано поутру.

Сергей поднял голову, с трудом, словно после приличной попойки, поднялся на ноги. Он стоял, покачиваясь, а в его глазах плескалось веселое безумие. Он перевел взгляд с покрытых голубиным дерьмом полок, на светлый прямоугольник дверного проема, обернулся, отметив зовущую темноту, с противоположной стороны. Темнота звала, так же, как звал струящийся, переливающийся тысячами золотых искорок пыли, свет.

Свет или тьма - выбор за тобой, малыш.

Сергей потянулся к свету. Тьма неохотно уступила, хотя кто знает, возможно, она уже просто получила, что хотела, и теперь расставание стало для нее лишь пустой забавой (ты еще вернешься малыш, я обещаю, с головой окунешься в спасительную муть чердака, ведь здесь еще так много разных чудес, мимо которых ты прошел, так и не удосужившись взглянуть); тьма всегда уступает свету, чтобы потом, набравшись сил, вернуть свое.

Он вывалился наружу, рассматривая землю, до которой было почти десяток метров. Расстояние, которое можно преодолевать, натужно пыхтя, сопя от усердия, считая перекладины, цепляясь руками в прогнившее дерево лестницы, а можно просто перелететь одним махом, широко раскинув руки, от которых в полете будет не больше пользы, чем от простого школьного ранца, при прыжке с самолета.

(Вся разница только в направлении движения, парень. Спускаться всегда легче, чем подниматься, да и намного приятнее. Прекрасное ощущение полета, пускай и краткое, как миг между двумя взмахами ресниц, но поверь, оно того стоит!)

В последний момент, Сергей схватился за косяк, и замер, дрожа от волнения и испуга.

(Черт, да что происходит с тобой, парень - ты только что чуть не вылетел из проема. Еще немного, и ты бы шлепнулся вниз мешком дерьма!)

Осторожно, стараясь не делать лишних движений (голова кружилась, и к запаху паленого добавились рвотные позывы, - ну совсем как в старые добрые времена!), Сергей выглянул наружу.

Действительно высоко. Когда Сергей забирался на чердак, как-то не хотелось думать о том, как он будет спускаться. Злость и азарт полностью захватили его, и теперь, когда путь вниз был заказан, остались легкое сожаление и раздражение собственной дуростью и упрямством.

(Ну и как ты теперь собираешься спускаться, крошка-Сергей?)

Сергей улыбнулся. Что-то произошло под выцветшей от солнца шиферной крышей, что-то изменилось в мироощущении маленького человечка, что барахтался в сумерках, не зная где выход из того кошмара, начало которого ознаменовалось победным скрипом старой дверки шкафа, невесть каким образом попавшей на чердак. Это что-то придавало странный горелый аромат всему, что окружало Сергей, это поселилось маленьким зернышком где-то в глубине сознания, чтобы в один прекрасный момент прорасти, полностью показав свою сущность.

И именно это что-то подсказывало ему, что нет ничего неосуществимого, нет ничего, что бы он не смог преодолеть.

(Как я собираюсь спуститься на грешную землю?)

Это что-то вполне могло быть отголоском его прежнего "Я", когда не было всех этих ненужных проблем и забот, и любимая женушка не допекала своей непроходимой тупостью, становясь в позу каждый раз, когда что-нибудь шло не так, как привыкли ее маленькие, похожие на половинки грецкого ореха, мозги.

(Как я собираюсь, мать твою, спуститься на эту гребаную землю!!?)

Это что-то могло быть тем самым, давно ожидаемым ощущением свободы. Осязанием истины. Утверждением справедливости. И если каждому воздастся по делам его, то, как быть тем, чьи намерения черны как сажа, но дела белее снега?

Сергей осклабился, кривая улыбка поползла из уголка губ, перекашивая лицо в жуткую гримасу ненависти. Он яростно зашептал под нос, отчего задрожали губы. Потом с силой схватился за дверной проем так, что на руках выступили и задрожали вены.

- Я РАССКАЖУ ВАМ, КАК Я СОБИРАЮСЬ СПУСТИТЬСЯ, ЧЕРТ ВАС ВСЕХ РАЗОРВИ!!! - Прокричал он в сумерки наступающего вечера.

Жданов развернулся, осматривая каморку, в которой некогда ворковали голуби, обсуждая свое голубиное счастье. Он вцеплялся взглядом в каждую мелочь, которая могла бы помочь ему разрешить маленькую проблему.

(Как я спущусь? А вот как - просто возьму и спущусь!)

Он прошел в глубь голубятни, отметив про себя, что его движения стали более точные и уверенные. Толкнул фанерную дверку, прошел дальше. Чердачный полумрак, который незадолго до этого пугал своей непроницаемой чернотой, теперь казался родным. Сергей постоял немного, ожидая, пока привыкнут глаза. Как только очертания вещей, наполняющих каморку, проступили из тьмы, он принялся методично обыскивать помещение.

Деревянный почтовый ящик - к черту. Дырявый оцинкованный таз - туда же, вслед за ящиком. Неопрятный, бесформенный тюк - вот это уже интереснее.

Тюк оказался огромным мешком, забитым старой одеждой так, что потемневшая, расползающаяся ткань вылезала из каждой прорехи. Сергей не спеша, распотрошил мешок, вывалив на пол его содержимое. Брюки, рубашки, кофты, блузы, юбки с оборочками, некогда белые, а теперь безнадежно пожелтевшие лифчики, невероятно старый ботинок на левую ногу, и чулки, чулки, чулки...

Нечего и думать было вязать все это барахло в жалкое подобие веревочной лестницы. Сергей ухмыльнулся, на миг, представив, как будет рваться полусгнившая ткань под его весом, в тот момент, как он только начнет свой опасный спуск.

Сергей повернул голову. А вот это уже совсем другое дело.

Старый садовый шланг, свернутый в бухту, растрескавшийся, опасный, не больше, чем спящая беззубая кобра.

(Похоже, тебя отправили на пенсию старик?)

Сергей подергал за конец шланга. Не фонтан, но куда надежнее гнилого тряпья. Он вытащил бухту на голубятню. Размотал шланг, прикрепив один конец к железной балке, что служила основанием для ряда полок с голубиными ящичками. Другой конец выбросил на улицу. Осторожно выглянув, Сергей убедился, что шланг размотался почти до самой земли, не доставая до нее буквально чуть-чуть.

(Ну что, парнишка, ты готов освоить почетную профессию скалолаза?)

Готов на все сто. Сергей ухватился руками за грязную резину и решительно начал спуск.

Это оказалось даже легче, чем он предполагал. Он перебирал руками, метр, за метром приближаясь к земле. Еще немного и...

Когда до земли оставались считанные сантиметры, шланг оборвался с предательским треском. Сергей здорово приложился копчиком, а остатки шланга больно шлепнули по лицу, оставив на щеке грязный, чуть красноватый след.

Заорав от боли, Сергей тут же вскочил, чтобы погрозить кулаком раскрытому проему чердака, в котором на одном уцелевшем навесе болталась злополучная дверь. Отбросив ногой, ставший ненужным шланг, Сергей первым делом перетащил останки лестницы к сараю, где усилил и переделал ее так, чтобы в следующий раз не заниматься акробатикой в воздухе, замирая от страха, ожидая, когда запах свежего дерьма пересилит гарь, что застоялась в ноздрях.

Поднявшись наверх, он битый час возился с дверцей, пока не сумел прикрепить ее так, чтобы та хотя бы снизу выглядела целой и невредимой (чтобы у любимой женушки на этот счет не возникало ненужных вопросов); останки шланга отправились доживать своей век, прямиком за летнюю кухню (Сергей не стал затаскивать его наверх, справедливо рассудив, что там и без него хватает разной всячины).

Когда вернулась Надежда, ничего не говорило о том, что ее муженек нескучно провел время. И Сергей, провожая взглядом тучную фигуру супруги (боже мой, она растет прямо на глазах, становиться шире с каждым днем, парень), понял, что теперь, когда в голове поселился каркающий голос существа, у него появился свой маленький секрет.

(Маленькие секреты - они ведь есть у каждого, Сережа, возможно даже твоя любимая женушка имеет крохотный секретик, который она всячески оберегает, напрасно надеясь, что сможет хранить свою никчемную тайну...)

И вот теперь, покачиваясь в кресле-качалке, он неторопливо размышлял обо всех этих гребаных тайнах.

Сергей потянулся так, что хрустнули косточки. Черт подери, рано или поздно каждый секрет выплывает на поверхность. Иногда скелет в шкафу вываливается прямо в ошеломленные объятия того, кто осмелится в этот шкаф заглянуть. Но как бы то ни было, - его секрет пока останется с ним.

До поры до времени.

До тех пор, пока не придет время раскрыть все секреты.

Нужное время, особое время!

Время больших перемен...


Часть 4. Глиняное божество


1. Сон в летнюю ночь


Июнь выдался жарким. Ласковая майская прохлада, сменилась изматывающей ночной духотой. Ворочаясь в постели, Надежда с тоской вспоминала, как куталась в теплое пуховое одеяло, слушала гудящее пламя, что вырывалось из форсунок обогревателя. Теперь же, когда летнее солнце раскаляло крышу, приходилось лежать без сна, всматриваясь в темноту, таящуюся в углах спальни. Легкое потрескивание обоев сменилось пением цикад за окном, чириканьем воробьев, и прочей пернатой нечисти.

Надежда вздохнула. Спать в такой духоте было просто невозможно. Рядом тяжело сопел Сергей. Его грудь судорожно поднималась и опускалась, похоже, ему снилось что-то неприятное, плохое.

Ничего удивительного - иначе и быть не могло. Сны, которые видела сама Надежда, не радовали разнообразием. Чья-то злая рука окрасила эти призрачные обрывки, даже не достойные именоваться снами в темные цвета, добавила багровые оттенки. В этом доме никогда не приснятся приятные сны - за время, прожитое здесь, Надежда твердо уверовала в это.

Дом казался живым. А еще он изменился. Надя поняла это однажды, когда еще за окнами безумствовала весна, рассыпаясь каплями веселья.

Вначале, еще только когда они приехали сюда, дом был старым, ворчливым стариком, изнеможенным, с тысячей морщинок на осыпающейся шубе, с потемневшей крышей, что смотрела сверху лопнувшим шифером, с грязными окнами, с покосившимся, наполовину сгнившим забором, с участком, заросшим по колено бурьяном.

Теперь же дом сиял. Он словно усмехался, и солнце отражалось в вымытых до блеска окнах. Куда подевались морщинки и трещины в стенах? Нет, Сергей, конечно, всю весну только и занимался тем, что наводил порядок в огороде, постоянно что-то чинил, мазал, белил, красил, латал крышу, вырывал траву, копал огород, и еще... да мало ли чего еще... Вот только почему-то ей казалось, что, сколько бы Сергей не занимался ремонтом, это ни в коей мере не сделало дом таким, каким он стал.

Надежда не узнавала мужа. Ранее равнодушный ко всему, он преобразился, излучал энергию. Сергей мог часами возиться в огороде либо торчать на крыше, забираясь туда по высокой, нелепой, кое-как сколоченной лестнице, чтобы затащить наверх тяжелые листы шифера, не говоря уже про мелкий ремонт внутри дома.

С одной стороны это радовало, с другой - словно что-то чужое пробралось под крышу дома, назвавшись ее мужем. Надежда могла поклясться, - с каждым днем, что оборачивался улетающим листом календаря, она все меньше и меньше узнавала Сергея. Словно маленькая трещинка возникла однажды между ними, и теперь все больше и больше расширялась, грозя превратиться в широкую пропасть, перешагнуть которую не смогут ни она, ни он.

С тех самых пор, как Сергей открыл глаза, лежа в больничной койке, он стал немного другим, не тем Сережей, который мог молчать, слушая нескончаемые излияния тещи, в нем появилось что-то новое... хищное.

Осень и зима тянулись нескончаемой нитью, растягивались как резиновый жгут, чтобы лопнуть однажды, в теплый весенний денек, когда от земли поднимался пар, и птицы, ошалев от неожиданной радости, наполнили небо восхищенным щебетанием. Это случилось в тот день, когда ее пальцы впервые сжали маленький фотоснимок, на котором, по правде говоря, ничего было не разобрать, но сердце каждый сжималось каждый раз, когда ее глаза пытались рассмотреть очертания маленькой жизни в хитросплетении черно-белых пятен и черточек.

Вернувшись из женского отделения, она застала мужа за работой. Он сколачивал из покрытых пятнами плесени и гнили досок, огромную лестницу, ту самую, по которой в последствии забирался на самый верх, прямиком на горячую от солнца крышу. Услышав звук шагов (Надежда оставила машину на улице, и, обнаружив дверь закрытой, прошла во двор, ожидая увидеть мужа), Сергей повернул голову, и на миг ей показалось, что его глаза злобно блеснули. Он смотрел на нее, и Надежда, неожиданно для себя сделала шаг назад. Руки мужа сжимали молоток, и Надежда отчетливо видела, как взбугрились вены на кистях, (хей, детка, ты только представь, с каким наслаждением он опустит молоток на твою глупую головенку, чтобы посмотреть какого цвета в ней мысли ...), глаза-бусинки продолжали сверлить ее.

- Привет - Надежда почувствовала, как неприятно запершило в горле.

Сергей продолжал сжимать молоток в руке. Он наклонил голову, словно о чем-то раздумывая.

- Привет... - Надежда, зачарованно смотрела, как медленно опускается рука с молотком. Сергей не спеша, положил молоток на землю, и приподнялся, отряхивая джинсы. Надежда заметила, что любимые джинсы мужа, из которых он почти никогда не вылезал, на коленях превратились в лохмотья, более того, в прорехах ткани были видны ссадины и царапины, причем Надя готова была поклясться, что эти ссадины совсем свежие.

(Похоже, твой муженек замаливал грехи, стоя на коленях, причем делал это так усердно, с такой самоотдачей, что бедные джинсы просто не выдержали такого издевательства, хе-хе...)

- Как дела? - Равнодушно поинтересовался Сергей, и сделал шаг навстречу.

- Нормально - пробормотала Надежда. Их разговор, все больше и больше становился похожим на беседу двух случайно встретившихся приятелей, обменивающихся ничего не значащими фразами.

Сергей кивнул головой. В этот миг Надежда показалось, что какая-то сила вселилась в ее мужа, заменила собой его естество, подчинила слабую плоть, и теперь полностью управляет телом Сергей, словно невидимый кукловод, дергая за веревочки.

(Это существо детка, просто существо, похожее на твоего мужа, и оно раздумывает сейчас - не подобрать ли с земли вон тот чудный молоток, рукоятка которого так удобно умещается в руке...)

- Я пойду... машину отгоню - Надежда сглотнула. Почему-то в этот момент ей захотелось убраться из этого места как можно дальше, отгородиться тысячей заборов, оставить между ней и (существом) мужем тысячи километров, только бы не видеть, как в его руку ложится отполированная прикосновениями пальцев, деревянная рукоятка.

- Давай - проскрежетал Сергей, и потянулся за молотком.

(Не оборачивайся, только не оборачивайся...)

Надежда сделала шаг в сторону калитки, в каждую секунду ожидая, что вот прямо сейчас, за спиной раздастся звук рассекаемого воздуха, и боль раскаленным гвоздем вонзится в голову, пронзая тело, чтобы утащить в глухую тьму, где нет ни света, ни мыслей, ничего...

(Не показывай, что боишься, не дай заподозрить, что ожидаешь удара сзади...)

Надежда пошла к выходу, ускоряя шаг. Она коснулась калитки, и вздрогнула, услышав удары молотка - Сергей вгонял длинные ржавые гвозди, в размягченную временем древесину.

Выйдя за калитку, Надежда перевела дух, и неожиданно рассмеялась.

(Ты просто толстая дуреха. Ну подумай сама, с какой стати он должен причинить тебе какой-нибудь вред?)

Она загнала машину во двор, и вошла в дом. Поднявшись по ступенькам лестницы, Надежда зашла на веранду. Некогда покрытые пылью глиняные цветочные горшки, с высохшими останками комнатных растений, теперь сияли на солнце лакированными боками, маленький столик посредине комнаты, был аккуратно застелен скатеркой, с непременной хрустальной вазой. Надя осторожно выглянула в окно. С того места, где она стояла, открывался чудный вид - заросли малинника, летняя кухня, и часть двора. Сергей увлеченно сколачивал лестницу, и Надежда, словно зачарованная смотрела, как методично поднимается и опускается рука мужа, сжимающая чертов молоток.

(А ведь было бы забавно, если бы он действительно пошел на тебя, занеся руку для удара. То-то бы ты испугалась дуреха. Возможно даже описалась, маленькая трусиха, не так ли?)

В этот миг, словно услышав ее мысли, Сергей поднял голову. Надя оцепенела. Сергей увидел в окне ее перекошенное лицо, и приветственно махнул рукой (сжимающей молоток, разумеется) - привет детка, не скучаешь?

(Толстая сучка, везде сующая свой любопытный носик!)

Молоток ненадолго застыл в воздухе, и с силой опустился, вгоняя неподатливый гвоздь...

И вот теперь, слушая, тишину спальни, изнывая от духоты, Надежда раз за разом задавала себе вопрос - а смог бы Сергей, в самом деле, проделать то, о чем подумала маленькая испуганная толстушка, пятясь к спасительной калитке, вздрагивая от каждого удара молотка? Надежда и так и сяк обдумывала ответ на этот вопрос, и с ужасом понимала, что не уверена в том, что все эти мысли полный бред.

Что-то произошло в ее отсутствие, и это что-то оставило неизгладимый след в их отношениях. Сергей словно подменили, и каждый раз, когда она ловила на себе его пронзительный взгляд, Надежде становилось не по себе.

Май ушел, растворился в пьянящей неге, уступил жаркому июню, и все последние дни уходящей весны, Надя отстранено наблюдала, как супруг, словно одержимый, возится с чертовым домом, без устали носясь, то вверх, то вниз, иногда целыми днями пропадая на чердаке.

А еще это старье. Оставалось только гадать, каких трудов стоило мужу спустить с чердака это чертово кресло-качалку, не говоря уже про прочий хлам: старый приемник, что оскалился хромированной решеткой, похожей на радиатор спортивного автомобиля, патефон, с пожелтевшей от времени пластмассой, с чертовой уймой пластинок, от звуков которого хотелось бежать куда подальше, все эти треснутые полочки, торшер с бумажным абажуром, (с пылью въевшейся так, что Сергей без всякого результата потратил целый вечер, напрасно пытаясь очистить его, размазывая грязь по розоватой бумаге), и прочее, прочее, прочее...

Все это барахло удобно разместилось по комнатам дома так, словно испокон веков занимало там свое место. Впрочем, Надежда и не сомневалась, что Сергей разложил старье там, где оно находилось раньше.

Теперь заходя в дом, Надежда словно переносилась назад во времени, на добрые три-четыре десятка лет. Старые вещи, принесенные в дом, наполнили его ароматом старины. Этот сухой запах пыли, мышей и птичьего помета, придавал неожиданный шарм, прежде затхлой атмосфере дома.

Похоже, муженек решил устроить здесь все так, как было много-много лет назад, возможно Сергею нравилось ощущать свою власть над временем, или это было что-то вроде ностальгии, кто знает? Сама Надежда скептично относилась к тому, что старье, расставленное по углам, как-то поможет хоть ненадолго вернуться назад.

Надежда тяжело вздохнула. Уже в который раз.

Спать не хотелось совершенно. Оставалось только ворочаться в кровати, проклиная духоту. Надежда с завистью посмотрела на спящего мужа. Вот кому было все равно, какая погода - Сергей одинаково беззаботно дрых вне зависимости от того шел ли за окнами дождь, мела пурга, либо жаркая, июньская ночь, не давала дышать, обволакивая липкими объятиями. Впрочем, нет - в темноте спальни можно было рассмотреть, как поддергиваются его руки и ноги, а сбившееся дыхание свидетельствовало о том, что муженьку снится неприятный сон.

Надежда криво улыбнулась - в последнее время ей меньше всего стал волновать спокойный сон Сергея. Это в первый год замужества, она прижималась к нему, засыпая счастливым сном женщины, которую обнимает любимый человек. И даже, когда Сергей заваливался в дом, с трудом нащупывая выключатель, пьяно икая, и полчаса стоял возле унитаза, упершись в стену рукой - даже тогда, Надя помогала ему добрести до кровати, чтобы рухнуть, не раздеваясь, и полночи потом бродить по кухне, роняя посуду, сражаясь с непослушным чайником, не ропща, не ругая судьбу, подбросившую такой подарочек. Она считала это чем-то вроде бесплатного довеска, осознанной необходимости. Неизбежные потери - вот как иногда она думала, вслушиваясь бессонными ночами в тяжелое храпение мужа, и даже когда Сергей вырубился однажды прямо посредине комнаты, упал на пол, кто, как не Надежда заботливо укрыла непутевого муженька одеялом, и потом каждые пол часа на цыпочках подкрадывалась к нему, чтобы убедиться что тот еще дышит.

Да, всякое бывало на нелегком тернистом пути, вот только всему должен быть предел. Их брак все больше напоминал Надежде модель самолетика, которую забыли склеить, просто приставили составные части друг к другу, наивно полагая, что все будет в порядке. Легкие детальки оказались настолько хорошо подогнаны, что модель некоторое время хранила форму, но рано или поздно - они начнут выскакивать из пазов, чтобы вновь превратиться в груду бесполезной пластмассы. Так и их брак. Он рассыпался прямо на глазах. И если раньше это было просто незаметно, то после переезда в новый дом, все пошло намного быстрее. Лежа в кровати, Надежда размышляла о том, что могло бы сохранить его, склеить надежнее всякого клея?

На самом деле ответ давно плавал на поверхности. Надежда погладила живот и улыбнулась. Маленькая жизнь внутри нее, что крепла и набирала силу с каждым днем - вот ответ. Только... захочется ли Сергею принять его?

На этот вопрос Надежда боялась ответить самой себе. Быть может потому, что и так знала ответ.

Надежда закрыла глаза. Хватит думать о плохом. Все будет хорошо, малышка. Сладких тебе снов, пока мама ворочается, задыхаясь от духоты. Рано или поздно жара немного спадет, и можно будет наслаждаться вечерней прохладой.

К тяжелому сопению Сергея добавился легкий шорох. В то же время по комнате прошел легкий ветерок, на мгновение, заставив качнуться шторы.

Надежда прислушалась. Нет, наверно показалось. Нужно постараться заснуть, иначе утром она окажется похожей на живого мертвеца - бледная, осунувшаяся, с темными кругами вокруг глаз, будет бродить по комнатам, пугая привидений, которые, несомненно, несут службу в самых дальних закутках дома.

Шорох раздался вновь.

(Возможно мыши. Маленькие мохнатые лапки чуть касаются пола, серые мордочки елозят носами по пыльным норкам...)

Что-то шуршало там, в шкафу, где на полках лежало нижнее белье, висели на плечиках кофточки, блузки и прочая одежда.

(Эй, мыши-шебуршиши, бегите из-под крыши, бегите отовсюду, не то вам будет худо!)

Нет, слишком громко для мышей...

Надежда замерла. Тот, кто забрался в шкаф, очевидно, запутался в одежде, и теперь пытался выбраться наружу. Черт, да что же там такое?

Надежда приподнялась на локтях. Нужно разбудить мужа, чтобы тот посмотрел, кто там шебуршит в шкафу. Глупенькая, а если там никого не окажется? Возможно, это просто... сквозняк, или неплотно закрытая дверка шкафа чуть приоткрылась под своим весом.

Скрип раздался вновь. На этот раз он казался громче и продолжительнее. Более... вызывающим. Словно тот, кто сидел в шкафу делал это нарочно, чтобы быть услышанным в темноте спальни.

(Хей, детка, это я - твой оживший ночной кошмар...)

Дверка шкафа, в который раз скрипнула, и чуть приоткрылась. Надежда судорожно задышала, пытаясь отодвинуться. Она уперлась в спинку кровати, заворожено уставилась на шкаф.

(Показалось, просто показалось, это сон... Нет никого в этом чертовом шкафу... Успокойся детка, тебе показалось...)

Тихий скрип отозвался болью в ушах. Он был реален настолько, насколько вообще может быть реален оживший кошмар.

(Это существо, детка, живущее в шкафу, на полке, среди одежды и гигиенических прокладок, и оно сейчас доберется до тебя...)

Дверь распахнулась ударом изнутри. Существо выбиралось. Оно путалось в одежде, висящей в шкафу, ругалось, отбрасывая лезущее под руку тряпье.

Надежда попыталась закричать, и не смогла. Крик завяз в горле сгустками страха. Все что она могла - тихонько поскуливать, словно побитая собака. А еще отодвигаться как можно дальше, вжимаясь в спинку кровати.

Из шкафа показалась огромная костлявая лапа. Острые когти чуть поблескивали в тусклом свете луны (из-за жары, Сергей оставил ставни открытыми, напрасно надеясь, что ночной ветерок принесет прохладу), слежавшаяся шерсть вдруг встала дыбом.

(Хей-хо! А парень это...)

Существо выглянуло из шкафа. Красные фонарики глаз вперились в Надежду. Она замерла от ужаса. Бежать было некуда. Воздух в комнате сгустился настолько, что стало трудно дышать. Звуки пропали, исчезли куда-то, остались только бормотание существа, да ее хриплое дыхание.

В комнате запахло чем-то горелым. Существо выбиралось наружу, и Надежда смогла рассмотреть его полностью. Это было слишком кошмарным, чтобы казаться правдой. Как можно описать то, что не может быть описано обычными словами, образами? Словно мир сдвинулся, и разорвалась зыбкая граница между сном и явью, пропустив самое отвратительное чудовище, которое только можно представить.

Первобытный ужас сковал тело. Древняя, заложенная в генах память проснулась, связала по рукам и ногам, не оставляя шанса убежать, скрыться - потому что от этого невозможно убежать, как невозможно убежать от себя самого, от своих ночных страхов. Ожившие монстры, что может быть страшнее? - только осознание того, что нет спасения из этого кошмара, и нужно успеть насладиться оставшимися секундами, втянуть напоследок прогорклый воздух, понимая, что лучше его нет ничего на свете, осмотреться вокруг, впитывая темноту спальни, ибо это последнее, что увидят глаза, до того, как существо вонзит свои острые когти, вырывая увиденное из окровавленных глазниц.

(Хей-хо, детка! Твой взгляд стечет под его пальцами, мутными каплями, словно слезы!)

Существо было похоже на отражение тьмы, в зеркале страха. Неправдоподобно длинные руки-лапы, с утолщениями на локтях, покрытыми взбугрившимися складками кожи, короткая шерсть, непонятно бурого цвета. Худые ноги, с торчащими коленями, покрытыми все теми же кожаными складками. Абсолютно лысый череп, обтянутый морщинистой кожей, уши летучей мыши, торчащие вверх, прислушивались к каждому шороху. Почему-то Надежде показалось, что существо слышит ее страх, слышит, как сердце пропускает удары, сбиваясь с ритма. Огромная пасть ощерилась сотнями мелких, но, тем не менее, острых (достаточно острых для того, чтобы терзать твою слабую плоть, дорогуша), над сплющенным, похожим на свиной пятачок, носом, горели ненавистью два глубоко посаженных глаза.

Существо повело взглядом, ловя в перекрестии глаз ее испуганный силуэт. Впалая грудь чуть вздымалась, словно существо не могло привыкнуть к воздуху этого мира. За плечами виднелся небольшой горб. Существо раскрыло пасть, из которой дохнуло отвратительным смрадом. Надежда задохнулась от омерзения.

Оно тянуло к ней свои лапы, приближалось, ковыляя на тонких длинных ногах. Надежда слышала, как острые когти существа царапают пол.

(Скреб... Скреб... Я уже рядом...)

Существо приближалось, оно не спешило, уверенное, что испуганная жертва никуда не денется, скованная ужасом надежнее всяких цепей, связанная страхом, надежнее самой толстой и крепкой веревки.

(Скреб поскреб...)

Уже совсем близко.

Сергей заворочался во сне, и существо замерло, вслушиваясь в его бормотание.

Оно боится разбудить Сергея!!! Надежда попыталась пошевелить рукой. Пальцы отказывались слушаться. Пелена ужаса накрыла разум, отсекая все попытки достучаться до беспомощного тела.

(Ну давай детка. У тебя есть маленький, мизерный, ничтожный шанс...)

Надя почувствовала, как испарина покрыла лоб. Такой пустяк - шевельнуть пальцем. Нужно просто захотеть сильно-сильно...

Существо снова перевело на нее горящий взгляд. Надежда буквально ощутила, как багровые лучи скрещиваются у нее на груди. Существо шагнуло к ней.

Надежда шумно выдохнула.

(Черт, ну давай детка, пошевеливайся, если не хочешь, чтобы оно заграбастало тебя в объятия!)

Сергей что-то пробормотал, существо послушно остановилось, словно подчиняясь чужой воле.

Надежда сумела сжать руки в кулаки.

(Еще немного, и...)

Она, что есть силы, толкнула Сергея, и существо пронзительно завизжало во тьме. Оно кинулось к Надежде, размахивая нелепыми руками, выпустив когти, отталкиваясь ногами от скрипящего пола.

Сергей перевернулся на другой бок. Надежда что есть силы, вцепилась в плечо мужа.

- Ну давай же, проснись, пожалуйста, проснись!!!

Она тормошила его, понимая, что еще чуть-чуть и...

(Хей-хо!!!)

... оно достанет ее.

- Пожалуйста, ну, пожалуйста, Сережа... Сереженька...

Сергей открыл глаза, с трудом выбираясь из сладкого омута сновидений.

- А... что такое...

Надежда повернула голову. Существо исчезло. Словно и не было ожившего кошмара. Только чуть скрипнула, закрываясь, дверка шкафа, украшенная причудливым орнаментом.

Сергей замотал головой, просыпаясь.

- Что случилось?

Он бормотал, словно мальчишка, который не хочет просыпаться, потому что нужно идти в ненавистную школу, где прыщавые одногодки будут дразнить и всячески измываться над бедным парнишкой, демонстрируя свое сомнительное превосходство.

- Вставай, вставай же... - Плакала Надежда, утирая слезы рукой.

Сергей окончательно проснулся. Он нехотя выполз из постели, нащупал выключатель. Вспыхнул свет, и тьма неохотно убралась прочь, свернулась клубочком под кроватью, за задней стенкой шкафа, затаилась в уголках, чтобы выползти потом назад, возвращая утраченную власть.

Он окинул комнату осоловевшим взглядом, совершенно не соображая, что происходит.

- Да в чем дело-то? - Сергей не сводил раздраженного взгляда с заплаканного лица Надежды. На секунду даже показалось, что он сейчас ударит ее. Потом это ощущение ушло, растворилось в потоке слез.

- Там, в шкафу - Надежда протянула руку, указывая на дверку - Там кто-то есть...

Сергей вздрогнул. Он даже слегка попятился, стараясь не подать виду, что ее слова как-то задели его. От пристального взгляда Надежды не укрылось его волнение.

Боже, да он все знает! - поняла Надежда. - Все эти кошмарные сны, все происходящее в этом доме - все как-то связано с ним.

(Хей детка, похоже, он что-то скрывает от любимой женушки!)

Сергей облизал пересохшие губы.

- Послушай детка... - он запнулся, понимая, как фальшиво сейчас звучат его слова. Детка-конфетка, восьми десятков килограмм весом.

Надежда смотрела на мужа, не веря глазам.

(Он запинается, как не выучивший урок школьник ...)

- Тебе что-то приснилось? Это просто кошмар - бубнил под нос Сергей, успокаивая скорее самого себя.

- Да? Может быть, тогда давай откроем этот гребаный шкаф, и посмотрим, какой кошмар может таиться на полке, между шелковыми трусиками, подаренными на Рождество, и старой прошлогодней ночнушкой - Надежда представила, как бросает эффектную фразу, стирая глупую улыбку с его лица, но вместо этого промолчала.

Сергей взялся за дверку. Сущий пустяк - распахнуть ее, и ткнуть женушку носом в тряпье, да так чтобы она раз и навсегда выбросила из своей пустой башки весь этот бред. Мало ли что могло присниться этой дурехе. Подумать только! Чудовище, живущее в шкафу - полный бред...

Но только он почему-то не спешил удостовериться в правдивости своих слов. Глупая, шальная мыслишка крутилась в голове, ползала маленьким назойливым червячком: а вдруг это вовсе не бред?

К черту! Сергей рванул дверку на себя так, что жалобно затрещали петли.

- А ну-ка иди сюда - тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес он, и одновременно поманил Надежду пальцем.

Надежда осторожно, вытянула шею. Шкаф стыдливо обнажил свои внутренности. Нижнее белье, гигиенические прокладки, колготки, в полиэтиленовой упаковке - никаких следов существа.

- Ну? - Сергей раздраженно посмотрел на супругу.

(В шкафу не оказалось существа!)

- Это просто сон - послушно пробормотала Надежда, уловив одобряющий взгляд мужа.

- Точно, детка - ласково пропел Сергей, закрывая дверку шкафа.

В его глазах вспыхнули и погасли огоньки.


2. В погребе.


Сергей спустился по лестнице, что-то насвистывая под нос. Он отлично выспался, несмотря на ночной концерт, устроенный этой дурехой. В последнее время ему не особо удавалось прикорнуть после тяжелого дня. Целые дни напролет он работал, как проклятый, приводил все в порядок, чтобы любимой женушке и не пришло в голову укорять его, а вечерами сидел в кресле, покачиваясь, слушая музыку старых пластинок, или возился в библиотеке, время, от времени меняя чернила в старой чернильнице.

Хуже было ночами. Он частенько лежал без сна, слушая, как темнота пытается говорить с ним, наполняя комнату бессмысленным шепотом. Не шевелясь, отчего супруга наверняка подумывала о том, что он спит спокойным сном праведника, хотя на самом деле все было совсем не так.

(Ох, детка, совсем не так!)

Иногда Сергей спускался вниз, чтобы полночи сидеть на кухне, под развеселое тарахтение холодильника, уставившись на темные шторы, что чуть покачивались от сквозняка, и размышлять о том, какая же все-таки грустная штука жизнь. Когда нет ничего впереди, и все, что остается - плыть по течению, не предпринимая никаких попыток выбраться из всего этого дерьма. Когда опостылевшая растолстевшая тетка, что по какому-то странному недоразумению считает себя вправе называться твоей женой, портит настроение одним своим видом, а там, за поворотом, поджидают темнота и сумерки, давно прочитаны все книги, и прослушаны все пластинки, старый хлам заботливо расставлен по полкам, и все что остается - сидеть вот так, облокотившись о стол, чуть раскачиваясь в такт невеселым мыслям, которые словно черви шевелятся в голове. Сидеть, понимая, что впереди нет ничего хорошего. А то, что есть, пугает своей определенностью.

(Ведь так, малыш - ты же знаешь, что будет потом? Если нет, то загляни за темные шторы, там много чего, что поможет решить проблемы, главное не дрейфь, и сам удивишься, как легко и приятно станет потом, когда ты закончишь все свои дела!)

Это же надо придумать! Существо в шкафу. Сергей растянул в ухмылке рот. Прямо фильм ужасов для впечатлительных подростков. Что-то такое было пару раз с ним, давным-давно, еще, когда он был ребенком. И то, он не был уверен в том, что это что-то было на самом деле.

(Существо, живущее в шкафу - острые коленки, волосатые лапы, с непременно длинными когтями, пасть, полная острых, как у акулы зубов, и конечно же глаза. Глаза-бусинки, что светят в темноте, словно два прожектора, хе-хе...)

Пожалуй, что-то все же было. Но оно покрылось белесым туманом, схоронилось под ворохом ярких впечатлений, эмоций, мыслей и бог знает еще чего.

(Хей, парень, ты стал быстро забывать ненужное, выбрасывать все из головы, и это хорошо. Ни к чему забивать голову разной всячиной!)

Да еще промелькнули перед глазами картинки детства, когда Сергей не надолго задержался на чердаке, но, во-первых, он сам не был толком уверен что там, в пыльных коморках, среди разного хлама, действительно произошло хоть что-то, стоящее внимания, а во-вторых, даже если что-то все же и имело место там, в грудах барахла, то это просто...

- Просто привиделось, парень - вслух пробормотал Сергей, перепрыгивая через ступеньки.

Этой ночью Надежда разбудила его, вырвала из сладких объятий сна. Ему снилось что...


Вокруг была тьма. Много тьмы. Тьма была во всем, и даже он сам был частью этой тьмы. В мире, в котором он существовал, оставалась маленькая, вертикальная полоска света. Даже не света, просто в этом месте тьма не была такой густой. Она окрасилась в серые тона, не давала сосредоточиться. Он коснулся ее рукой. Острые когти пронзили серую тьму, и схватились за край. Край оказался шероховатым на ощупь, как кусок дерева.

Край дверки шкафа!

Он легонько толкнул ее. Дверь неохотно подалась, расширяя серую муть. Она скрипнула, и Сергею понравился этот звук. В нем было что-то ночное, потустороннее. Он снова толкнул дверку.

Там, за дверью открывался целый мир. Новый мир серых полутонов, очертаний, контуров, звуков. Чертов храп, запах пота, страха и утраченных надежд.

Надя не спала. Она чуть приподнялась, упершись локтями в матрац, и не сводила глаз со шкафа, пытаясь что-то рассмотреть в полутьме.

(Хей-хо, детка, а парень этот Я!!!)

Он толкнул дверь, и начал выбираться из шкафа. Это оказалось не так-то просто. Все из-за гребаной одежды, что лезла под руку, - он увязал в ней. Сейчас детка, потерпи немного...

Сергей смотрел на женщину в спальне. Ее грудь судорожно вздымалась, мелкие капли пота стекали по широкому (как у мамочки) лбу. В глазах было отчаяние. Много отчаяния... А еще в них, при желании, можно было увидеть ожидание.

Ожидание БОЛИ.

- Хей, детка... - бормочет существо, бормочет Сергей. - Я уже иду...

Эта гребаная сучка - она боится. Вся трепещет, испускает волны страха. Страх в ее карих глазах, в спутанных, похожих на паклю, волосах, в капельках пота, в затертой ночной рубашке, которую она не снимает годами.

- Будет больно, милашка, не без того... - бормочет существо, приближаясь.

О, это прекрасное чувство - знать, что тебя боятся. Что может быть прекраснее осознания своей власти. Знания, что одно движение твоего когтя, способно навеки остановить это маленькое трусливое сердечко.

Не такое ли чувство ты испытал теплым апрельским деньком, когда пытался сколотить лестницу, и эта сучка застала тебя с молотком в руках. Вспомни взгляд, полный тупого недоумения, когда она смотрела на прорехи в твоих штанах. Она так и не решилась спросить, откуда прорехи, хотя в ее глазах так и плескалось любопытство. Черт, да она просто изводилась, боясь задать самый главный вопрос.

- Какого черта, ты делаешь, парень?

И когда, раздражение охватило тебя так, что еще секунда, и ты бы зарядил ей молотком между глаз, чтобы только стереть с ее лица это коровье выражение, она что-то такое почувствовала. Почувствовал и ты. Это как маленькая голубая искорка, что проскакивает между двух оголенных проводов под напряжением. Короткое замыкание, вот что это такое. В то мгновение, эта искорка понимания пролетела между вами, и она испугалась. Поверь, парнишка-Сергей, эта сучка боялась тебя, и вы оба знали это.

Она попятилась, не сводя с тебя глаз, а ты стоял, крепко сжимая молоток, который на мгновение стал продолжением руки, и все твои мысли, они ведь были не о том, как ты будешь сколачивать эту гребаную лестницу. О, парень, ты думал совсем о другом.

(Как было бы хорошо врезать ей так, чтобы она навсегда прекратила эти свои штучки!)

Как ни крути, толстая сука озаботилась заиметь свои маленькие секреты. Это было видно по ней. Она холила и лелеяла их, даже не соображая своим маленьким умишком, что все ее тайны не ценнее высушенного рыбьего пузыря. Сдави его хорошенько, и он лопнет, выпуская наружу застоявшийся, зловонный воздух.

Точно, парень - лопнет, как пить дать!

(Потерпи, дорогая, мы еще вернемся к твоим секретам, секретикам, секретишкам...)

Он вывалился из шкафа, и бросился к ней, чтобы вырвать эти секреты из груди. Подумать только - эта глупая сучка завизжала дурным голосом.

- Сереженька, Сережа... - мать твою так! Ничего, мы еще славно повеселимся, поверь существу, что живет в шкафу, что живет в каждом из нас...


Сергей остановился, улыбнувшись. Потянулся, так, что захрустела шея. Он не помнил, что ему снилось, впрочем, это и не важно. Важно то, что женушка, так и не дала досмотреть сон до конца...

Утром, при свете, он дождался, когда Надежда уберется из спальни, и заглянул в шкаф. Скользнул взглядом по полкам, на секунду зацепился взглядом за вещи жены, что томилось на них (прокладки, трусики, - все эти женские штучки, хе-хе), и закрыл дверку. Там не было ничего, что могло напугать, только ввести в легкую краску мужчину, не привыкшего копаться в ажурном белье. То, что действительно могло вызвать испуг находилось снаружи.

Три тонких царапины.

Они были чуть видны, и бросились в глаза только сейчас. Сергей замер, чувствуя, как сгущается тишина спальни. Где-то внизу супруга тарахтела посудой, а он стоял, не в силах отвести взгляд.

Три тонких царапины испортили лакированную поверхность.

(Острые когти существа, которое спешило убраться назад, в спасительную темноту шкафа, как только вспыхнул свет, и немного стихли истеричные вопли этой жирной суки)

Три маленьких, почти не заметных царапинки - да мало ли что могло оставить их. Возможно, царапины были там еще до того, как Ждановы перебрались в фамильное гнездышко. Возможно, дедушка перетаскивал шкаф, и открывшаяся дверь за что-то зацепилась. Возможно... да все что угодно, и не стоит искать сложных ответов на простые вопросы.

Не стоит усложнять жизнь себе и окружающим, отвлекаясь на разные глупости. Впереди еще много долгих дней и приятных ночей. А теперь вперед, за работу...

Сергей спешил доделать все свои дела. В конце концов, он славно поработал. И теперь торопился, поскольку остался один маленький пустячок. Так, пустая формальность. Навести порядок в погребе. Почему-то у него так и не дошли руки расставить банки и прочее дерьмо по гребаным полкам. Сегодня, он займется этим, тем более что Надежда с самого утра упорхнула к мамочке.

Решительным жестом Сергей откинул штору и вошел в тамбур. Остановился на миг. Три двери, три разных мира. Та, что слева - второй вход в ванную (раньше ванная и туалет были раздельными, но потом дед разломал перегородку, чтобы никто не шастал в темном тамбуре, не разносил пыль по дому), прямо впереди омшаник (о, он действительно полон разных чудес, были бы только желание и время копаться в них!), и справа набольшая дверь, ведущая в погреб.

Выбор за тобой, малыш.

Сергей потянул дверь, и шагнул во тьму погреба. Нащупал руками допотопный выключатель. Под потолком зажглась покрытая пылью лампочка. Ее света хватало лишь, чтобы осветить половину погреба. Дальняя сторона, уходила в темноту. Сергей окинул взглядом полки. Те, что находились у стены, крепились к ней огромными, ржавыми штырями, вбитыми между каменными блоками, и были сделаны из поперечных деревянных брусьев, к которым прибили широкие, плохо струганные доски. На полках томилось разное барахло. Какие-то коробки, банки, пакеты, свертки, - в общем, все, что душе угодно. Сами полки обильно покрыла плесень, удивительно как гниловатая древесина могла держать на себе такой вес.

Сергей прошел вдоль стены, отмечая взглядом каждую мелочь. Вон отсыревшая коробка, сквозь прорехи которой выглядывают проржавевшие шляпки гвоздей. Чуть дальше моток войлока, перевязанный зачем-то медной проволокой, стопка стелек для сапог, вложенные одна в другую целлулоидные баночки из-под плавленого сыра, картонные коробочки для зубного порошка, пеньковая веревка, спутанная в один неряшливый узел, и множество других сокровищ, половину которых можно было, не глядя выбросить ко всем чертям, чтобы освободить немного места, на прогнувшихся от тяжести досках.

Полки вдоль дальней стены погреба были заставлены пустыми трехлитровыми банками. Сергей придирчиво осмотрел стеклянное войско. Зачем-то поправил банку, как будто от того стоят ли банки ровными рядами, или нет, зависело что-то важное, важнее даже того, ради чего он пришел сюда.

А... собственно, зачем он пришел в погреб на самом деле?

Все это дерьмо про наведение порядка можно было смело откинуть к такой-то матери. Что-то тянуло его сюда, умоляло посетить мрачный, сырой закуток.

Это ночной ветер поет призрачную колыбельную.

Это луна подпевает ему серебряным голосом.

Это существа, замурованные в толстых стенах дома, пытаются разговаривать с тобой.

Это неведомый бог, живущий в подвале, зовет каждую ночь к себе...

Сергей вздрогнул. От дальней стены внезапно потянуло холодом. На секунду, ему даже показалось, что слабо звякнули банки.

(Кто живет в тайном закуточке, существует во тьме, рождая шорохи, прислушивается к чужим шагам, сатанея от того, что не может добраться до влюбленной парочки, нарушающей его священный покой одним своим существованием?)

Когда Сережка был маленьким, он любил заглядывать сюда. Стоял, ежась от холода, вдыхая запахи, вслушиваясь в тишину, иногда ему казалось, что нет никого, за той, дальней перегородкой, что так раздражала, иногда же, что-то оживало там, за деревянным щитом, неуклюже ворочалось, сопело, и Сережка, повизгивая от страха пулей вылетал из погреба, чтобы все равно вернуться вскоре в благословенную сырость, и стоять истуканом, пугаясь собственного дыхания, пытаясь хоть как-то прикоснуться к тайне.

Что было там, в самом темном уголочке дома?

Сережка был готов часами вглядываться в зловредную темноту, стоя на коленях в прихожей, пытаясь поддеть непослушную крышку, но тьма как никто другой умела хранить секреты. Она словно издевалась, манила своей неприступностью.

- Хей, малыш - пела тьма. - Всему свое время, а пока подрасти немного, чтобы мы могли говорить на равных. Сейчас же мне не хотелось бы причинить тебе боль, вернее хочется, и даже очень, но я думаю, мы и так, рано или поздно встретимся с тобой, и все будет просто чудесно...

- Да, малыш - шептали стены, волшебные стены дома (иногда Сережка представлял, что дом этот - вовсе не дом, а замок, полный разных разностей, и странные существа, замурованные в толще стен, лишь малая часть этих чудес) - все будет просто великолепно...

Существа поют тонкими, серебряными голосами. Они поют о том, как выберутся однажды наружу, и прикоснутся к долгожданной, заветной плоти маленького, непослушного мальчишки, что смеет нарушать священный покой дома.

- Подожди, проказник - поют они. - Мы еще доберемся до тебя, ты ощутишь силу наших объятий, и пусть это станет последним, что ты почувствуешь, все равно мы останемся вместе, и пока твое маленькое тельце будет остывать, мы расскажем о далеких, других мирах, чудных временах и бесконечных дорогах, что ведут из ниоткуда в никуда, о том, как тоскливо и одиноко в холодных стенах, о том, как хочется ощутить вкус крови на растрескавшихся губах, о том, как прекрасно вернуться назад, в те счастливые времена, когда все было взаправду, не было лжи и обмана, а если и было, то самую малость, - чтобы не огорчать маленького, непослушного мальчишку, который вообразил себе, что, может прикоснуться к тайне.

- Слушай малыш - поет луна. Она светится серебряным блином на черном небе, в окружении россыпи звезд. - Слушай, и не молчи. Пой вместе с нами, и быть может тогда частичка тайны достанется и тебе. Прислони ухо, и ты услышишь, как что-то ворочается там, внизу, и будь, уверен, это не мыши, совсем не мыши, маленький озорник.

Сережка спускается по ступенькам. Его глаза закрыты, а губы шепчут что-то на языке, который понятен только ему одному. Он разводит шторы, просачиваясь тенью, ненадолго задерживается в тамбуре, словно делая выбор. Открывает дверь погреба, включает свет.

Наверху в спальне беззаботно спят бабушка с дедушкой, а Сережка незадолго до этого улизнул из теплой кровати, и теперь царапает ногтями деревянную перегородку.

Там за ней тайна.

Божество из глины - это оно живет там, во тьме.

Это бог ржавых банок, паутины, и прогнивших досок. Бог из глины - глиняное божество. Он или оно - не важно, главное, что теперь понятно, кто же ворочается там, внутри, наполняя смыслом ночную тишину дома.

Это божество зовет каждую ночь к себе, и именно поэтому дедушка соорудил эту перегородку, чтобы маленький Сережка не совал нос, куда не следует!

А может быть и нет. Почему-то, иногда Сережке кажется, что у него украли что-то важное. Часть воспоминаний, они исчезли, растворились, оставив в памяти черную дыру, уголок тьмы, подобный тому, что отделен от дома проклятой перегородкой.

И возможно теперь самое время вернуть их!!!

Сергей отошел назад. Обвел взглядом погреб. В тусклом свете запыленной лампочки, с трудом можно было разглядеть, что творится в заплетенных паутиной углах. Места было достаточно, чтобы разместить несколько десятков трехлитровых банок, да прочую дрянь, загромоздив полки. Сергей ухмыльнулся.

(Самое время!)

Он подошел к полкам. За стенкой что-то ворочалось, шуршало.

Мыши, крысы, все что угодно - Сергею было наплевать на обитателей погреба, он просто собирался заглянуть в прошлое. Жданов принялся аккуратно снимать банки с полок.

По мере того, как они пустели, Сергей все больше и больше входил в раж. Он хватал, чертовы банки, и, не глядя, отбрасывал за спину. Те откатывались с обиженным звоном, несколько из них разбились, ударившись о каменную стену.

- Сейчас, сейчас... - бормотал Сергей. Он одним махом смел хлам, освобождая полки.

Остановился, рассматривая разрушения. Битые банки чуть поблескивали острыми сколами, осколки помельче разлетелись по полу, поджидая, когда кто-нибудь наступит на них. Осиротевшие полки, ухмылялись покрытой плесенью древесиной.

Сергей ухватился рукой за широкую доску. Потянул на себя. Руки заскользили по влажной поверхности.

Нет - так ничего не выйдет.

Сергей выскочил из погреба. Если бы кто-нибудь посмотрел на него сейчас со стороны, то ни за что не узнал бы в этом бормочущем, размахивающем от нетерпения руками, покрытом паутиной пареньке, прежнего хозяина дома.

Он ворвался в чулан, что начинался сразу у лестницы. Ящик с инструментами притаился у входа. Сергей вытащил давешний молоток, ощутил рукой приятную тяжесть (чуть попозже, малыш, чуть попозже...), там же в ящике, нашелся небольшой ломик с гвоздодером.

Сергей вернулся в погреб. Дальняя стена с полками терпеливо поджидала его.

(Хей, приятель, вот я, перед тобой - давай, покажи, на что способен...)

Первый удар заставил содрогнуться прогнившую доску. Второй сорвал ее ко всем чертям. Сергей ухватил заплесневевшую деревяшку, и отбросил назад, прямиком на стеклянные останки банок.

Вторая полка оказалась намного крепче. Сергей лупил молотком, выбивая щепки. Доска вздрагивала под ударами, но не собиралась сдавать позиции.

Ладно! Сергей отбросил молоток. Он ухватил ломик, и вонзил его между несущим брусом и доской. Полки затрещали. Сергей дернул, что есть силы, и доска лопнула с оглушительным звуком.

Сергей подобрал молоток, и уже без всякого сопротивления сбил остатки доски. Осталась одна, последняя полка. С ней Сергей расправился на удивление быстро. Он просто выдрал ее ломиком - прогнившая древесина развалилась в руках. Сергей нетерпеливо отбросил прочь трухлявые ошметки.

Куда сложнее, оказалось, выдрать несущие балки. Пришлось поработать ломом. Выдирая последний брус, Сергей ощутил, как дрогнул фанерный щит.

Теперь вставить заостренный конец ломика в узкую щель между прогнувшейся фанерой и стеной, и...

Сергей замер. Что бы ни оказалось там, за столетней фанеркой, главной причиной, по которой он затеял все это, было не любопытство, отнюдь!

Тем более что когда дрогнул и подался щит, что-то словно ударило по глазам, и воспоминания ворвались в голову свежим потоком. Он уже почти знал, что увидит там, за перегородкой!

Сергей пришел в погреб, чтобы обрести самого себя, как бы банально и глупо это не звучало. Ибо этот пропитанный сыростью погреб, был частичкой всего того, что осталось там, за тысячей дней и ночей, пускай они ушли, растворились, оставив только старую мебель, да смутные воспоминания, так же как и замшелые чудеса омшаника, в старом, уютном доме, и вернуть все это, означало вернуться самому.

А это ведь достаточно веская причина, не так ли? Во всяком случае для того, чтобы разнести ко всем чертям десяток-другой никому не нужных трехлитровок, да выдрать с мясом несколько прогнивших досок.

И когда щит противно скрипнул, и подался, опасно изогнувшись, заваливаясь, воспоминания вернулись, и все стало на свои места...

Сергей отскочил. Щит грохнулся на пол, распугав пауков. Наступила тишина.

Там за щитом, он увидел двухстворчатую дверь. Железные, покрытые облезшей грунтовкой створки, изогнутые, словно под действием неведомой силы, что пыталась прорваться сквозь их надежный заслон, они были похожи на маленькие волшебные дверцы.

Сергей хрипло засмеялся. Он подошел к двери.

Огромный амбарный замок внушал уважение. К створкам были приварены широкие железные пластины. Дужка замка проходила сквозь них, не давая никакой возможности заглянуть за двери. Сергей потрогал замок.

Он вспомнил все, вспомнил эти дверцы. Это было так давно.

Еще тогда, когда не было погреба, в дом вело два входа. Левее от входной двери, располагалась другая, и там, где у вешалки встречались две лестницы, раньше и была прихожая. На месте нынешнего погреба был длинный коридор, который заканчивался широкими бетонными ступенями.

Когда сырость и слякоть уходили в небытие, по этому коридору дедушка выносил из омшаника ульи. Он тащил их, пыхтя от тяжести, и маленький Сережка бестолково путался под ногами, помогая деду. Они поднимались по ступенькам, и вытаскивали ульи в солнечное лето. Дедушка закрывал железные двери, чтобы открыть их потом, когда будет собран весь мед, и придет время заносить ульи назад, в омшаник, где сонные пчелы будут зимовать, ожидая, когда под жарким солнцем вновь зацветут липа и гречиха, и можно будет наполнить двор деловитым гудением.

Конечно же, эти двери были всегда. И теперь, когда Сережка увидел их вновь, он почувствовал, как исчезает туман, застилающий глаза, который не давал рассмотреть что к чему, в этой беспокойной жизни.

Позже, когда дед перестал заниматься пчелами (Сережке было пять), он заложил вторую дверь, пробил проход между прихожей и коридором, убрал ступеньки, настелил пол, оставив ляду в нем на тот случай, если придется воспользоваться погребком, что остался отделен железными дверками и стеной дома. Нижняя часть коридора превратилась в погреб, верхняя - стала новой прихожей. А потом, на следующий год, дедушка закрыл двери фанерной перегородкой, и приделал полки.

Вот так. Странно, почему-то Сережка напрочь позабыл обо всем этом. Он помнил, что было что-то там, в темноте, оттого играя в погребе, и придумал разную чушь про божество, которое живет за щитом, и терпеливо поджидает своего часа.

Если только...

(Давай парнишка, пошевели извилинами...)

Если только не предположить на мгновение, что была достаточно серьезная причина для того, чтобы дедушка навесил этот огромный замок, и постарался сделать так, чтобы двери больше не попадались никому на глаза.

Сергей засмеялся. Все просто, - нужно только привалиться спиной, чтобы ощутить холодную твердость металла, закрыть ненадолго глаза, и прошлое вернется к тебе.

Эти воспоминания, - на самом деле они никуда не делись из твоей бедной головы. Все время они были с тобой, просто ты забросил их куда подальше, в самый темный закуток сознания, втайне надеясь, что они пропадут, сгинут навсегда. Но мы знаем (точно знаем, парень) все они с тобой, все до последнего вздоха, до последнего удара испуганного сердечка.

И это все твое парень. Было бы желание ворошить прошлое, копаться в нем, стараясь не испачкаться.

(О, это совсем не просто, поверь...)

Старые воспоминания, кусочки головоломки со стертыми краями, которые нужно подогнать друг другу, чтобы собрать картинку. И чем ты скорее сделаешь это, тем будет лучше для тебя, твоей толстушки Нади, для всех вас...

Давай, парень, не тяни резину. Закрывай глаза, слушай голоса.

Сергей счастливо улыбнулся. Он сполз на пол, и послушно закрыл глаза.

И прошлое обступило его...


3. Обертка полуночи


Сережка очень рано стал понимать, что не такой как все. С виду он оставался обычным ребенком, ничем не отличаясь от неугомонных сверстников, разве что в глазах иногда проскакивало что-то недетское, и взрослые, собирающиеся приласкать угрюмого мальчугана, неожиданно одергивали руку.

Конечно, было множество причин тому, что детство пролетело мимо, лишь взъерошив кончики волос ласковой рукой. Оно осталось солнечным зайчиком, пущенным дрожащей рукой, кратким отблеском счастья, что безвозвратно ушло. Вот оно было, и нет его, и не вернуть, как бы сильно не хотелось Сережке.

Давным-давно, когда еще не звонили колокольчики над дверью, и мерзкая когтистая лапа не царапала полированную поверхность шкафа, Сережка мечтал о том, что вырастет большим и сильным, и мир распахнется навстречу, и исполнятся все мечты, что распирали грудь, не давая вздохнуть. Мир был ярким и светлым, полным запахов, звуков, впечатлений. Он казался огромным и невероятно интересным. Это потом он съежился до размеров маленького провинциального городка, потерял лоск, протерся по швам, и в местах, где облезла позолота, показалась неприглядная изнанка.

Даже тогда, Сережка знал что-то такое, чего не знали его друзья, родители, дедушка с бабушкой. Никто не догадывался о том, что этот темноволосый, сероглазый паренек, совсем не похож на остальных.

Время уходящее вдаль, осталось для Сережки чем-то вроде пухлого альбома, полного разноцветных фотоснимков. И если открыть его наугад, то можно заглянуть в давно ушедшие мгновения. Фотографии аккуратно разложены в прозрачных кармашках, похожие на застывшие мгновения прошлого, но стоит только достать любую, и она оживет, повинуясь легким прикосновениям руки...


Запах паленого становится сильнее. Маленький Сережка смешно морщит носик - этот запах ему не по душе.

- Что это воняет? - Мама недовольно хмурится:

- Не говори так! - ей не нравятся все эти словечки, которые сын перенимает из лексикона отца.

- Плохо пахнет - послушно исправляется Сережка.

Мама втягивает воздух ноздрями. Вечно мальчишка что-нибудь выдумает. Она ничего не чувствует. Разве что... где-то на улице наверно развели костер - слабый запах дыма, гари... впрочем, нет, показалось...

Она слышит запах цветущей за окном сирени, легкий аромат своих духов (подарок мужа на день рождения) а больше ничего.

- Сережка, иди на улицу, поиграй... - ей сейчас не до него. У нее сильно болит голова, и муж как обычно задерживается на работе, нужно приготовить ужин, да немного прибраться (в последнее время любимый супруг озаботился порядком в доме, и приходиться все свободное время проводить в бесконечной уборке), так что некогда забивать голову разной ерундой.

Сережка выходит на улицу. От запаха становится невмоготу. Ему кажется, что еще немного, и он задохнется, не сможет больше вдохнуть чистый воздух. Все плывет перед глазами. А еще ему кажется, что мир меняет очертания, расплывается. Или это просто слезятся глаза?

Он идет, пошатываясь, будто моряк, впервые ступивший на сушу после долгого плавания по бурлящим океанским просторам. Мир словно движется навстречу. Еще самую малость, и он помчится мимо, оставив Сережку одного в холодной, бескрайней темноте.

А потом мир заваливается набок. И мама, выглянув в окно, забывает про неприготовленный ужин, бросает сковородки. Она выбегает на улицу, хватает его, трясет, бормочет, заглядывая в глаза.

- Сережа, Сереженка... Милый, что с тобой... Сережа...

Сережка приходит в себя. Мир остается на месте, и запахи весны, вновь врываются в нос. Он пытается высвободиться, ему неловко, что мама обнимает его как какого-нибудь малыша. Он уже взрослый, и все эти телячьи нежности ни к чему!

В больнице пахнет хлоркой и лекарствами. А еще мочой и страхом. Там за огромными белыми дверями, страшные дяди в белых халатах делают непослушным мальчикам уколы.

А еще они лечат зубы. Это страшнее всего.

Огромные волосатые пальцы сжимают щипцы - их никелированная поверхность отражает свет хирургической лампы. Над белой марлевой повязкой горят предвкушением глаза. Губы шевелятся под марлей, и слова проходят сквозь нее маленькими белесыми комочками.

Они успокаивают, заманивают.

- Больно не будет. Дядя только посмотрит Сережин зубик...

Сережка знает - верить нельзя. Эти слова сочатся ядом. Губы лгут, - будет больно. Невероятно больно. Даже больнее чем тогда, когда Сережка ободрал локоть, нечаянно коснувшись на бегу шершавой поверхности стены, и мама мазала царапины зеленкой.

Та боль казалась жалкой прелюдией по сравнению с той, что ожидала в проклятом кресле, с откидывающейся спинкой, и регулируемой высотой.

И рукоятка бормашины, с колесиками, что вращались с безумным жужжанием, казалась орудием пытки. Сережка был готов спорить на что угодно - в серых глазах доктора вспыхивали огоньки наслаждения. А сильная, уверенная рука направляла безжалостное орудие, стараясь причинить как можно больше боли, нарочито медленно, чтобы Сережка успел прочувствовать все величие этой изощренной пытки.

- О, малыш - шепчут губы, они шевелятся под маской, словно щупальца. - О, это такой кайф, ощущать, как под нажимом бура вздрагивает твое маленькое испуганное тельце. Потерпи немного, и ты узнаешь, какой сильной может быть боль!

Но это будет в другой раз, а сегодня, и Сережка чувствует это, все намного серьезнее. Они долго ждут доктора, который почему-то опаздывает. Наконец появляется он - высокий, в белом халате. На шее у доктора стетоскоп - он долго слушает, как дышит Сережка, поочередно прислоняет к спине и животу холодную металлическую бляшку.

Затем приходит очередь небольшого молоточка. Доктор водит им перед глазами, и Сережка послушно следит за молоточком. Доктор что-то пишет в тетрадку, которая лежит на столе. Тетрадка тоненькая - всего несколько листиков, это потом она станет много толще, обзаведется множеством страниц, исписанных неразборчивым медицинским почерком.

- У вас все в порядке. Не вижу никаких отклонений...

Сережка не знает еще, что означают эти слова, очевидно, что-то хорошее, судя по тому, как облегченно вздыхает мама. Но она тут же подхватывается, начинает быстро говорить. Сережка выхватывает обрывки фраз.

- ...почти без сознания... упал, где стоял...

Доктор что-то отвечает. Сначала спокойно, затем все более раздраженно. Потом они уходят. Сережка провожает взглядом трехэтажное здание городской больницы, не веря своему счастью.

(Хей, парнишка - ты сегодня легко отделался, но на твоем месте я бы не сильно огорчался по этому поводу...)

Голос в голове, он бубнит тихонечко, и Сережке кажется, что это он разговаривает сам с собою. Это иногда происходит с ним, и Сережка уже привык к назойливому голосу, и старается не обращать на него внимания...

Картинки жизни - их много в альбоме. Перелистывая потертые страницы, стоит только увлечься - они запестрят в глазах, меняясь с невероятной скоростью, словно кадры кинопленки. Как разноцветная чепуха внутри трубы калейдоскопа, что образует причудливые рисунки, многократно отражаясь в зеркалах.

В тех далеких, манящих деньках было много всего - столько, что и не упомнить. Но если постараться, напрячь память, всегда можно откопать что-нибудь стоящее, интересное.

То, что будет непохоже на остальное, и будет выделяться, стоять особняком...

Было бы желание и время возиться с этими затертыми, изъеденными молью воспоминаниями.

Впрочем, кто сказал, что они не стоят ничего? Разве что тот, кто ни черта не смыслит в жизни. Не будем же уподобляться этим безумцам, ибо впереди нас ожидает много интересного.

Этот альбом не похож на другие. Его содержимое гораздо интереснее, чем дешевые подделки, которыми пестрят чужие альбомы, оно имеет свою цену, так же как имеют цену воспоминания, что однажды накрывают теплой муторной волной, когда запах голубиного помета, врывается в ноздри, наравне с ароматом пыли и тлена, на чердаке старого дома, и стоя в темноте, ты понимаешь, что все впереди - волнующие мгновения осознания своего предназначения, все эти тревожные минутки, когда сердце бьется не в такт усталым мыслям, и грудь судорожно вздымается, не в силах сладить с охватившим волнением. О, эти долгожданные секунды, как же хочется растянуть их в столетия, но время неумолимо в своей деловитой суете, и на смену легким касаниям страсти приходит глубина ощущений, и все становится на свои места, пусть не сразу, но рано или поздно, и от тебя потребуется лишь приложить хоть немного усилий, чтобы обуздать непокорные обстоятельства, подчинить их своей железной воле. Пускай даже для этого придется вправить кое-кому мозги, но так даже лучше, когда все идет, так как должно идти, ибо только время имеет смысл, и те усилия, что окажутся потрачены на благое дело, возместятся сторицей, поверь, малыш...


Сережке не хочется спать, но он нырнул под теплое одеяло, накрылся с головой. Он ждет. Колокольчики висят над дверью, и они готовы разразиться серебряным звоном. О, это волшебное время. Разные разности и серебряная пыль полуночи, они верные союзники, так же как и пыль под кроватью, как темнота в углах спальни. Стоит только задремать, и...

Колокольчики разрываются от звона. Дверь почти слетает с петель. Это пришел он!

Отец некоторое время стоит в прихожей, пьяно щурится, пытаясь сообразить, где он находится. Мама суетливо хлопочет возле него, пытаясь раздеть, но больше мешает, вызывая гнев.

Сережка почти ощущает, как клубится раздражение, исходит темными волнами, проникая сквозь стены. Это как струна на гитарной деке - руки музыканта неумело натягивают ее, даже не предполагая, что рано или поздно она лопнет с оглушительным звоном, и стальная нить разрежет нежную плоть, взрываясь от напряжения.

Отец наливается яростью, яркой, слепящей, отчего Сережке хочется закричать:

- Уходи, разве ты не видишь? Он сейчас лопнет, взорвется, разлетится малюсенькими кусочками, несущими смерть. Мама, уходи скорее, уходи же!

Но вместо этого он только глубже ныряет под одеяло. Если захотеть, можно представить что там снаружи, нет никого, только темнота, только тишина. Сон и покой.

Он закрывает глаза, и старается не дышать.

Там, в прихожей не его отец. Это злое отвратительное существо, оно пришлое неведомо откуда, чтобы мучить, терзать. Оно питается чужим страхом, слезами, горем.

Оно плохое, плохое!

Сережка тихонько поскуливает, запах гари слышен даже под одеялом. Где-то там, расплываются очертания комнаты, и сквозь них проступает неизвестность...


Это не самые худшие снимки в альбоме. Отец покинул их однажды. Исчез. Но было бы глупо полагать, что с его уходом все стало просто чудесно. Это только в хороших книгах, все, что было плохого, исчезнет без следа, и дождь не будет идти вечно, и за ночью последует день. Нет, это только в приторно-слащавых побасенках, все всегда хорошо. Но мы взрослые люди, и прекрасно понимаем, что розовые картинки подобны дешевой мишуре на елочных игрушках. Гребаная позолота, она облазит под нетерпеливыми прикосновениями рук, и маленькие искринки осыпаются на пол, вместе с пересохшей хвоей, стоит только чуть зацепить елку. И под слоем некогда ярких красок проступает истина во всей своей суровой, неприглядной красоте.

Истина, до которой никому нет дела, ибо она не радует, не помогает позабыть об опротивевшей суете.

(Ночь, тьма, тишина...)

Впрочем, не будем останавливаться на полутемных, засвеченных снимках, поскольку и так известно, что на них.

Существо, живущее в шкафу, острые когти, глазки-бусинки, что обшаривают тьму, пронзают ее словно прожекторы, тяжелое, смрадное дыхание - об этом было сказано достаточно, пусть Сережка и не хочет вспоминать прелестные мгновения, когда душное одеяло облепляло потное тельце, и все что оставалось - глупая надежда на чудо, и ожидание утра, когда лучи солнца, разгонят тьму, и пение птиц нарушит зловещую тишину.

Он почти убедил самого себя, что не было ничего - ни долгих дней, ни приятных ночей. Просто детские кошмары, что забылись, ушли навсегда, оставив в памяти только маленькие чернильные пятнышки, что портят лаковую поверхность воспоминаний детства.

Люди, места и монстры - что может быть интереснее, для молодого парнишки, который взял на себя смелость назваться взрослым, оставаясь при этом обычным сопляком, замедляющим шаг, проходя мимо чернеющего зева тамбура, в коем три двери, из которых на самом деле важна только одна, ибо две остальных только простые куски дерева, отгораживающие прошлое.

Там, в царстве паутины и пыли, в самом дальнем углу, где две железных двери надежно заперты на огромный замок, можно найти ответы на все вопросы. Только там вся твоя жизнь предстанет пред тобой гребаным фотоальбомом, в котором можно копаться до изнеможения, листать страницы, придирчиво выбирать фотографии, надеясь, что среди них найдется парочка-другая вполне приличных, без темных пятен, снимков.


Они снова в больнице. Огромный ящик с отверстием посередине. Сережка знает, что ему придется лечь на продолговатый лежак, который неторопливо поползет к отверстию так, чтобы его голова полностью скрылась в чреве железного монстра.

Врач (длинный, худой и нескладный - чем-то похожий на того врача, что стучал молоточкам по коленкам) обещает, что Сережке не будет больно. Они все обещают это, но Сережка знает, стоит только поддаться на уговоры и пиши пропало - острые ножи тут же отрежут голову, и железное чудовище долго будет пожирать ее, отрыгивая, подмигивая многочисленными лампочками, радуясь легкой добыче. Сережка не хочет просто так отдаваться во власть этого чудовища!

Вот только почему-то никого не интересуют его желания. Он отбивается изо всех сил, сучит ногами, вертит головой. Мычит, пуская слюну, но в итоге все равно оказывается на проклятом ложе.

Все не так страшно, как казалось. Нет никаких ножей, и гудение аппарата не такое сильное, как рисовало воображение. Сережка лежит, сжав кулаки, ожидая худшего, но рука доктора нажимает одну из многочисленных кнопок, и железное чудовище рычит с протестующим скрипом, расставаясь с добычей.

Все в порядке, нет никаких причин для беспокойства. А чуть позже, когда Сережка складывает один и один, он приходит к мысли, что, пожалуй, нечего зря тревожить маму, и каждый раз, когда мир меняет очертания, не спешит сообщать ей об этом. В конце концов, он уже большой, и нет ничего плохого в том, что у него появятся свои маленькие секреты...


Обо всем этом можно рассказывать без конца. Много чего было в непутевом детстве. Но вместе с тем, тогда, в дни вечной весны все было ярче, глубже, и за ночью всегда наступал день. Яркая зелень травы, пение птах, и, конечно же, солнце, что светило в глаза. Огромные капли дождя, и глубокие лужи, в которых можно было пускать кораблики из спичечных коробков. Огромные кучи земли, возле стройки, на них можно было карабкаться, воображая себя покорителем вершин.

И это было прекрасно.

Намного лучше, чем теперь, когда опостылевшая супруга маячит настырным напоминанием о том, что ты крепко влип, а впереди только нудные будни, и тоскливое ожидание чуда.

Все что требуется от тебя, раскрыть пошире уши, чтобы услышать то, что должен. То, о чем каждую ночь рассказывает луна, то о чем поют существа, замурованные в толще стен, то о чем шепчет бог из глины, ворочаясь в темном закуточке, то, что ты должен, но боишься знать.

(Не все так плохо, малыш, поверь - ты не зря оказался здесь, в доме, что терпеливо ждал все эти годы...)

Все, что нужно - немного потерпеть, как ты терпел присутствие этой толстухи, что ноет всю дорогу, пытаясь сбить с истинного пути.

(Кстати не удивляйся, если окажется, что эта сучка скрывает что-то важное от тебя, хе-хе...)

Давай же покончим со всем этим дерьмом, с бесполезным копанием в прошлом. Захлопнем с треском, чертов альбом, не будем ворошить прошлое, разве что вспомним кое-что - быть может, оно пригодится потом. Выстроим все события и факты в одну линию, и все станет ясным как день.

Когда дедушка перестал возиться с ульями, он в одно лето, заложил старую дверь. Если не знать, то ни за что не догадаешься, что там, где сейчас окошко, смотрящее на ступеньки лестницы, ведущей наверх, раньше была обычная дверь.

Он настелил пол в длинном коридоре, оставив ляду для погреба (на самом деле, пространство огороженное стеной дома и железными дверками, так и не пригодилось потом, оставшись бесполезным закутком) и Сережка иногда приходил в погреб, открывал скрипучие дверки, вспоминая, как было тепло там, на улице, в лучах жаркого солнца, а теперь... теперь только сырость и темнота царили здесь, и вряд ли когда-нибудь вернутся те славные деньки, когда от стоящих ровными рядами ульев, поднималось деловитое гудение пчел, и незабвенный вкус меда ласкал небо, дразня своей невыразимой сладостью.

А еще время словно оживало в тишине погреба, и тихие голоса шептали что-то, навевая мысли о разных чудесах, которые совсем близко - только руку протяни, и Сережка стоял, вслушиваясь в их нераздельное бормотание, наполняясь ожиданием волшебства.

Там, где были щербатые ступеньки, остался только слой щебенки, и Сережка, сидя на корточках, выковыривал из глинистой земли камешки, словно пытаясь докопаться до сути произошедших перемен. Это как кусочек детства, который забрали навсегда, оставив вместо теплых солнечных воспоминаний сырость да темноту.

Если поднять голову, можно было рассмотреть квадратный контур крышки погреба. И если кто-нибудь в это время заходил в прихожую, ненароком наступая на крышку, пространство погреба наполнялось протестующим скрипом, и с потолка сыпалась тонкая древесная пыль. Сережка вздрагивал, представляя, как не выдерживает пол, и тот, кто заставлял скрипеть потолок, проваливается в погреб, нелепо раскинув руки, крича от испуга.

А еще, Сережка втягивал носом запах дыма и гари, каждый раз, когда оказывался здесь. Что-то было такое, в этом месте. Что-то, что звало к себе, притягивало, и, казалось, шептало на разный лад, множеством голосов - ворчливых, пронзительных, скрипучих как старая осина. Кто знает, что жило там, в темноте и сырости, быть может, он сам выдумал все это, переполняясь осенней грустью по утраченному, каким бы ничтожным и пустяковым оно не было.

Однажды теплым погожим, осенним деньком, Сережка спустился вниз. Он был счастлив настолько, насколько может быть счастлив парнишка его лет. Несмотря на то, что лето ушло, разменялось сотней прекрасных дней, наполненных радостной суетой, несмотря на то, что пора было возвращаться домой, к маме. Она пару раз приезжала, навестить его, но все равно Сережка соскучился за ней так, что почти был готов променять половину ушедшего лета только на то, чтобы оставшуюся половину она провела с ним, с дедушкой и бабушкой - о, они бы нашли, чем заняться втроем. Подумать только - они бы пили чай на веранде, открыв настежь окна, или обедали в саду, слушая, как поют птахи, и шелестят листья груши. А еще бы они читали книжки, слушали как барабанит за окнами ласковый летний дождик. А потом Сережка показал бы ей, сколько разных чудес хранится в пыльном омшанике, и деревянные ульи, аккуратно сложенные вдоль стены лишь их малая часть.

Осень еще не вступила в свои права, это случится позже, и монотонный дождь застучит по крыше, и листва покроет остывающую землю желтеющим ковром - все это будет, но потом, не сейчас. И Сережка, спускаясь по лестнице, верил, что лето еще задержится не надолго, останется с ним, будет светить в окна, отражаться в изумрудной зелени деревьев, ну а то, что не будет больше сказочных снов, когда за окном стрекочут цикады, и луна подмигивает серебряным глазом, проникая холодным светом сквозь щели в ставнях - не стоит и минутки его времени, поскольку осень уйдет, умрет в ледяных сумерках, что укутают ее снежным покрывалом зимы. А потом, когда снежной королеве надоест бормотать волшебные сказки непослушным детям, которые кутаются в теплые одеяла, прячась от обжигающих, острых игл мороза, или от мерзких, отвратительных чудовищ, монстров из романов какого-нибудь короля ужасов, снег растает, и в воздухе запахнет весной, и наступит то время, когда тающий снег, превратится в мутные, торопливые ручьи, они будут убегать прочь, унося вместе с талой водой, тревожные сны, ожидания чего-то волнующего, непонятного, и оттого так прекрасного в своей весенней прелести.

Но даже это не было главной причиной того, что Сережка направлялся в холодную темень погреба. Его звало туда, влекло, словно магнитом, направляло, помогало перепрыгивать через ступеньки, чтобы, разведя плотные шторы, нырнуть в сырое великолепие глиняного царства. Глина - ее было много там, под ногами. Дедушка так и не удосужился зацементировать пол погреба. Все, что он успел сделать - разбросать щебенку, кусочки застывшего цемента и прочий мусор, что остался от ступенек, по всему погребу, так, что Сережка чуть не валился с ног, спотыкаясь в полумраке. Дед надеялся, что со временем все эти кусочки плотно утрамбуются в земляной пол, и больше не будет хлюпать под ногами каждый раз, когда по весне, в огороде оставались огромные лужи от стаявшего снега.

Так или не так - но каждый раз, когда Сережка выходил из погреба, на подошвах оставался такой слой грязи, что приходилось потом очищать тапочки, макая в простое металлическое ведро с водой большую неряшливую тряпку, давно потерявшую свой первоначальный цвет.

Каждый раз, когда бабушка заставала его за этим занятием, она неодобрительно хмурилась, - ей было неприятна эта тяга внука к подвальным помещениям. Но Сережка раз за разом спускался в погреб, и возился там, то ли пытаясь вернуть утраченное, то ли просто захваченный непонятной, странной игрой.

Вот и сейчас, Сережка открыл покосившуюся дверку. В погребе было темно - окошко под потолком (оно находилось как раз на уровне земли) было затянуто паутиной, поэтому единственным источником света (впрочем, как и в омшанике, и в чулане около лестницы) оставалась стоваттная лампочка в простом, пластмассовом патроне.

Сережка нащупал выключатель - что-то треснуло, и лампочка зажглась (однажды что-то укоризненно треснет в ней, и она в ослепительно вспыхнет, отдавая всю свою силу, сгорая в последней вспышке) кое-как осветив ближнюю часть погреба. Сережка осторожно вошел в погреб. Вместе с лампочкой что-то вспыхнуло внутри него самого - словно кто-то щелкнул на затылке невидимым переключателем. Мир на мгновение поплыл, грязная, каменная стена подалась вбок. Сережка качнул головой, и все встало на место.

Слева стена, справа другая, впереди темнота, что обрывается парой металлических дверок, а за ними...

Двери оказались невероятно скрипучими, несмотря на то, что дедушка частенько смазывал железные навесы, они скрипели так, словно огромный зверь жаловался на свою нелегкую долю, взывая к сочувствию маленького Сережки, что потревожил его покой своим неуместным вторжением.

Сережка открыл двери. И снова услышал громкий щелчок. Голова заболела так, что еще немного, и Сережка выбежал бы из погреба, натыкаясь на препятствия, путаясь в шторах, оставляя на полу кухни грязные отпечатки обуви. Ничего этого не произошло - боль ушла так же внезапно, как и появилась. Зато в носу появился отчетливый запах гари.

Так было и раньше (разве что голова не раскалывалась от боли, и мир не уплывал прочь с такой скоростью, словно спешил на представление в каком-нибудь столичном драмтеатре), и Сережка не видел ничего странного в том, что запах объявился вновь, тем более, что он находился в нужном месте. Оставалось только одно - сделать пару шагов, и окунуться в черную вату тьмы, что таилась за дверками.

Так он и сделал.

Сережка оказался в самом дальнем уголке дома. Из квадратной щели крышки погреба, струился слабый свет. Его было недостаточно, чтобы рассмотреть, что же таится во тьме, пропитанной сыростью и запахом глины, пополам с сырой землей, но достаточно для того, чтобы стоять, часами всматриваясь в загадочное мерцание, представляя, что кто-нибудь, с той стороны, сейчас вот так же впитывает темноту щелей, пытаясь угадать, кто же дышит и переступает с ноги на ногу, внизу.

Он закрыл глаза. Так было значительно лучше, но все же что-то смущало Сережку. Тьма - она казалась недоступной, словно закрывая глаза, он отгораживался от нее, показывал свое нежелание сотрудничать.

Но стоило открыть глаза, как все очарование уходило прочь. Пыльное солнце под потолком, что доставало даже в отдаленные участки погреба, было одной из причин.

Пыльная лампочка, щель в потолке - все это отвлекало, не давало сосредоточиться.

Сережка нахмурился. Он осторожно, стараясь не прищемить пальцы, потянул на себя железные дверки, закрывая проход, отгораживаясь от бесполезного пространства погреба, и тьма обступила его.

Тьма была вокруг. Тьма завладела им, и стало поздно ломиться в двери.

(Ты пришел, малыш, ты здесь, в нужном месте, в нужное время...)

Было поздно отступать, но Сережка бросился к дверкам, надеясь успеть, коснуться холодного металла, ощутить пальцами неровности, там, где облупилась грунтовка, и обнажившееся железо покрылось пятнами ржавчины, чтобы знать, что выход рядом, стоит только толкнуть эти проклятые дверки, что стали вратами, отделяющими мир густой темноты от неприглядных сумерек погреба. Он спотыкался, во тьме, размахивал руками, что-то бормоча под нос. Стены, казалось, разошлись в стороны, и маленькое пространство стало безграничным. Он бежал куда-то, надеясь выбраться отсюда.

Тьма сгустилась настолько, насколько это было возможно. Она касалась его, ерошила волосы (а быть может они сами встали дыбом от страха), прошлась мурашками по телу, и грянула в ушах противным, тягучим голосом:

- Привет, малыш. Ты не сильно скучал без меня?

Сережка завизжал. Он закрыл уши руками, надеясь отгородиться от голоса, но с таким же успехом, можно было просто приложить к ним слуховую трубу - голос звучал в голове, словно кто-то втиснул в нее огромный динамик, и вывел пару проводков в серебряной оплетке, подключив к мощному усилителю, и теперь наслаждался полученным эффектом.

Голос кричал так, что Сережке показалось, что его голова разлетится на куски. Лопнет как переспелый арбуз, сброшенный с крыши многоэтажки, и содержимое осядет ровным слоем темновато-красной слизи на камне стен, придав особый колорит подвальному помещению.

(Хей, парнишка, ты пытаешься придерживать голову, своими жалкими, слабыми ручонками, чтобы она не развалилась, не так ли?)

Сережка открыл глаза. Тьма чуть разошлась, и он мог рассмотреть каменную кладку стены. Он привычно втянул носом запах гари, а в стенах дома, разом вскричали замурованные существа.

- Хей, парень, все не так, как было раньше...

Все стало не так. Некогда светлый проход (окна в теперешней прихожей раньше вполне хватало для того, чтобы не приходилось ощупывать ногами путь, вытаскивая на божий свет тяжеленные ульи) превратился в сосредоточие тьмы, и ступеньки что вели наверх исчезли, оставив вместо себя сотни мелких острых камней, что вдавились в глину, превратились в жалкое напоминание о тех жарких днях солнечного лета. Белая штукатурка потолка сменилась дубовым настилом над головой, и слабые лучики света, что пробивались в щели крышки, не были способны осветить гребаный глиняный пол.

Сережка визжал, кричал и брыкался. Двери пропали, остались только тьма и тысячи голосов. Кричали существа, мечтающие о том, чтобы выбраться поскорее из стен, и перебивая их бормотал чей-то голос, тягучий и неприятный, впрочем как и все остальные голоса, и всем им нужно было только одно.

(Докричаться до тебя, парнишка-Сергей, ворваться в твои извилины, перекрутить их на свой лад, чтобы в твоей голове все прояснилось, и ты мог, наконец, сообразить, что от тебя требуется!)

Стены поплыли в стороны. Такое бывало и раньше, и головная боль, что всегда была привычным спутником приступов, не преминула осчастливить своим появлением. Словно река вспенилась, взбесилась от ярости, грозя выйти из берегов, чтобы крушить все на своем пути, превращать в щепы стволы деревьев, растущих вдоль набережной, сносить ко всем чертям бетонные сваи мостов, топить жалкие суденышки, имеющие неосторожность оказаться в ненужное время на бурлящей поверхности, - боль была настолько сильной, что Сережка только и сумел заклекотать, напрасно пытаясь выдавить нужные слова.

- Не надо, пожалуйста, уйди... Только не сейчас...

Он бормотал, с ужасом понимая, что тот голос, сливающийся с воплями существ, на самом деле был его собственным. Стены и не думали останавливаться. Они растягивались и перекручивались, вместе с отступающей тьмой, которая рассеивалась, превращаясь в мутные, мохнатые жгуты. Стены прогибались вовнутрь, вспучиваясь подобно огромным пузырям. Они истончались, и становились все прозрачнее.

А еще за ними стали проступать контуры чего-то нездешнего. Словно далекий, чужой мир, не надолго соприкоснулся с его таким обыденным, чуть потускневшим мирком.

И этот мир не понравился Сережке.

Стены вздрогнули с новой силой, и Сережка задохнулся от боли. Еще немного, и голова, в самом деле, разлетится на кровавые ошметки. Он осел на земляной пол, и скрючился, надеясь, что все сейчас прекратится, и он сможет, наконец, подняться с сырой земли, на которой так неудобно, и острые камешки больно вонзаются в коленки, хотя эта боль не идет ни в какое сравнение с той болью, что поселилась внутри него; и железные двери объявятся вновь, и можно будет выйти из погреба, чтобы больше никогда, никогда не возвращаться сюда, забросив подальше все воспоминания о том, что произошло с ним.

Боль пульсировала и нарастала. Вместе с ней смазались голоса, превратились в один сплошной гул, что становился все громче. Запах гари оказался таким сильным, будто кто-то развел в погребе небольшой костер, и забросал его прошлогодними, сырыми листьями.

(Сейчас малыш, и ты увидишь все то, что непременно должен видеть. Держи глаза открытыми, а ушки на макушке...)

Мир растянулся и сжался, а потом лопнул с тихим, печальным звоном. И Сережка провалился в бескрайнюю тьму.

Он летел во тьме, и тьма была бескрайней и безвидной. Она простиралась в бесконечность, и вела куда-то далеко, туда за грань, за пределы сущего. И голоса, они никуда не делись, они шептали и бормотали, подсказывали, комментировали, направляли...

- Потерпи немного, сынок, вечность или подольше, и ты воочию узришь все великолепие сумерек. О, там, за гранью, в запределе, ты поймешь, что такое настоящая боль, и все что ты испытывал доселе, покажется тебе комариным укусом. Потерпи немного, малыш, и все будет так, как хотим того мы!

Неведомая сила скрутила тело, завязала в узел, вывернула наизнанку, вместе с бескрайними просторами тьмы, и забросила далеко, далеко. Дальше чем возможно.

И там, за пределом, было темно и страшно. И ледяной огонь был темнее ночи, и обжигал, и был он подобен огненному льду. Время обернулось вспять, чтобы растянуться и сжаться вновь, оставшись гадким и сморщенным как сушеный рыбий пузырь.

И в этой тьме, его обступили неведомые твари. Они тянулись омерзительными лапами, чтобы не пропустить сладостные мгновения, когда можно будет разорвать теплое тельце, впиться в него, высасывая боль и страх, высасывая жизнь, медленно, медленно, по капле, наслаждаясь, получая невыносимое, граничащее с болью наслаждение, неземной кайф, от которого хочется выть и кусаться, биться в экстазе, умирая и рождаясь вновь. Они мычали, отталкивая друг от друга, наполняя пространство омерзительным смрадом. Страшные умертвии, существа из других миров, всегда голодные, вынужденные терпеть нескончаемую пытку голодом, который невозможно утолить, но все равно, они тянулись к Сережке, предвкушая удовольствие. Они мычали, стонали, бормотали тысячей глоток, на тысячах языков, которые давно позабыты, но от которых стынет в жилах кровь, ибо они древнее самого времени. Древние хозяева миров, что оказались мертвы еще до рождения, миров которым забыли сказать "Да будет свет", миров для которых нет спасения, а есть только медленное, гниющее угасание, во тьме, в зубовном скрежете, и их гниющая плоть, что только чудом держалась на выступающих косточках, трепетала от нетерпения.

Сережка закричал так громко, как только смог. И голоса, что все время были с ним, отступили на мгновение, чтобы вернуться вновь, визжа на все лады.

- Кричи, парнишка, кричи. Кричи так громко, как можешь. Так, чтобы твои легкие разорвались от напряжения, и голосовые связки повисли окровавленными лохмотьями. Это запредел, крошка, место за гранью сущего, обертка полуночи... Кричи, парень, кричи. Кричи же...

А потом ему стало совсем худо. И в тот миг, когда твари бросились на него, он открыл глаза.

Он обнаружил себя царапающим землю, размазывающим по лицу кровавые сопли. Двери были рядом, Сережка толкнул их, слыша вдали чьи-то испуганные голоса, и стук, скрипение лестницы, и быстрые шаги, что перепрыгивали через ступеньки, спеша на помощь.

Сережка вывалился в свет, оставив позади тьму и ужас, вечность, нанизанную на острую стальную спицу безумия, тварей, что таились во тьме. Он еще слышал отголоски полуночи, и запах гари стоял в ноздрях напоминанием о случившемся, но все это уходило, растворялось в ночи, и мир стремительно обретал твердость, возвращался, прорисовываясь кирпичной кладкой, пыльными стеклянными банками с солениями, превращаясь в ограниченное пространство погреба. А потом что-то щелкнуло в голове Сережки, и мир встал на место.

Свет лампочки показался ярче самого яркого солнца. Сережка закрыл глаза, чтобы не видеть его. Он выползал на свет, словно крот из норы, слыша, как открывается дверь в погреб. Дедушка схватил его на руки, и прижал к себе.

Сережка ощутил запах табака, и кисточку усов, что щекотала шею. Дед вытащил его из подвала, взлетел по ступенькам, перенес поскуливающего Сережку на диван. Переход из темноты на яркий свет залы был мучителен. Свет обжигал, хотя и возвращал при этом к жизни. Сережка мотал головой, с трудом возвращаясь в реальность. Он моргал, пытаясь сообразить, что с ним, в глазах все плыло и двоилось, тем не менее, он сумел рассмотреть мелкие трещинки на обоях, прямо под картиной, что нависала сверху, увидел испуганные лица дедушки и бабушки, люстру, что качалась, словно огромный маятник. Потом все запрыгало, завертелось, и Сережка провалился в спасительную тьму...


4. В погребе (продолжение)


Сергей тихо засмеялся. Он пришел в себя, осознав, что валяется у металлических створок, закрывающих проход в детство. В горле першило, а в глазах мелькали желтоватые пятна. Он с трудом поднялся на ноги, уперся рукой в холодную стену.

Все так и было. Он тогда потерял сознание, не вынеся всех призрачных откровений, что открылись ему. Он не был готов к тому ужасу, что проник из-за границы миров. Его разум просто не выдержал всего этого кошмара, и в памяти остались только смутные образы чего-то потустороннего, нездешнего.

Несколько дней Сережка провалялся в постели, лишь изредка приходя в себя, чтобы увидеть лица родных, непонятную суету медсестры, делающей уколы, которых он совершенно не чувствовал, и снова проваливаясь в глубину, в которой было тихо и покойно; но безмятежный сон не сменялся отвратительными картинками запредела, и Сережка, вскрикивая, перебирая ногами, вновь не выбрасывался из темноты, открывая глаза, чтобы удостовериться, что все в порядке - он по-прежнему дома, и мама сидит у изголовья, вытирая его горящее лицо.

Пока он приходил в себя, потихоньку выкарабкиваясь из кошмарной пучины, дедушка навесил на дверки огромный замок. Пару раз, до этого, он заставал Сережку сидящим в кромешной тьме погреба, и просто не обращал на это внимание, полагая, что каждый имеет право развлекаться так, как хочет. Но теперь, когда внук вторые сутки лежал в горячечном бреду, он решил навсегда отгородить эту часть погреба, чтобы Сережка больше не смог попасть за железные дверцы.

Поразмыслив немного, дедушка накрыл их огромным фанерным щитом, и приделал широкие полки, которые заставил разным хламом. Теперь ничего не напоминало о том, что когда-то здесь было небольшое помещение.

Когда Сережка окончательно поправился, мама забрала его домой. Она старалась, как можно меньше напоминать ему о том, что случилось, и Сережка, мало помалу, сам перестал вспоминать обо всем. Кошмарные видения ушли, и Сережка выбросил из головы все детские страхи.

Даже тогда, когда он приезжал погостить к старикам, он так и не вспоминал о том, что случилось. Его память услужливо избавилась от неприятных воспоминаний, заменила их другими, пусть не настоящими, но зато более подходящими детскому разуму, и Сережка, заходя в сырой погреб лишь ежился от сумрачной прохлады, раздумывая о том, что же находится там, за стенкой, такой с виду непрочной, по которой можно легонько стукнуть костяшками пальцев (не забыв раздвинуть банки, рядами стоящие на полках), и услышать тихий шорох падающего мусора - трухи, что нанесли неутомимые мыши (настоящие хозяева этого места), щепок и кусочков цемента, что отстали от стены.

Сережка обозревал пространство погреба, каждый раз раздумывая над происходящим за стеной. Однажды, спустившись в погреб, он придумал, что там живет огромное, неповоротливое божество.

Там, где темно и сыро, и единственный источник света - квадратная щель в полу прихожей, живет он - старый, седой бог.

(Бог пыли, седой паутины, ржавых консервных банок и гнилых досок и, конечно же, глины...)

Он всемогущ, и способен исполнить любое желание, единственное, заветное желание. Стоит только захотеть - все сбудется, повинуясь воле божества.

Нужно только попасть туда, прикоснуться к земле и загадать то самое, сокровенное, что не дает спать, отзываясь осенней тоской даже в самый жаркий, самый теплый летний день.

И если твои помыслы чисты как снег горных вершин, и если сердце твое трепещет в нетерпении, знай - все будет, так как хочешь ты, все исполнится однажды, когда звезды займут свои места, и существа в толще стен, не надолго перестанут петь свою тягучую песню полуночи, и луна скроется за черными тучами - тогда все и случится, время замедлит свой безумный бег, его огромный волшебный маятник, что отсчитывает мгновения, остановится, издав полный сожаления вздох, и тогда (о, тогда!) исполнятся мечты, и мир потускнеет в твоих глазах, и мир снова сдвинется с места, но в воздухе не будет больше пахнуть дымом, и, вступив на дорожку, ведущую к звездам, ты будешь наконец-то счастлив, и в глазах твоих зажгутся ослепительным светом тысячи солнц.

Все это Сережка придумал сам себе, и теперь, много лет спустя он стоял словно хмельной, упершись рукой в стену, покачиваясь, обводя все вокруг мутным взглядом, а в голове рушилась невидимая стена, которая казалась крепче самых толстых ворот. Она разрушилась в одно мгновение, рассыпалась в прах, отлетела, словно шелуха, разлетелась в стороны разноцветным конфетти, явив истину, что была припрятана до поры до времени.

И все тайны, что до поры до времени прятались за дверками погреба явились ему.

Все для тебя малыш - там за железными дверками, в зовущей темноте. Они ждут, когда ты соберешься с силами, чтобы преодолеть последний рубеж. Они там, и все это время ожидали только тебя одного. Вот они, совсем близко, и если просунуть пальцы в щель между дверей, можно попробовать нащупать, прикоснуться к запретному, ощутить их шероховатость и волнующую глубину.

Сергей легонько толкнул дверку. Ржавая железка качнулась, и замок пристукнул, соприкоснувшись с дверкой. Огромный, тяжелый, с налетом окиси замок. За такими замками всегда хранятся самые важные, самые страшные тайны.

И на ощупь он казался холодным куском мертвого железа. Серега подергал его, словно ожидая, что дужка отщелкнет и вылетит, открывая путь к тайне.

Ничего такого не произошло. Замок по-прежнему оставался самим собой, даже и не собираясь менять свою холодную сущность. Гм, наверно легче будет спилить петли, ножовочное полотно оставит только царапины на толстой дужке. Сергей рассматривал замок, уже прикидывая, каким образом, будет легче совладать с упрямой железякой. Хотя...

Сергей опустил взгляд.

(Пол - глинистая поверхность с вкраплениями щебенки и отбитого цемента...)

Проще углубить пол, прокопать небольшой лаз, и тогда можно будет пролезть за двери.

(А еще проще взять хороший, достаточно тяжелый ломик, подняться в прихожую, и выдрать из пола гребаную крышку!)

Ломик лежал рядом. Только руку протянуть. Сергей, не глядя, нащупал его рукой. Сейчас он поднимется, и...

Легкий запах паленого коснулся ноздрей, заставил на миг позабыть обо всем.

(Черт! Только не это! Не здесь, и не сейчас...)

В стенах заворочались и зашептались существа. Что-то с силой ударило изнутри по дверкам.

И голос, так же заворочался внутри, продираясь сквозь мысли, разбрасывая их, взвешивая и находя легкими:

- Эй, парень - ты начинаешь не с того конца...

Сергей отпрянул. Мир чуть дернулся. Возможно, ему показалось, но неровная кладка стены стала чуточку другой. И свет - он приобрел невиданные оттенки, словно простую, лохматую от пыли и паутины лампочку вывернули из патрона, вкрутив взамен невиданное чудо, испускающее разноцветные лучи, чтобы было не так скучно в обыденном пространстве погреба. Особенно теперь, когда чудо находилось рядом.

Он шумно выдохнул. Опять показалось, наверняка показалось. Нет никаких голосов в голове, это все наваждение. И мир стоит на месте, просто от усталости немного плывет в глазах. Такое бывало и раньше.

- Иди к черту, голос - пробормотал он под нос, и ему стало немного легче.

Там, за железными створками его ждала тайна, которая принадлежала только ему, и Сергей не собирался отдавать ее кому бы то ни было!

Он толкнул дверь. Потом еще раз - сильнее. Старое железо протестующе скрипело, не желая пропускать его. Каждый раз, дверки чуть поддавались, прогибались вовнутрь, но толстая дужка замка, раз за разом возвращала их в исходное положение.

Сергей наливался яростью, холодной как лед, ослепительной как расплавленный металл.

- Ах ты тварь! Проклятая тварь!!!

Он колотил как сумасшедший, бился о двери. Мелкие чешуйки ржавчины отлетали от дверей при каждом ударе, с потолка сыпалась труха. Сергей схватил молоток, и, что есть силы, впечатал его в одну из дверей.

(Удар!)

Дверь зазвенела как колокол. Сергей остановился, с трудом восстанавливая дыхание. Прямо посередине двери красовался глубокий отпечаток. На миг Сергею стало не по себе. Он отбросил молоток.

Ему хотелось вырвать непокорные двери, раздавить их под прессом, превратить в безумную композицию смятого металла, в чудовищный памятник импрессионизма. Убрать с дороги последнее препятствие.

- Так уж и последнее? - ехидно поинтересовался голос. - Быть может, есть еще кое-что, что стоит на дороге, ведущей к месту, где сбываются мечты?

Сергей отмахнулся от назойливого пришельца. Он был переполнен яростью так, что казалось еще немного, и все тело разлетится в стороны кусками окровавленной, пропитанной гневом плоти.

(И ярость затмевает взор, и злость что кипит где-то внутри, лопаясь огромными, обжигающими пузырями, разбрызгивая нетерпение и ненависть!)

Он выскочил из погреба, оставив разрушенные полки, битое стекло, разбросанный хлам. Он спешил, спотыкаясь от нетерпения на крутых ступеньках, крепко сжимая увесистый ломик, который словно сросся с рукой.

Сергей вбежал в прихожую. Крышка ухмылялась квадратной пастью, словно дразня.

(Открой меня, парень, если сможешь...)

Сергей вонзил острый конец лома в щель и, со всех сил, потянул на себя. Дерево затрещало. Толстые доски не собирались сдаваться. Сергей дергал ломом, расширяя щель в полу. Крышка, прибитая на совесть длинными гвоздями, лишь скрипела.

- Ну же!

Он бормотал, плевался, дергался как марионетка. Весь мир сжался до размеров крышки, и лом стал той осью, вокруг которой вертелся этот новый, уцененный, уменьшенный мир.

Вот так! Еще чуть-чуть...

Сейчас, вот только подцепим получше.

(Тремс!)

Крышка чуть поддалась. Сергей, воодушевленный успехом удвоил усилия. Щель между крышкой и полом превратилась в маленькое ущелье, которое стало расширяться, грозя оказаться бездной. Вот она стала еще шире, еще немного...

Перехватить поудобнее ломик, воткнуть в щель, надавить. Сильнее, еще сильнее.

Крышка отходила. Гвозди, которыми она была прибито, жалобно стонали, выдираемые с мясом. Оставались сущие пустяки.

Сергей вставил ломик, и надавил всем своим весом. Что-то ухнуло в полу, и крышка отскочила. Она треснула и развалилась надвое. Сергей нетерпеливо отбросил ее в сторону.

Снизу дохнуло сыростью и гнилью.

Там было темно и сыро. И эта темнота казалось самым прекрасным, что только могло быть на свете.

(Не лезь туда, парень. Не время злить того, кто может таиться там, в ожидании...)

Сергей опустился на колени и попытался заглянуть вовнутрь. Черт - ничего не видно!

Ну что, хватит смелости спуститься в зияющую темноту, прямо в логово, в самое сосредоточие тьмы, где может случиться все что угодно. Быть может божество, живущее внизу, только и ждало того, что найдется простак, который будет настолько глуп, что опустится туда, где за ним уже успели соскучиться.

(Ага, паренек, давай, не робей. Ныряй ко мне, тут вдоволь места. Хватит и тебе, и мне. Ну а если и не хватит, что же, я думаю мы сможем придумать, как разместить твое слабое тельце, хе-хе...)

Сергей отпрянул. Весь заряд ярости улетучился вмиг, и ему стало немного не по себе. Лезть в эту черную дыру, хотя кто знает - что может быть страшного в этом погребе.

Хей, это его дом, и он, черт возьми, не собирается идти на поводу у собственных страхов!

- Да, малыш. - пискнул голосок в олове. - Самое время показать этим засранцам чего ты стоишь.

- Отвали - пробормотал Сергей.

Голосок пропал.

Сергей сел на край отверстия. Свесил ноги. Что же, пора взглянуть в лицо тому, кто живет там, отгородившись железными заслонами, тупея от невыносимой тьмы, погружаясь в полубезумную спячку, просыпаясь, каждый раз, когда кому-нибудь не приспичит заглянуть ненадолго в старый, весь пропитанный сыростью и запахом мышей, погреб.

Погреб не глубокий, хотя и больше его роста. Сергей прикинул, что если он станет ровно, и вытянет руки вверх, как раз сможет нащупать края отверстия. Раз так, достаточно будет просто подтянуться, а дальше уже дело техники.

Во всяком случае, это будет не сложнее, чем преодолеть три металлических скобы, в кирпичной утробе колодца. Не сложнее, чем положить пару белых горошин в рот человеку, которого любил больше всех, и которому доверял все страхи (ну или почти все) и мечты, рассказывал о своих желаниях, делился самым сокровенным.

(Хей-хо!)

Он прыгнул вниз.

Погреб был не таким глубоким, как казалось вначале. Пол в этой части был значительно выше. Возможно дедушка посчитал лишним выводить его на один уровень с той частью погреба, где стояли банки с солениями и компотами.

А еще в нем было темно и пусто. Сергей присел на корточки, ощутив легкое разочарование. Просто чертова пустая каморка, в которой так же воняло сырой землей. Пока глаза привыкали к темноте, Сергей ощупывал пол.

Ничего - только мелкий щебень, да строительный мусор - останки почивших ступенек.

Стоило заводить весь сыр-бор из-за таких пустяков. Никто не тянулся к нему, и существа из снов не пели серебряными голосами. Свет, падающий сверху, терялся где-то на пол пути, рассеивался, поэтому приходилось действовать на ощупь.

(А что ты ожидал, парень?)

Огромный дышащий кусок глины, что заключит тебя в объятия, и поведает о том, как долго он дожидался тебя? Или проход в другой мир, о котором мечтал долгими зимними вечерами, закрашивая что-то в старых журнальных подшивках?

Хотя... возможно все это близко, и ты просто не знаешь, что нужно сделать, чтобы достичь всего этого?

(Копни глубже, Сережка, и быть может, глиняное божество уделит тебе немного времени...)

Все напрасно. Это просто темный, гребаный чулан. И пока он здесь, стоит словно дурень, пытаясь рассмотреть что-то важное в темноте, где-то наверху, кто-то наверняка сейчас хохочет, вытирая слезы, над глупым простофилей, что возомнил себя равным богам.

(Давай, парнишка-Сергей, покажи, на какую глупость ты еще способен!)

Сергей заскрипел зубами.

Что-то было не так, и он собирался выяснить, что именно было не так. Он лихорадочно шарил руками, пытаясь найти то давным-давно забытое, утерянное, то, ради чего он сходил с ума, выбивая доски, ломая пол.

(Холодная влажная земля, слизкие камешки, пыль, грязь и мусор...)

Искал и не находил, теряясь в замкнутом пространстве. Глиняное божество, если и существовало, то только в его воображении, или просто решило съехать ненадолго, подобрать себе местечко получше, где не так сыро и противно, и можно найти тысячу занятий вместо того, чтобы бесполезно ворочаться в темноте, вздыхая о чем-то своем. Где же ты, сосредоточие истины, ответ на все вопросы, божество, исполняющее желания, проводник отсюда, хозяин дорог, ведущих прямиком в рай - или ты действительно плод не в меру разыгравшегося воображения, сон, приснившийся на рассвете, когда ночные тени, зыбко покачиваются, умирая в первых солнечных лучах. И все несбывшиеся надежды и мечты, желания, распирающие душу, полуночные терзания и детские страхи - только предлог, чтобы сочинить тебя, придумать как летнюю сказку.

Чтобы заполнить пустоту.

Разогнать страхи.

(Немного поразвлечься, малыш, только и всего...)

Здесь нет никого и ничего, Сережка, можешь простоять здесь вечность, в ожидании чуда, но все равно, ответ будет один:

Вылезай, паренек, покуда демоны, что живут в твоей душонке, не показались наружу, чтобы немного привести тебя в чувство, указать твое истинное место, наставить тебя на правильный путь.

- Убирайся отсюда - проскрежетало Существо. Оно плямкало, набив полный рот, пережевывая огромные глиняные катыши.

Оно было где-то рядом. Совсем близко - только руку протянуть, а то и ближе. Близко, насколько только возможно.

(Совсем близко!)

Сергей взвизгнул. Существо находилось рядом, и этого было достаточно, для того, чтобы подпрыгнуть, ухватившись руками за края прямоугольного отверстия, и судорожно подтягиваться, каждую секунду ожидая, что сильные, когтистые лапы, ухватятся за лодыжки, чтобы втянуть его назад. Он выбирался наружу, и боль в теле, была верным соратником, помогая, придавая сил.

(Придавая уверенности в себе!)

Боль, как ничто другое, способна помогать в трудные минутки, когда мышцы дрожат от напряжения, готовясь лопнуть, и в тот момент, когда ты готов окончательно сдаться, разжать пальцы, боль и страх, помогут одолеть самого себя, совершить чудо. Сергей застонал, подтягиваясь. Он пополз по полу, отмечая каждую трещинку, в полу прихожей. Вон пятнышко возле самого плинтуса, а чуть дальше отлетел небольшой кусочек штукатурки, и покрылся пылью высохший трупик какого-то насекомого, что не успело забиться подальше, и нашло свою маленькую смерть у облупившейся стены.

Сергей полз по полу, не оглядываясь, оставив позади развороченный пол, останки крышки погреба, пятнышки на стене и кучки штукатурки, иссохшее насекомое и существо, что могло стащить его вниз, чтобы вволю поглумиться, вонзить когти, растерзать, разбросать еще теплые внутренности, но почему-то не сделало это.

Он прополз к лестничной площадке, и закрыл дверь, отгородившись от прихожей. Закрыл замок, и привалился к двери, восстанавливая дыхание.

Существо было рядом, он чувствовал его зловонное дыхание.

Оно было близко, как никогда. Ближе чем тогда, когда он замерзал глубоко под землей, нашаривая обледеневшие скобы, ощупывая неровную кладку колодца.

(Ты был в его власти, парень!)

Оно выбиралось из темноты, царапая когтями пол. Вылезало на поверхность, чтобы добраться до него. Сергей уже явственно слышал, как оно скреблось по ту сторону двери.

(Давай, парень, не дури - открывай эту гребаную дверь, чтобы мы, наконец, покончили со всем этим дерьмом... Как тогда, на чердаке)

Сергей окинул взглядом площадку. Две лестницы - вверх и вниз. Выбор простой - сползти вниз, в кухню, где тарахтит холодильник, и сквозняк играет в пыльных шторах, или взбираться наверх, мимо зеркала, веранды, где Надя так и не удосужилась посадить новые цветы взамен засохших корневищ, торчащих из растрескавшейся земли в допотопных горшках, мимо детской (да малыш!) и библиотеки, в зал, где старая мебель бодрится, пытаясь соответствовать новым веяниям моды, и уже оттуда в спальню, в которой так тепло и уютно, и если накрыться толстым пуховым одеялом, можно забыть про все страхи и кошмары. Правда шкаф, со скрипучими дверками наверняка хранит пару-другую секретов, но мы малыш, пока не будем ворошить старое белье, вытаскивая их на свет, ибо у нас наверняка найдутся дела поважнее.

(Бамс!)

Существо с силой ударило по двери. Сергей ощутил спиной, как дрогнула тонкая перегородка между таким уютным мирком домашнего уюта, и миром существа, состоящим из развороченного пола прихожей, квадратного отверстия в нем, и белой двери, за которой поджидает такая лакомая добыча.

(Что может быть лучше, чем поваляться в сахарных косточках, не так ли, Сереженька?)

Он отполз от двери. Существо притихло, вслушиваясь.

(Я все слышу, парень, даже и не думай, что сможешь обхитрить меня. Слышишь, даже и не думай!)

Сергей пополз по ступенькам, от страха даже не догадавшись встать на ноги. Он подтягивался, ухватившись рукой за перила, помогая другой. Ступеньки ведущие наверх были шире и выше, но зато их было меньше числом. Сергей выбрался наверх, и замер.

(Бамс!)

Существо вновь ударило по двери. Потом еще раз...

И еще...

(Я слышу тебя маленький говнюк!)

Оно билось об дверь, и Сережка, закрыв глаза, отчетливо представил вдруг, как беснуется существо, разбрасывает в стороны деревяшки, царапает когтями крашеный пол, брызгая слюной, бормоча под нос самые гнусные, самые отвратительные ругательства.

(Сейчас, я вынесу эту дверь ко всем чертям, и мы поговорим с тобой, парнишка-Сергей. О, это будет долгий разговор...)

Что-то щелкнуло, и дверь подалась.

Ключ!!! Он оставил ключ в замочной скважине!

Насколько помнил Сергей, они никогда не закрывали дверь между прихожей и лестничной площадкой на ключ, который всегда торчал в скважине. Большой ключ, с трехзначным номером, выбитым на головке.

Захлопнув дверь, Сергей успел провернуть ключ, закрыв ее на замок, и существо могло сколько угодно бесноваться там, в прихожей, зная, что ни за что не сможет достать его. Но теперь, ключ валялся на полу, и из-за открытой двери потянуло сквозняком.

(Ты неудачник!)

Ты решил, что запер эту гребаную дверь на замок, хотя на самом деле, существо просто играло с тобой. Оно ломилось в открытую дверь, чтобы пощекотать твои нервишки.

Но Сергей точно помнил, как закрывал дверь. Он дважды провернул ключ, и с каждым оборотом замок издавал печальное "клик".

Он явственно слышал звук закрываемого замка, почти так же, как усердное сопение существа.

Или он был просто напуган до такой степени, что позабыл обо всем на свете, только бы не видеть и не слышать существо?

Сейчас дверь была приоткрыта, но существо почему-то не торопилось открыть ее полностью. Наверняка оно притаилось там, за ней, поджидая, пока у Сергея не сдадут нервы, и он не бросится бежать первым.

(А быть может там нет никого?)

- Вот уж черта с два! - пробормотал Сергей, но не сдвинулся с места.

(Давай, парнишка, уноси ноги, быть может, пуховое одеяло защитит тебя от длинных лап существа, как делало это до сегодняшнего дня?)

Возможно. Но было кое-что еще, что смущало Сергея.

Упавший ключ...

Открытая дверь...

Ключ вполне мог выпасть еще тогда, когда он уползал из прихожей, почему-то совершенно позабыв о том, что можно было просто выйти на улицу, благо дверь, ведущая во двор, была не заперта.

(И звуки закрываемого замка, звучали в твоей свихнувшейся башке!)

Так-так.

А сейчас можно встать на ноги, чтобы спокойно спуститься вниз, и заглянуть за дверь, прямо в лицо ожившему кошмару...

Сергей приподнялся. Он встал около зеркала, рассматривая свое отражение. Обычный паренек, двадцати восьми, с копной русых волос и карими глазами. Глубокие морщины избороздили высокий лоб. Но нахальная улыбка придавала уверенности его поникшему облику.

Он спустился вниз, и взялся за ручку двери. Вот так - дернуть ее на себя изо всех сил, и столкнуться с опешившим существом.

(Ну-ну, парень, посмотрим, как тебе удастся все это...)

Сергей замер. Он стоял перед дверью, не решаясь заглянуть за нее.

Он стоял, страшась не того, что поджидало его за дверью. Он давно уже понял что увидит там - еще тогда, когда улыбнулся своему отражению.

Там, за дверь не было никого!

Но главный страх поджидает не там, где в полу чернеет отверстие, и вокруг разбросаны деревянные останки крышки погреба. Он гнездится в глубине тебя самого.

Особенно когда ты понимаешь одну простую истину - нет никого за этой гребаной дверью. Ибо существо, что так напугало тебя, живет в тебе самом.

Темная половина, что пытается подчинить себе...

Существо, живущее в тебе - оно часть тебя. Та темная частичка, что разрослась в душе, грозя заполнить ее своей темной сущностью, чтобы обрести, наконец, свободу.

Сергей медленно открыл дверь.

Там не было никого и ничего...

Хей-хо, парень! Существо - это ты!


5. Коробка с секретами


К приходу Надежды, Сергей полностью успел навести порядок в прихожей. Раздробленные доски, он кое-как сбил в некое подобие крышки, и крепко приколотил ее назад, к полу, после чего отступил назад, рассматривая дело рук своих.

Получилось не очень. Свежие следы отчетливо выделялись на затертом полу, особенно в том месте, где Сергей орудовал ломиком. Было видно, что кто-то совсем недавно срывал крышку погреба. В самом углу крышки отсутствовал изрядный кусок, - Сергей покачал головой - любопытной супруге совсем ни к чему знать о том, что он заглядывал вниз. Поразмыслив немного, Сергей раскатал в прихожей старую циновку, что до поры до времени лежала под лестницей, свернутая в большой, пыльный рулон. Щепки, куски облупившейся краски и прочий мусор он вымел веником.

Куда лучше обстояли дела с погребом. Сергей вынес на улицу осколки, рассовал по углам весь хлам, что хранился на полках. Деревянный щит он прислонил к дверцам - если особо не вглядываться, то можно было и не заметить, что там, за щитом что-то есть.

(Отличная работа, парень!)

Еще один маленький секретик добавился к предыдущим, но это уже не волновало его. В последнее время он стал подмечать странности в поведении Нади. Прежде он мог читать ее как открытую книгу. Теперь же, что-то встало между ними.

Так что ничего страшного, если он тоже поиграет в эту нехитрую игру. Обведи простофилю вокруг пальца - вот как она называется, и играть в эту игру можно вдвоем.

Закончив все дела, Сергей некоторое время просидел на кухне. Ему нравилось сидеть вот так - облокотившись на стол, рассматривая трещинки в клеенке, слушая треньканье холодильника, звуки капающей воды, потрескивание стен - дыхание дома. И, конечно же, запахи - чуть слышный запах сырости, запах душистого мыла из ванной, запахи кухни, - все это напоминало о тех славных деньках, что остались так далеко, что не было никакой возможности вновь ощутить все то великолепие, жалкие остатки которого таились в каждой щели, в каждой трещинке, превратившееся в лохмотья, в жалкое напоминание, растворившись в тысячах запахов, звуков, оставшись в памяти чем-то волнительным, прекрасным.

Вот так парень! Подумай сам, что ты имеешь взамен - толстую дуру, что тянет тебя непонятно куда, совсем не в ту сторону, куда бы тебе хотелось, да тоскливое прозябание, в ожидании чуда, которое на самом деле рядом, стоит только захотеть как следует.

Да, Сережка, превратить жизнь в сказку - чем не цель на молодого человека, тем более, что ты знаешь, (что все знают) - ты не таков как все, и та маленькая искорка, что есть у тебя, способна пусть и не надолго осветить седые сумерки, заставив повернуть время вспять, навстречу твоим желаниям, какими бы глупыми они не казались другим.

А еще тебе бы наверняка хотелось бы узнать, что скрывает любимая женушка, не так ли? Хотелось так же сильно, как забраться тайком в бабушкин буфет, и стащить оттуда огромную плитку шоколада, которую заприметил еще в прошлом году. Да, продолговатые бруски шоколада, завернутые каждый в отдельную обертку, и томящиеся под плотной картонной коробкой - ты даже не встречал такое раньше. И сколько раз, воровато оглядываясь, ты открывал дверку буфета, и детские руки, открывали коробку, пересчитывая заветные бруски, так и не решаясь вытащить хоть один, чтобы узнать вкус. О, в своих мечтах ты наделял эту гребаную шоколадку невероятным вкусом, явственно представляя, как тает на языке последний кусочек. Но мечты только тогда остаются мечтами, когда они близко и одновременно далеко. И даже самая яркая мечта тускнеет, обветривается, пропадает, только соприкоснувшись с обыденной реальностью. И надежда на чудо, что отдавала приторной горечью испорченного шоколада, только лишнее тому подтверждение.

Там же в буфете, совершенно случайно, Сережка обнаружил маленький тайничок - ничего особенного, небольшая металлическая пластина, что скрывала небольшую коробочку. Коробочка выезжала наружу, и в ней можно было хранить свои сокровища, не переживая, что кто-нибудь их обнаружит. Кто-то, возможно дедушка, соорудил этот тайник, для каких-то своих, непонятных для Сережки целей, а потом просто забыл про него - в коробочку можно было засунуть несколько монеток, леденец в прозрачной упаковке, а то и целый пузырек с таблетками.

Все эти чудеса, остались далеко позади, ты промчал мимо, не останавливаясь ни на секунду, и поверь, малыш, тебе еще не раз захочется вернуться туда, где яркое солнце, где закаты и рассветы, в дни вечной весны. Вот только вряд ли ты сможешь прикоснуться ко всему этому, ощущая мир затертыми чувствами взрослеющего мужчины.

И голос существа в голове, тоже частичка всего этого, каким бы противным не казался он. Каркающий, отдающий гнилью, скребущий и неприятный - ведь никогда не бывает все слишком хорошо, не так ли? И капля горечи лишь придает изысканный вкус сладким блюдам - все это можно пережить, особенно, когда начинаешь понимать, что не так уж и плох этот голос, тем более что зачастую он прав, как бы ни было больно его слушать.

- Да Сереженька, я готов говорить хоть вечность, лишь бы вбить истину в твои непослушные мозги... - усмехнулось существо.

Сергей досадливо дернул головой. Меньше всего ему сейчас хотелось спорить с надоедливым чужаком, что засел в голове, и раздражал своей самоуверенностью.

- Отвали, приятель! - невесело пробормотал он.

Существо засмеялось. Оно хрюкало, задыхаясь от душившего его смеха, запрокидывало голову, держалось руками за живот, разбрызгивало слюну.

Смеялось оно долго.

А когда ему надоело, оно спросило:

- Послушай, дружище, а тебе не кажется иногда, что тебя поимели? Быть может на самом деле все не так, как ты наивно полагаешь? Быть может, стоит раскрыть пошире свои гребаные глаза, которые упорно не желают видеть, что происходит на самом деле?

- Что тебе нужно?!!! - Сергей в ярости ударил по столу кулаком, так, что звякнула крышка на фарфоровом чайнике. - Убирайся!!!

- Но-но, полегче... - с холодным спокойствием пробормотало существо. - Не стоит так кипятиться, парень, поверь, совсем не стоит. Тем более, что я стараюсь совсем не для себя.

(Все твои сны, - мириады образов, знаков, из которых можно сложить извилистую дорожку, ведущую прямиком к звездам, стоит только прислушаться к ним, не отталкивать от себя, успокаиваясь ложными надеждами. И голос существа - тоже один из кирпичиков этой дорожки...)

- Ладно, проехали... - Сергей откинулся на стуле.

- Точно, парень. Думаю, мы поладим с тобой - добродушно произнесло существо в голове. - А теперь поднимай свой толстый зад! Пора показать тебе кое-что...

Сергей встал из-за стола. Он поднимался по лестнице, что-то бурча под нос, подергивая головой. Со стороны это выглядело смешно - здоровый детина, разговаривает с голосом в голове, размахивает руками, словно ребенок, что играет сам с собой в придуманную игру.

Все мы в чем-то дети, хоть зачастую и не желаем признаваться в этом даже самим себе. Это кажется чем-то постыдным, так же как и беседа с самим собой, но Сергей уже не обращал внимания на подобные мелочи. Он вошел в спальню, и остановился около шкафа.

Царапинки на дверце никуда не делись. Они все так же украшали шкаф, придавая неожиданную законченность, словно мазок безумного гения на полотне начинающего художника.

Сергей провел по ним рукой.

Существо в голове понимающе ухмыльнулось.

- Ну, как, парнишка-Сергей, ты готов прочувствовать все величие истины, что скрывалась где-то вдали, поджидая, когда же, наконец, ты начнешь слушать тех, кто желает тебе только добра!

(Давай, открой эту гребаную дверку, и пусть царапины не сбивают тебя с толку - это всего лишь видимость, три никчемные борозды, что не имеют никакого значения, главное там, внутри! Вспомни, что не давало тебе покоя с самого утра, еще тогда, когда ты заглянул в чертов шкаф в самый первый раз...)

Сергей открыл шкаф.

Ну и что он должен увидеть? Шкаф как шкаф - все те же полки, с женским барахлом - новые колготки, с красавицей моделью на этикетке, трусики, свернутые клубочками, прокладки в разноцветной полиэтиленовой упаковке. Краешек упаковки задрался вверх, и уголок прокладки кокетливо выглядывал из-под нее, сверкая белизной, которую немного портило небольшое коричневатое пятнышко.

Коробка лежала в углу. Небольшая, из-под обуви, она притягивала взор. Сергей облизал губы. Он никогда бы не позволил себе совать нос в чужие тайны, но сейчас все было по-другому.

(Маленькие секреты, в картонной коробке, и все они там, внутри, в открытках и булавках, картинках и пузырьках...)

- Загляни в нее - проворковало существо. - Ты не пожалеешь...

Сергей вытащил коробку, и положил ее на кровать. Сам уселся рядом, не решаясь открыть. На секунду ему стало немного не по себе. Так бывает, когда пытаешься заглянуть туда, куда не должен заглядывать ни в коем случае, и все - и душа и мысли, и даже голос, что привел сюда, замирают в предвкушении чего-то нехорошего, запретного.

Это как подглядывать за девчонками в школьной душевой, или подсматривать за женой, когда та ничего не подозревая подмывается в ванной, даже не догадываясь, что во второй двери осталась маленькая дырочка от гвоздя, и если осторожно пробраться в темный закуточек за шторами, и нагнуться, затаив дыхание, то можно увидеть все, пусть издалека, пусть ноги болят от неудобной позы, но зато все, что по ту сторону двери, по-настоящему, без дураков.

Нет, Сергей, конечно же, никогда не позволял себе такого, тем более что удовольствие созерцать обнаженную супругу было не таким уж и запретным, и стало в чем-то привычным и даже поднадоевшим, но все равно, обратив однажды внимание на чертову дырку в двери, он не мог не представить себе эту картину - здоровый парень, тайком ныряет за пыльные шторы, чтобы прильнуть к заветному отверстию, теребя пряжку ремня, и пуская от возбуждения слюни.

(Хей-хо, парнишка, то ли еще будет. Открой же, наконец, эту проклятую коробку!)

Возможно там, под картонной крышкой и нет ничего, но узнать так ли это на самом деле можно только одним способом, не так ли?

(Совершенно верно, и нечего жевать сопли, воображая себе невесть что! Это просто дурацкая коробка, в которой есть кое-что. То, что может наверняка заинтересовать тебя, парень!)

Картонная коробка из-под обуви.

Вместилище тайн.

Урна с драгоценным прахом, заколдованный сундучок с сокровищами.

Нужно просто открыть его, отбросив в сторону глупые предубеждения.

(В конце концов, нужно еще разобраться, кто кого водит за нос, парень, и вот когда ты будешь знать это наверняка, вот тогда то и начнется настоящая игра!)

Картонная коробка.

(Не более того...)

Сергей затаил дыхание.

Он снял крышку и отложил в сторону.

Там, в коробке, было много чего - все женские секреты, запиханные в коробок грудой разноцветных безделушек. Казалось можно часами перебирать все эти открытки, номера телефонов на кусочках картона, пуговицы, нитки, булавки, непонятно зачем положенные сюда этикетки от шоколадок, пустые пузырьки из-под лекарств, какие-то таблетки, карандаши, фотографии, платки, кусочки ткани...

Нет, так дело не пойдет! Сергей, не раздумывая, вывернул содержимое коробки прямо на кровать, и принялся, не спеша ворошить весь этот, на первый взгляд бесполезный хлам.

Он сам не знал толком, что ищет, но был почему-то уверен, что сразу узнает, почувствует, что нашел что-то стоящее. Голос не мог ошибаться, и если он привел его сюда, то на это наверняка была причина, чтобы ни говорили другие про голоса в голове. Этот голос знал свое дело.

(Точно, парень, мы с тобой горы перевернем, если ты только будешь послушным, и не начнешь кобениться по пустякам, воображая из себя гребаного героя, который прет, не разбирая дороги, чтобы ближе к финалу очутиться в полном дерьме...)

И голос замер на мгновение, когда он нашел это.

Этого стало достаточно, потому что Сергей сразу почувствовал, что нашел именно то, что искал.

Небольшой черно-белый снимок, на котором в мельтешении пятен скрывалось что-то невообразимо важное, способное перевернуть вверх тормашками всю его жизнь.

Там, на куске фотобумаги, судьба запечатлела его приговор. И если не так давно Надежда пыталась что-то разобрать в непонятном мельтешении пятен, то для Сергея все сразу стало ясным как день.

(Ну, признайся сам себе, парень, - кто в итоге оказался полным неудачником?)

Он разжал пальцы, и фото выпало из рук. Оно упало рядом, на покрывало, и маленькие глазки вперились в него, оставшись немым укором новоиспеченному папаше.

- Эта тварь, все-таки сумела обуть тебя, парнишка-Сергей, или все же лучше называть тебя папа Сережа? - голос был тут как тут.

Сергей замер. Он застыл в неудобной позе, чувствуя, как мимо воли растягивается лицо, меряя новое выражение. И если бы он смог увидеть себя в зеркале, то наверняка испугался бы. Сидящее на кровати существо лишь отдаленно напоминало того Сергея, что счастливо плыл по течению, наивно полагая, что сумел ухватить судьбу за яйца, и свечение где-то там впереди, не жалкий отблеск чужих удач и побед, а нечто большее, чем просто тусклая лампочка, что пылится в погребе, напрасно пытаясь рассеять тьму.

- Да, на этот раз именно она сумела оказаться сверху, не так ли? - голос знал, что говорить. И это было проще всего, потому что от каждого слова, веяло ледяным холодом истины. И та горечь, что была в нем, лишь тонкий налет, что придает особую пикантность словам.

- Интересно, что она сможет сказать в ответ? - не унимался голос. Этот голос был повсюду. Он звучал из шкафа, отдаваясь легким звоном фарфоровой посуды, стоящей в горке, заставлял дрожать висящую на стене картину, он был в зимнем гудении обогревателя, звучал гулким эхом в трубе дымохода.

Этот голос шептал в голове, голос существа. Словно кто-то набрал полный рот глины, и не спеша пережевывал огромные катыши, пуская слюни, кривя в наслаждении рот, пытаясь выдавливать слова, которые отдавали этой глиной, получались такими же тягучими, залепляли уши, оседали в мыслях...

Слова, что шептало существо.

Слова, что нашептывал дом.

Слова, что были понятны божеству, спящему до поры до времени там, в темноте и сырости.

Эти слова лились рекой, и Сергей покачивался в такт им, даже не замечая, что сам твердит в унисон им, совершенно не обращая внимания на то, что впадает в какое-то неистовство, наполняясь бурлящей яростью, готовой перелиться через край, чтобы обжигать, причинять боль, приносить страдание.

- Ничего малыш, погоди немного, и ты разберешься, что к чему. Я не сомневаюсь в этом. А пока что сложи все эти женские штучки назад, в коробку. Думаю, что очень скоро придет твое время, и они станут, не нужны...

- Точно! - пробормотал Сергей, и протянул руку...

Внизу хлопнула дверь.

- Сережа, я дома...

Сергей услышал поднимающиеся шаги, и принялся лихорадочно укладывать в коробку весь хлам, что не так давно мирно обретался в ней. В последний момент, Сергей все же успел запихнуть коробку в шкаф. И когда супруга вошла в спальню, он сидел на кровати, обхватив руками голову, ожидая, когда перестанет плыть в глазах, и можно будет выдохнуть, избавляясь от эмоций, что переполняли его.

- Что-то случилось? - Сергей поднял голову. Надежда присела рядом, и кровать заскрипела, принимая ее вес.

(Дыши глубоко. Ничего не говори, успокойся. Не дай понять этой толстой сучке, что тебе все известно...)

Сергей выдохнул, собирая волю в кулак. Больше всего на свете, ему сейчас хотелось вскочить с кровати, и заорать ей прямо в лицо, о том, что он не такой придурок как она думает, и что никто (никто, слышите?) не будет играть с ним, как с шелудивым котенком, который, забыв обо всем на свете, бросается на бумажную бабочку, с привязанной к ней длинной бечевой, чтобы в самый последний момент выдернуть игрушку прямо из-под носа.

Нет, детка, в эти игры можно играть и вдвоем, просто еще не пришло время, достать припрятанные козыри! Это как игра в подкидного дурака, и если ты думаешь, что козырный туз есть только у тебя, то ты глубоко ошибаешься.

Хей-хо, детка, ох как ошибаешься...

Сергей улыбнулся.

- Да все в порядке, Надь, просто что-то голова разболелась. И с утра как-то не по себе.

И он не врал. Ему действительно было не по себе. С того самого момента, когда он открыл коробку с секретами, и выудил оттуда главный приз.

(Джек-пот, которому оказался совсем не рад!)

И теперь, когда игра только начинается, ему нужно немного побыть наедине со своими мыслями, чтобы привести их в порядок, разложить по полочкам, и придумать, наконец, как быть дальше.

(И что делать с этой настырной, толстой сукой, что возомнила, будто сможет поиметь тебя!)

- Все в порядке - Сергей встал с кровати. - Пойду, пороюсь в аптечке...

Надежда проводила его взглядом, машинально провела рукой по постели. Что-то мелкое попало под руку, какой-то обрывок. Надежда поднесла его к глазам - маленький вкладыш из коробки в конфетами. Разноцветное сердечко из плотного картона, украшенное блесками, когда-то она нашла его в новогоднем подарочном наборе, и припрятала в коробку, в которой хранила разные приятные сердцу пустячки. Интересно, что оно делает здесь?

Надежда пожала плечами, и подошла к шкафу...


6. Разговоры на кухне


Голос звучал в голове. С каждым днем он казалось, набирал силу, чтобы звучать в ночи, забираться в мысли, путать их. Если раньше он изредка проявлял свою змеиную сущность, то теперь ночи всецело принадлежали ему. Сергей лежал без сна, вслушиваясь в неторопливое бормотание, стараясь отдалиться от того, что рассказывал голос существа. Вот только с каждым разом делать это становилось все труднее, и главным образом потому, что голос обладал дьявольской хитростью и изворотливостью, заползал глубоко в душу, и Сергей убеждался, что все то, о чем шептало существо, было не таким уж и неправильным.

С того самого момента, как маленький скелетик в шкафу вывалился прямо в объятия совершенно ошалевшего от неожиданности Сергея, все пошло не так. Вернее все было не так с самого начала, но то проклятое мгновение, когда из коробки выпорхнуло маленькое черно-белое фото, стало той точкой отсчета, с которой он действительно начал осознавать, что получил очередной пинок под зад, от коварной судьбы-злодейки, которая не могла отказать себе в этом маленьком удовольствии.

Время словно притормозило ход, и некогда быстрые секунды, что пролетали подобно птицам, превратились в тягучий кисель, пугая своей неторопливостью. Сергей все чаще стал задумываться о чем-то своем. Он подолгу застывал, вперив неподвижный взгляд куда-то далеко, словно вслушиваясь в то, что говорит поселившееся в нем существо.

Днем он, словно зомби, шатался по дому, стараясь меньше попадаться на глаза Надежде, справедливо полагая, что она поймет все по его безумному виду, но и предпринимать что-либо, было выше его сил.

Оставалось только лежать в постели, слушая, как беззаботно храпит супруга, как шумит за окном ветер, и поет луна серебристым голосом. Это было лучше, чем тратить дни на бесцельное ожидание, в этом, по крайней мере, был хоть какой-то смысл.

Ожидание чуда. Ожидание, что к берегу снов приплывет золотая рыбка и исполнит все желания.

(Ты ведь этого хочешь, не так ли? Чтобы исполнились все желания, и голос существа исчез навсегда, и не было этой тоскливой безысходности...)

Толстая сука похоже не собиралась посвящать его в свои планы, наивно полагая, что все ее гребаные секреты пройдут мимо него. Теперь Сергею стало понятно многое. Он всматривался в тучную фигуру супруги, отмечая каждую мелочь, каждую деталь, и все что было раньше, приобрело теперь совсем другой смысл. Это как всматриваться в стереокартинку, без специальных очков, ведь только когда дешевая поделка из картона с парой разноцветных стекляшек окажется на носу, размытые линии приобретут четкость, и получившееся изображение будет пугать реалистичностью.

Неужели она решила, что сможет и дальше водить его за нос?

(Считать тебя полным ничтожеством?)

С каждым днем Сергей наливался странной решимостью, словно одержимый, что копит ярость, чтобы выплеснуть ее одной разрушительной вспышкой, освобождая эмоции, страхи, ненависть...

Словно прочитав его мысли, Надежда что-то пробормотала во сне, и перевернулась на другой бок. Сергей неприязненно посмотрел на нее, и выскользнул из-под одеяла. Спать не хотелось совершенно.

Он спустился на кухню, шлепая тапками.

Голос не надолго замолчал, и это не могло не радовать. Сергей открыл дверку холодильника и задумчиво уставился на содержимое. Постояв пару минут, он захлопнул дверку, и перевел взгляд на кухонный шкаф.

Ему не хотелось есть. Хотелось чего-то другого, и Сергей знал чего именно. Поймав себя на этой мысли, он облизал губы.

Бутылка стояла в шкафу. Они торжественно поместили ее на средней полке, еще в первый день, когда только переезжали в этот дом. Эта бутылка была чем-то вроде талисмана, торжественным напоминанием о том, что воля иногда может быть подобна проржавевшему стальному тросу - пускай металлические волокна торчат в стороны, и сам трос уже давно подозрительно потрескивает, но все еще чувствуется в нем сила, способная выдерживать любую тяжесть. Тем не менее, Сергей уже давно заметил, что запретный плод особенно сладок именно тогда, когда до него рукой подать. Чертова бутылка стояла в шкафу, маня своей доступностью, и Сергей не раз представлял как однажды, откроет шкаф, достанет ее оттуда, и поставит на стол.

(А почему бы тебе, не сделать это прямо сейчас?)

Сергей наклонил голову набок. Сущие пустяки - только руку протянуть. Ощутить приятную прохладу, всколыхнуть, наблюдая, как устремляются вверх, к горлышку, маленькие пузырьки воздуха. И скрутить пробку, чтобы приятный, такой знакомый запах ворвался в ноздри, вызывая приятные воспоминания о том, как легко и свободно там, за пределами сдвинувшегося мира, и можно на некоторое время позабыть обо всех ненужных проблемах.

(Просто достать ее, и ничего больше...)

Проще некуда - открыть шкаф, достать бутылку, закрыть шкаф - программа минимум, следуя которой можно постичь всю сложность непостигаемого, окунуться на самое дно мироздания, заглянуть за грань...

(Ничего такого, парень, просто открыть шкаф и достать эту гребаную бутылку!)

Сергей улыбнулся. Именно так он и сделает, и нет ничего страшного в том, что он немного подержит ее в руках. И это не было бы нарушением каких-то правил, пускай даже эти правила и были придуманы им самим.

Он ласково провел рукой по старому дереву - шкаф был частью всего, что окружало Сергея, и значит тоже содержал в себе немного законсервированного времени, так же как и содержимое бутылки - одна из вех, следуя вдоль которых можно прожить чужую жизнь, так и не заметив, что своя давно уже отжита, растрачена на ненужную суету, и разные пустяки, суть которых ничто, просто дуновение ветра.

Это действительно оказалось проще простого - Сергей вынул бутылку. Он машинально закрыл шкаф, и подошел к столу. Поставил бутылку, и присел на шаткий табурет.

На столе томились пустые стаканы в подстаканниках из нержавейки, да забытая Надеждой трехлитровая банка с солеными огурцами.

(Интересное сочетание, малыш, ты не находишь?)

Да эта сучка сама подталкивает тебя к тому, что неизбежно, к тому, что должно произойти...

Сергей подвинул стакан.

(Сущие пустяки, приятель...)

- Совершенно верно - Сергей свинтил пробку и сбросил на пол.

Задержать дыхание, и заворожено слушать, как булькает содержимое, переливаясь в стакан. Еще немножко...

- Хватит - скомандовал Сергей сам себе, и отставил бутылку, в которой оставалось больше половины.


Волшебный нектар, льется щедрой рукой...

Обещанья, надежды...

Долгий путь, по безлюдной пустыне

Корка хлеба, лохмотья одежды...

А в душе воцарится покой...


Сергей сковырнул полиэтиленовую крышку, и, кряхтя, вытащил самый большой огурец. Он разрезал его на дольки, и аккуратно разложил в блюдце, предварительно вытряхнув из него хлебные крошки.

Он не торопился, растягивая удовольствие.

(Это твое время, парень, в лучшем из всех возможных мест, в доме, который часть тебя самого, как и старый шкаф, как и крышка погреба, под которой не оказалось ничего, что могло бы изменить твою жизнь, и именно сейчас, не стоит спешить, так как все будет просто чудесно...)

- Все будет хорошо - Сергей поднял стакан...

- Эй, парень! - проснулся голос. - Уж не собрался ли ты выпить это?

- Именно! - добродушно подтвердил Сергей.

- Что же, малыш, я вижу, ты взялся за ум. Быть может все мои старания привести тебя в чувство, все же были не напрасны...

- Точно, приятель - выдохнул Сергей.

Он опрокинул стакан. Водка приятно обожгла пищевод, опускаясь, все ниже, к желудку, чтобы принести долгожданное облегчение. Сергей минуту прислушивался к ощущениям, и только потом довольно захрустел огурцом.

В этот миг что-то изменилось. Момент перехода был неуловим. Словно всколыхнулись стены, и тут же все вернулось на место. Сергей вытер слезы, и потянулся за бутылкой.

(Нужно наливать поменьше - чтобы растянуть удовольствие...)

- Плесни-ка чуток и мне. - Отец подвинул второй стакан.

Сергей поднял голову, чувствуя, как что-то заныло в груди.

- Ну же, не жадничай - осклабился отец.

Он развалился напротив. Высокий, огромный, в своей шитой перешитой тельняшке, отец смотрел на него, и в его взгляде можно было увидеть легкую насмешку.

- Не ожидал? - Отец хмыкнул, и подвинул стакан еще ближе.

Сергей плеснул во второй стакан, и подтолкнул блюдце с закуской, чтобы гость мог дотянуться. Отец благодарно кивнул и ухватил огуречную дольку.

- Ну, сынок, давай - за встречу! - Они чокнулись, и выпили. Сергей одним обжигающим глотком, отец - не спеша, чуть подергивая кадыком. Затем они почти одновременно поставили стаканы на стол. Сергей заметил, что отец не допил, оставил немного на донышке.

- Для разговора - словно прочитав его мысли, ухмыльнулся отец.

Сергей налил себе еще, и вопросительно посмотрел на гостя.

- Освежи немного. - Сергей послушно долил водку. В бутылке оставалось еще на треть. Не много для серьезного обстоятельного разговора, но кто знает, от чего зависит судьба застольных бесед - то ли от количества выпитого, то ли от компании.

Компания кстати подобралась хоть куда! Сергей протопал к холодильнику, и вытащил из него остатки колбасного кольца. В хлебнице, то стояла на холодильнике, завалялся небольшой кусочек серого хлеба.

Все это добро он снес на стол, придвинул угощение отцу. Тот кивнул, и скромно отломил кусочек хлеба.

- Что сынок? - Отец внимательно посмотрел на него. - Похоже, тебя поимели со всех сторон, и я вижу, все, на что ты способен - только размышлять о том, что можно сделать... Ничего, малыш, у меня найдется пара советов, как помочь, в этой дерьмовой ситуации.

Сергей недобро улыбнулся, и они выпили снова.

Потом еще раз, и еще...

И все это время отец рассказывал, а Сергей внимательно слушал, а когда бутылка была пуста, и запах гари ударил в ноздри, мир начал свое движение.

- Послушай, парень - отец наклонил голову набок - бывает так, что иногда все вокруг словно сговорились, и все их мысли только об одном - как ловчей обуть тебя. Но я знаю, ты не из тех простофиль, что прогибаются под чужие желания, словно ковыль на ветру, в тебе есть то, что было когда-то у меня - не знаю, как это назвать, стержень, что ли... Просто ты совсем разленился, и не хочешь думать своей пустой башкой, хотя самое время сложить два и два, и получить один простой ответ - они все против тебя, и самое время внести кое-какие изменения. Не то, чтобы я очень переживаю, но на твоем месте, я все же задумался - быть может, стоит один раз показать, кто хозяин? Я не собираюсь давить на тебя, сынок, но посуди сам - сколько можно терпеть все это?

Отец замолчал, и Сергей с тоской уставился на пустую бутылку.

- И это тоже... - отец многозначительно посмотрел на него. - Ты только взгляни на себя со стороны - маленький запуганный зверек, для которого любимая женушка специально держит в буфете приманку, чтобы потом торжествующе пожать плечами, - ну, конечно же, я так и знала - у этого парня совсем нет выдержки. Только вот что я тебе скажу, сынок - так может поступать только самая распоследняя дрянь!

И вот, что еще - разве ты никогда не задумывался о том, что делаешь что-то не так? Разве не думал о том, что когда-то, свернул не в ту сторону, когда бежал вприпрыжку, следуя по дорожке жизни, и там, за гребаной развилкой все оказалось наоборот - совсем не таким, каким должно быть? Так вот, что я тебе отвечу (поскольку ты никогда не найдешь в себе сил, признать очевидное) - все именно так, как я сказал, и все что ты имеешь в итоге - осточертевшую толстуху, что разрушает твою жизнь, да пустую бутылку на столе, из-за которой у тебя теперь будут большие проблемы.

Хей, парень, раскрой пошире глаза, что не желают видеть, и быть может я смогу очертить перспективы...


Дни, которые стали твои проклятием. Тягучие будни. Время, словно удав, проглотивший хвост - оно кажется бесконечным, бессмысленным. И работа, бесконечная, изматывающая - все, чтобы прокормить шумную ораву, что сидит на твоей шее.

Каждый вечер, ты задерживаешься на работе - сидишь за столом, чуть покачиваясь мыслям в такт, провожая взглядом уходящих домой сотрудников. Ты не спешишь - тебе просто некуда спешить. Ты сидишь до последнего, оттягивая момент, когда придешь домой, и толстая нелюбимая жена, в окружении галдящего выводка, ворча и вытирая жирные пальцы о грязный передник, выйдет тебя навстречу, чтобы забрать под свое крыло, в царство провинциальной, одуревающей скуки.

Тебе тесно в маленьком городишке, где не настолько мало жителей, чтобы знать, друг друга, но достаточно для того, чтобы некоторые из них примелькались в троллейбусе.

Перспектива прожить в этом болоте оставшиеся четыре десятка лет пугает тебя не меньше, чем мелкие детские страхи, про которые и думать забыл. Забыл до поры до времени.

Ненавистный круговорот будней и праздников.

День рождения.

Годовщина свадьбы...

Серый дождь рисует тонкими потеками на стекле. Ты смотришь равнодушно в окно.

Зима укутывает мерзлую землю белыми хлопьями снега...

Тебя не радует это. Тебе все равно...

А еще голос. Голос, что сидит где-то в глубине души. Он говорит с тобой, и с каждым разом ты все больше прислушиваешься к его словам. Голос все время с тобой. От него не спрятаться, не скрыться. Он становится сильнее и настойчивее...

Этот голос стал частицей тебя. Вернее ты стал частицей его.

Это голос существа, оставшегося в колодце, это голос тьмы...

Голос говорит тебе, что ты должен сделать, и однажды ночью ты сделаешь все, что он велит.

Тихонько пройдешь на кухню. Сядешь на табурет, и будешь некоторое время сидеть, облокотившись о стол, раздумывая о вечности. Голос скажет, что делать дальше. Глиняные шарики в пасти существа перемалывают слова, которые превратятся в действие, обретут плоть, станут явью.

- Открой стол, достань нож...

Ты сделаешь это, достанешь нож, и, не спеша, вернешься в спальню. Все, что от тебя потребуется - несколько быстрых взмахов рукой. И никто не, догадается...

- Сережа. Сереженька.

Голос затихает - слабеет. Ты удовлетворенно киваешь. Все идет так, как должно идти. В конце концов, ты уже взрослый. Пора избавляться от детских кошмаров.

Заворожено ловишь лунный отблеск на лезвии ножа. Голос ослаб, но все еще нашептывает, причмокивает...

Остается один пустяк. Так, пустая формальность - ты готов на все, лишь бы только избавиться от этого голоса. Ты сделаешь это - и существо навсегда покинет тебя, твои сны, твой разум...

Ты берешь нож поудобнее, и на цыпочках крадешься в детскую...


Сергей вздрогнул. Маленькая капелька крови скатилась по подбородку и упала на клеенку. Сергей запрокинул голову. Отец молча смотрел на него.

(Вот так парень, все будет так, как тебе привиделось, и мы оба знаем это...)

- Что тебе нужно? - прохрипел Сергей.

Отец не спеша, допил остатки водки в стакане и неожиданно, грохнул его об пол.

- Что мне нужно?!! - заорал он. - Мне нужно, чтобы ты оторвал, наконец, свою задницу от стула, и сделал то, что давно должен был сделать!!!

Сергей испуганно заморгал. Если отец и дальше будет так орать, он непременно разбудит Надежду...

- Что я могу...? - Отец не дал ему закончить:

- Ты можешь все, стоит только захотеть - все твои надежды и мечты, все чего только пожелаешь, и будет лучше для всех, (в первую очередь для тебя), если ты сделаешь это...

Сергей уставился на отца тяжелым пронзительным взглядом.

- Там, в погребе... - начал, было, он и остановился.

Отец ковырнул клеенчатую поверхность стола пожелтевшим от никотина ногтем.

- Я знаю сынок, я знаю... - спокойно ответил он. - Но быть может, стоит проверить еще раз? Прямо сейчас...

Сергей встал из-за стола. Мир сдвинулся, и это было прекрасно - стоять вот так, чуть пошатываясь, втягивая ноздрями запах паленого, смотреть как окружающее пространство начинает свой немыслимый танец.

Он пошел к выходу, нашаривая руками дорогу, больно ударился о дверной косяк. Ухватился руками за перила. Старое дерево жалобно заскрипело.

(Полегче, парень.!)

Сергей поднялся по лестнице, про себя отметив, невообразимое количество ступенек, которые пришлось преодолеть. Уперся плечом в дверь, ведущую в прихожую.

(Пора заглянуть кое-куда, навестить старых друзей...)

Одним движением сдернул циновку, и заворожено уставился на крышку погреба. Наклонился, с трудом удержав равновесие, и принялся ощупывать крышку. Там, в самом углу, где под ударами ломика отлетел кусок дерева, образовалось небольшое отверстие, в которое можно было свободно просунуть руку.

Теперь дернуть сильнее, и...

Застонали гвозди, вырываемые из некогда прочного дерева. Сергей отбросил крышку, совершенно не обращая внимания на шум, с которым та упала на пол.

- А парень этот я... - пробормотал Сергей, всматриваясь в непроглядную тьму погреба.

Луна, светящая в небольшое окошко прихожей была похожа на огромный серебряный блин, она чуть освещала комнату, отчего казалось, что в углах прячутся страшные чудовища, вот-вот готовые выпрыгнуть из своих упокоищ, чтобы наказать наглеца, осмелившегося нарушить их древний покой. Внизу же, в подполье, чернела мгла, и на миг, Сергею совершенно расхотелось окунаться в ее ночные объятия.

Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает рвота.

(Дыши глубже парень, вот и весь секрет!)

Сергей стоял в прихожей, чувствуя, как оживает дом. Встрепенулись и запели существа, замурованные в толще его стен. Луна за окном улыбнулась, и спряталась за тучи, тьма обрушилась на него, и ее сосредоточие там, за пределами прямоугольного прохода в другой мир, показалось не таким уж и страшным.

Сергей шумно втянул ноздрями воздух. О, это блаженное ощущение, когда сдвинутый мир - лишь причудливая декорация, не более, и пускай завтра болит голова, и тугой ком стоит у горла, сейчас - лучшее из времен, когда все по силам, и нет предела взбесившимся желаниям молодого пропойцы.

(Там все - деньги и слава, золото и дорогие красотки в шелках, их соски касаются твоего разгоряченного тела, чуть царапая, а прикушенные губы блестят в ярком свете софитов, в глазах неприкрытое желание, животная похоть...)

Давай, малыш, не раздумывай, не жалей - все будет только так, как того захочешь ты, поскольку это твое время, и не трать его понапрасну, чтобы с первыми лучами солнца не оказаться в прихожей, тупо созерцая учиненный разгром, маясь бессмысленным и жестоким похмельем, и ловить неободрительный взгляд этой сучки, что вообразила себе невесть что, пытаясь, что-то сообразить своим куриным мозгом.

Тот, кто внизу не привык ждать. Вернее он слишком долго ждал, и теперь, когда до столь желанной встречи осталось сделать два шага, ответь, малыш - какого черта ты медлишь?

Давай, становись на край, так, чтобы почувствовать пустоту пальцами ног. Ты же не собираешься забираться вовнутрь, словно старик, мающийся простатой и утренним недержанием, нет - ты не таков.

Зажмурь глаза, (если это действительно поможет тебе), задержи дыхание, соберись.

И когда ты будешь готов (действительно будешь!) медленно открой свои гребаные глаза, и набери полную грудь воздуха так, чтобы тебе хватило:

Показать всем, на что ты способен.

Отбросить сомнения прочь.

И подпрыгнув повыше -

Разорвать эту ночь!

Рухнуть вниз, с оглушительным криком:

- Хей-хо!!!


7. Пробуждение


Она толкнула двери и вышла. В лицо ударило обжигающим жаром. Уходящее лето словно собрало все оставшиеся ему теплые деньки и слепило в один день. Надежда опустила взгляд - от самого порога начиналась дорожка, мощенная желтым кирпичом. В стыках между кирпичами пробивалась пожухлая от солнца трава.

Если следовать это тропинкой, наверняка можно прийти туда, куда она ведет. Главное никуда не сходить с нее...

Надежда пошла по тропинке, оставив позади небольшой дом, похожий на замок. На готических башенках развевались разноцветные полотнища, а огромный старинный флюгер показывал направление ветра. Цветы, что в изобилии росли вокруг, поникли, словно понимая, что жаркое лето подходит к концу, и скоро наступит золотая осень - время, когда все встает на свои места, и старуха с косой выходит собирать урожай...

Это был сон и Надежда отчетливо осознавала это. И если там, в ее мире все еще царила ночь, то здесь был жаркий полдень.

Надя подошла к фонтану. Дорожка огибала его с двух сторон, образовывая небольшую, округлую площадку, с лавочкой, на которой можно было бы сидеть часами, слушая журчание воды, что льется из пасти статуи-рыбины.

Вот только на этот раз статуи на месте не оказалось. Надежда подошла ближе. Рыба, что так испугала ее в прошлый раз, исчезла, остался только небольшой постамент, да на дне фонтана лежало несколько позеленевших бронзовых чешуек. Надежда обратила внимание, что в одном месте что-то проломило невысокий бортик фонтана. Наверно рыбина, падая с постамента, обрушила его, оставив обломки кирпичей. Надежда обошла фонтан - от разрушенного бортика шел отчетливый след, будто кто-то волочил отломанную статую сначала по дорожке, царапая желтый кирпич, а потом прочь от нее, прямо по цветникам, оставив в земле глубокие борозды.

Сама не зная зачем, Надежда сошла с тропинки. Она шла по следу, стараясь не потерять его. След петлял, становился то почти невидим, то вполне отчетливым, в этих местах огромная борозда пересекала аккуратные газончики, и по обе стороны ее, валялись иссохшие, вырванные с корнем, цветы.

След привел ее пруду. Он был небольшой, местами оброс камышом. Через пруд вел красивый деревянный мостик, с невысокими, резными перилами.

Надежда подошла к берегу. В пруду цвели огромные белые лилии, и Надежда невольно залюбовалась прекрасными цветками. Она осторожно встала на мостик, пробуя его на прочность. Мостик заскрипел, принимая ее тяжелое, рыхлое тело. Прямо посередине мостика, часть перил отсутствовала, так что можно было усесться, свесив ноги, чтобы кончики пальцев доставали до холодной, неподвижной воды, и мечтать, слушая одобрительно лягушачье пение и вдыхая приятный аромат цветущих лилий.

До воды было совсем близко. Надежда встала на колени, и свесилась, пытаясь дотянуться до огромного цветка. Нет, слишком высоко...

Что-то мелькнуло в воде, и на солнце сверкнула зубастая пасть огромной, огненно-золотой рыбины. Надежда едва успела одернуть руку. Рыба фыркнула и уставилась на нее темным, величиной с блюдце, глазом, так, что Надежда явственно увидела в нем свое отражение.

Надежда испуганно отпрянула, заставив жалобно заскрипеть мостик. Рыба все так же продолжала сверлить ее неподвижным взглядом, время, от времени открывая рот.

Огромная золотая рыбка, только увеличенная в десятки раз.

- Не бойся, она добрая - тонкий детский голосок раздался откуда-то с берега.

Надежда повернула голову. Маленькая девчушка в белом платьице и корзинкой в руках подошла к берегу. Надежда отстранено смотрела, как девочка идет по мостику, приближаясь к ней.

- Это Жданов-Рыба, она не сделает тебе ничего плохого - серьезно сказала девочка, устраиваясь рядом с ней. - Раньше она была плохой, а сейчас нет...

- Эта рыба... - начала Надежда, и замолчала, увидев, как девочка достает из корзинки кусочки хлеба.

Рыба не сводила глаз с корзинки, нетерпеливо растопырив огромный, красивый плавник на спине. Ее чешуя горела на солнце так, что на рыбу было больно смотреть.

- Теперь она здесь живет - пояснила девочка. - Ей хорошо, и она больше не желает никому зла.

Девочка бросила кусочек хлеба, и рыба ловко поймала его на лету. Надежда заворожено наблюдала, как ребенок кормит рыбину, которая так напугала своим неожиданным появлением.

Съев последний кусок, Жданов-Рыба благодарно фыркнула.

- Это особая рыба! - все так же серьезно произнесла девочка. - Она исполняет желания. Нужно только покормить ее...

Надежда улыбнулась. Заметив ее улыбку, девочка нахмурила носик.

- Ты мне не веришь?

- Верю, верю... - успокаивающе ответила Надя, с трудом сдерживая улыбку.

Девочка покачала головой.

- У тебя есть желание? - пытливо спросила она, не сводя глаз с лица Надежды.

Надя задумалась.

- Я хочу домой - ответила она, и все-таки улыбнулась.

Девочка пожала плечами.

- Для этого нужно просто проснуться - обиженно сказала она.

Надежда погладила девочку по голове.

- Ну, хорошо, значит, я хочу проснуться... - Она не успела договорить, как Жданов-Рыба раскрыла пасть, и высоко выпрыгнула из воды.

Солнце вспыхнуло на огромных, прекрасных чешуйках золота и из пасти рыбины раздался громкий пронзительный крик. И в этот миг что-то стало меняться. Окружающий мир сразу потерял свою прелесть, на глазах превращаясь в зыбкое марево.

Рыба плюхнулась в воду, и скрылась в глубине, вильнув на прощание огромным хвостом.

И сон растворился в тишине...

Надежда дернулась, приподнялась на кровати. Последний рыбий вскрик до сих пор стоял в ушах, но почему-то ей показалось, что она слышала его наяву. Какой-то шум, ворчание, и ожидание чего-то нехорошего.

Надежда протянула руку. Сергея не было - только пустая смятая постель. Это стало привычным для нее. В последнее время Сергей спал беспокойно - ворочался всю ночь, иногда что-то бормотал сквозь зубы. Все чаще и чаще, просыпаясь среди ночи от шума внизу, Надежда ловила себя на мысли, что очень скоро должно что-то произойти.

(И это вряд ли понравится тебе, крошка, если конечно ты не сторонница жестких ощущений...)

Пол ночи она лежала без сна, вслушиваясь как внизу тарахтит посудой супруг, не находя себе места от смутного беспокойства. Окружающая обстановка давила на нервы, заставляя поминутно вздрагивать, когда в невинном изгибе шторы или тени от перил, ей чудились страшные монстры, что затаились в нетерпеливом ожидании.

(Точно детка, и ты как никто другой знаешь, что темнота иногда таит в себе неприятные вещи, которые не могут не расстроить молодую жизнерадостную тетку, что готовится стать мамашей...)

Луна, светившая в окно, отражалась на полированной поверхности шкафа, и в ее тусклом свечении, мебель спальни приобретала какие-то невероятные очертания.

Вон то пятнышко, что отблескивает с самого краешка дверки похоже на огромный глаз, что подмигивает каждый раз, когда луна скрывается за черными тучами. А чуть дальше, огромная когтистая лапа, небрежно обхватила дверку, готовясь открыть ее одним, резким рывком. Словно в подтверждение ее мыслей, причудливые силуэты полуночи соткались в страшное чудовище, что таилось в шкафу. Еще немного и...

(Привет детка, надеюсь, ты соберешься с духом и уделишь мне немного времени?)

Дверка противно скрипнула.

Совсем тихо, чуть-чуть...

Она услышала его не ушами, нет - скорее почувствовала, как вибрирует дверка, открываясь. Возможно, ей показалось, или это немного сместилась тень от стула, но что-то было там, за ней, и оно выкарабкивалось наружу, чуть слышно чертыхаясь, путаясь в одежде.

(Хей-хо детка, погоди немного, и ты по-настоящему узнаешь, что такое страх, когда стоишь, не в силах шевельнуться, понимая, что еще немного, и будет поздно что-либо менять, что острые когти оставят глубокие кровавые борозды на нежной женской коже, и пасть, полная мелких, похожих на иглы зубов, исторгнет из себя торжественный рык!)

Надежда затаила дыхание, попятилась, отползая к спинке кровати, стараясь убраться как можно дальше от проклятого существа. От него нельзя было скрыться под теплым, пуховым одеялом - длинные лапы чудовища настигли бы ее и там.

Оно нашарит твое испуганно вздрагивающее тельце, и нырнет под одеяло, чтобы там, наконец, насытить свою утробу. Но все это произойдет немного позже, а сейчас...

Сейчас скрипнет, отворяясь, дверка, и существо вывалится из шкафа, наполнив ночную тишину омерзительным скрежетанием.

Если конечно... ты веришь во всю эту чушь, с ночными демонами, и существом, что живет в шкафу, выбираясь оттуда по ночам, пугать доверчивых простаков.

Ну уж нет.

С нее довольно!

Надежда решительно встала, отбросила одеяло. Нашарила выключатель, и тени ушли, растаяли как сон.

Там, в шкафу не было никого!

И не могло быть - достаточно было только однажды поверить в это, но кто знает, откуда, из каких неведомых глубин мироздания, проползают в наш мир чудища, способные свести с ума, одним своим видом? Неуемные фантазии сумасшедших художников, что рисуют отвратительных монстров - не есть ли они отражение чудовищ, существующих на самом деле?

Кто даст ответ на вопрос, что страшнее - выдуманные существа, дети полуночи, или монстры, что сидят где-то в глубине каждого из нас. И не окажется ли так, что даже самая неуемная фантазия померкнет, когда однажды, эти чудища явят свой дьявольский лик, вырвавшись на волю, чтобы нести смерть...

Надежда не собиралась искать ответы на вопросы, стоя посередине комнаты, она ловила себя на мысли, что была почти готова поверить во все это, в тот момент, когда почувствовала присутствие чего-то запредельного, чуждого, и сердце, бьющееся из груди, и холод в ногах, были тому лишним подтверждением.

Так же как и осознание того простого факта, что все катится к черту, и все маленькие секреты, что до поры до времени хранились в коробке из-под обуви, растаяли как дым.

Она поняла это совсем недавно, в тот миг, когда подняла крышку коробки, намереваясь положить на место найденное картонное сердечко, с нарисованной на нем стрелой.

Там, в коробке все было вверх дном, и маленькое фото, лежащее сверху, казалось положенным туда по ошибке.

Он знает все, детка, и теперь, все зависит только от того - соберешься ли ты, наконец, с духом, и выложишь ему все как есть, или будешь продолжать играть в идиотскую игру, уговаривая саму себя, что все в порядке; что все идет своим чередом, и лето будет долгим, а ночи приятными; да, детка, эта игра затягивает, поскольку так не хочется бросаться в омут, понимая, что ничего хорошего не ждет там, на самом дне, где нет течения; и можно упасть на мягкое илистое дно, уходя, растворяясь в сказочной неге, медленно закрывая глаза, прощаясь с надоевшим миром, вот только оттуда нет возврата, и темная вода ни за что не отпустит назад, и холодные волны сомкнутся над тобой, милая, и ветры унесут прочь все воспоминания...

И можно продолжать эту игру до тех пор, пока не станет возможным скрывать тот факт, что они крепко влипли, и очень скоро придется отвыкать от неспешного шатания по дому, в поисках самих себя. Вот только, какой от этого прок? Разве что обманывать самих себя, изображая глупое неведение, надеясь, что проблемы, уйдут сами собой, пропадут, исчезнут, оставив тень на лицах.

Надежда обвела взглядом спальню. Сергея не было слышно, и на мгновение в голову закрались шальные мысли.

(Он ушел, детка, и теперь все будет хорошо. Ушел навсегда, оставил вас вдвоем, в этом большом неуютном доме, ушел так же, как когда-то его папаша - упертый сукин сын, что не уставал показывать кто в семье главный...)

Надежда усмехнулась и вышла из спальни. Должно быть, он внизу, сидит за столом, взобравшись с ногами на табурет, следит за чайником, который никогда не закипает быстро, особенно тогда, когда нужно...

(Хей, детка, а быть может, он просто задремал там, на кухне, и видит красивые разноцветные сны?)

- Сережа - позвала Надежда, вслушиваясь в тишину дома.

Наверняка он спит за столом, и в бедном чайнике давно уже выкипела вся вода. Нужно растормошить его, пускай возвращается в спальню, а завтра утром, они обо всем поговорят. И каким бы трудным не казался этот предстоящий разговор, Надежде хотелось верить в лучшее.

- Все будет хорошо - прошептала Надя, спускаясь по лестнице.

Проходя мимо двери, ведущей в прихожую, она остановилась. Возможно, ей показалось, но из-за двери раздался какой-то шорох.

(Ну давай, крошка, загляни за дверку, и быть может чудовище, которого не оказалось в шкафу, на самом деле там?)

Надя замерла. Голос в голове шепнул и пропал, поставив ее перед выбором. Что лучше - заглянуть на минутку в прихожую, и убедиться в том, что она глупенькая перепуганная дуреха, или найти сначала мужа, чтобы потом уже вместе с ним, искать причину этих странных звуков.

Поколебавшись, Надежда все же решила разыскать Сергея.

- Сережа, ты где?

Она спустилась на кухню, и вошла, щурясь от света.

Сергея на кухне не было. Надежда нахмурила лоб. На столе царил полный беспорядок - разбросанная еда, крошки, опрокинутый стакан. И запах, - Надежда потянула носом - устойчивый запах...

(Да это же...)

Она бросилась к столу, схватила стакан, и поднесла к носу. Что-то звякнуло под столом, и под ноги ошарашенной Наде, выкатилась пустая бутылка из-под водки.

Вот так детка, и никаких иллюзий...

Все что ты можешь сказать - несколько глупых, банальных фраз, от которых не будет никакого проку. И теперь, когда он преступил запретную черту, что-то рухнуло, какая-то стена, которую они долго и методично возводили, то ли отгораживаясь от всего мира, то ли выстраивая опору для таких шатких, неустойчивых семейных отношений.

Это был удар в спину. И неизвестно теперь, что хуже - игра, в которую она играла с мужем, или будущее, в которое они проваливались вдвоем - с нескончаемыми пьяными ссорами и взаимными претензиями.

(Ох, детка, а еще, когда твой Сереженька пьян, он не прочь почесать кулаки. И если ты сомневаешься в этом, то у тебя еще будет возможность убедиться самой!)

- Что же ты делаешь? - беспомощно прошептала Надя, обращаясь, то ли к отсутствующему супругу, то ли к себе самой.

Нужно найти его, пока он не творил ничего плохого.

- Сережа, Сереженька...

(Куда же он запропастился?)

Надежда заглянула в ванную, включила свет.

Здесь его не было тоже. Только желтела облупившейся, растрескавшейся эмалью допотопная ванна, да загадочно отбрасывала тень корзина с грязным бельем.

Надежда покачнулась. Запах водки казалось, пропитал собой все. От него мутило, и Надежда, уже собирающаяся выйти из ванной, бросилась к унитазу, чувствуя, что еще немного, и захлебнется рвотой.

(Сейчас, детка, тебе будет лучше, потерпи...)

Она наклонилась, с трудом сдерживая дыхание. Стены ванной поплыли, и снова накатил омерзительный запах.

(Сейчас... еще немного...)

Ее вырвало, затем еще раз...

Надежда с трудом приподнялась, попыталась дотянуться до полотенец, висевших на двери, на шляпках гвоздей (Сергей так и не удосужился прикрутить обычные крючки), и чуть не свалилась от слабости.

Она вытерла лицо, и только после этого услышала голос мужа.


8. В погребе (продолжение)


Сергея опять обманули. Там, в подвале, не было ничего. Ничего... кроме боли...

Ее было так много, что казалось весь мир, состоит из боли, раскрашен ее оттенками, пропитан ее запахом. Боль была разной, и вместе с тем одинаковой. Она пронзала тело, огненными иглами, скручивала в жгут из оголенных нервов.

Боль заставляла вспыхивать золотистые искорки, которые разлетались в стороны, оставляя в глазах быстро темнеющие пятна. Все, что было вокруг, стало этой болью, и он сам, был ее частичкой. И когда он смог осознать это, все встало на место - и боль, и страдание, все это было необходимым придатком, неотъемлемым атрибутом, осознанной необходимостью, и источником всего этого было изломанное, искалеченное тело...

Он обнаружил себя лежащим на земле. Боль перетекала откуда-то снизу, начинаясь чуть ниже колен, и поднималась, вопреки желанию, застывая тугими комьями в груди. Он застонал, и боль тут же вспыхнула яркой вспышкой, на мгновение рассеявшей тьму.

(Ох, парень, похоже, ты крепко влип. Свалился вниз, большим куском протухшего куриного дерьма...)

Когда Сергей открыл глаза, то смог рассмотреть светлеющий прямоугольник вверху - похоже, он пролежал достаточно для того, чтобы уходящая ночь, подкрасила волшебной патиной наступающее утро, или наоборот, отключился совсем не надолго, и луна, вышедшая из-за облаков, решила обратить свой лик, осветив через небольшое окошко прихожей путь к свободе.

(Если ты только способен оценить этот подарок, маленький никчемный олух!)

- Черт... - прошипел Сергей, и попытался перевернуться на живот.

У него не получилось. Ноги казались набитыми ватой - два бесполезных бесформенных придатка. И только боль, что исходила от ног - придавала уверенность, что они есть на самом деле.

- Ну же... - он подбадривал самого себя, понимая, что на самом деле у него не выйдет ни черта, и придется проваляться всю ночь, вот так, на холодной земле, в ожидании утра, когда любимая женушка соблаговолит поднять свой мясистый зад из теплой постельки, и заглянет, наконец, не надолго в прихожую; и даже тогда, когда она заметит дырку в полу (о, даже тогда!) ее куриные мозги не сразу сообразят, что нужно заглянуть внутрь (представь только - она будет тупо таращиться на беспорядок в прихожей, пытаясь понять, что же произошло на самом деле, даже и не пытаясь помочь тебе, маленький покоритель подвалов, парнишка-Сергей).

- Может, стоит посмотреть на все это с другой стороны? - обдав ледяным дыханием, совсем рядом проскрипел чей-то голос.

Сергей дернулся, и боль тут же прошлась обжигающей волной, разбрызгиваясь мутной, с привкусом крови, пеной.

- Кто здесь?

(Хей, парень - похоже, у тебя уже вошло в привычку задавать этот вопрос, каждый раз, когда с тобой приключается что-нибудь из ряда вон выходящее, быть может, для тебя это способ решить все проблемы, которые ты с таким упорством сам себе создаешь?)

- А сам-то как думаешь? - проскрежетал голос, словно глумясь.

Этот голос был знаком ему, как никакой другой.

- Ага, парень - согласился голос. - Теперь я всегда буду с тобой. И если ты решил, что не стоит прислушиваться к советам старого друга, то вот что я тебе скажу - ты просто кретин. Тупой гребаный кретин.

- Иди к черту - пробормотал Сергей. - Я выбираюсь отсюда.

- Не спеши - посоветовал голос. - Я думаю, нам с тобой есть, о чем потолковать.

Сергей ухмыльнулся. Если бы не темнота, то улыбка бы вышла что надо. Но теперь, в этом месте, где ожидания и надежды, сплелись и перепутались в огромный, шевелящийся, мохнатый клубок, он сам понимал, насколько глупо это выглядит.

- Точно! - довольно заржал голос. - Каждый раз, когда я наблюдаю за тобой, мне хочется лопнуть от смеха, и только чувство долга удерживает от этого опрометчивого поступка. Ладно. Давай, для начала разберемся, что к чему. Как я посмотрю, ты из тех чудаков, которые способны на подвиг, если им конечно перед этим правильно обрисовать перспективы...

(Ты неудачник, парнишка - вот, что на самом деле я пытаюсь тебе тут втолковать...)

Сергей чуть приподнялся на локтях, словно ожидая, что действительно произойдет чудо, и маленькая золотая рыбка раскроет рот, полный мелких зубов, чтобы выкрикнуть волшебное слово, способное все изменить к лучшему.

Чуда не произошло. Боль по-прежнему была с ним, пусть и стала более привычной, не такой острой, и, если подождать, еще чуток, можно было вполне не обращать на нее внимания, благо с ним были холодная решимость, и... голос.

- Гм, даже не знаю, с чего и начать - задумчиво пробормотал голос существа. - С одной стороны, мне глубоко побоку все твои закидоны, тем более, что мне противны неудачники, неспособные навести порядок в собственной голове, но с другой - видит бог, парень, если отбросить все эти мелкие промахи и сомнения, ты мне даже в чем-то симпатичен.

- Начни с начала - прохрипел Сергей, и оттолкнулся от земли.

- А ты, как я посмотрю, крепкий орешек - одобрительно произнес голос. - Или, по крайней мере, пытаешься казаться таким. Ну что же, я скажу пару слов, если ты не против.

Сергей был не против.

- Кто знает, может быть, чудеса и на самом деле случаются - продолжил голос. - И то что ты здесь сейчас, тоже в какой-то степени чудо... Ну посуди сам - довести себя до такого, мог только безнадежный псих, который не дружит с самим собой. Ты валяешься, как драный мешок, до отказа набитый самым свежим, самым первосортным дерьмом, которое буквально вываливается изо всех щелей и прорех, и пытаешься говорить с голосом, который звучит в голове.

- Ох...

Сергей застонал, переваливаясь на живот. Он с ужасом ощутил, как ноги, неохотно, словно два ватных валика, перевалились вслед за телом.

(Крепко влип!)

- Или посмотреть на эту толстуху! - не унимался голос. - Подумать только - воображать себя невесть кем! Все эти маленькие секреты, в коробке из-под обуви...

- Маленькие секреты... - эхом повторил Сергей, и попытался отжаться дрожащими от боли руками.

- А главное - она действительно считает тебя неудачником, не способным сложить один и один, даже не понимая того, что все ее мысли, лишь шелуха, в которой даже и не сыскать ничего стоящего, поверь, малыш...

- Ну, так помоги мне - прошипел Сергей, и упал, корчась в судорогах, не в силах вздохнуть.

Разноцветные пятнышки, окаймленные темным, яркие радуги, всполохи боли, и обнаженные нервы, предусмотрительно политые свежим желудочным соком - все только для тебя, малыш, было бы желание, участвовать во всем этом, не так ли?)

Нет не так! Мир это не только резкие краски боли в зубовном скрежете, не только обманутые надежды и напрасные ожидания, и огромный замок, за которым немножко чуда, тоже часть всего этого; и время, и страх, и ослепительная ярость - маленькие вехи, они могут указать правильный путь, малыш, нужно только копнуть поглубже, и мир засияет, раскроется навстречу, и время застынет и обернется вспять, туда, где солнце и зеленая трава, где ветер и дождь, где снег искрится под ногами, и желтые листья падают в воду, чтобы покачиваться маленькими корабликами; и ты отбросишь все лишнее и ненужное, рванешься в этот мир, оставляя позади страхи и сомнения, и все то, что не дает покоя, долгими ночами, и даже пятна слюны на подушках - несусветные мелочи, которым не место на твоем пути, парень...

Совсем не место.

Копни глубже, не отвлекаясь на маленькие глупости, что застилают глаза.

Начни с начала, слушай голос существа, что живет в тебе, помогает тебе, подменяя боль и слабость, холодной решимостью.

Начни с начала, считай вслух, и пусть каждая цифра отзовется дьявольской болью в переломанных ногах.

- Раз... - прошептал Сергей, и оттолкнулся рукой от пола.

- Давай, малыш - одобрительно зашептало существо, прячась где-то во тьме погреба.

- Два... - он перенес вес тела на локоть, и начал разгребать землю, пачкаясь, раздирая пальцы о щебенку.

Боль заставила тихонько взвыть, сквозь стиснутые зубы. В глазах заплясали золотистые искры. Сергей зажмурился, он от этого не стало темнее. Боль рассыпалась роскошным веером искр, вела за собой в дивную страну забвения, в которую так легко попасть, но очень трудно, почти невозможно покинуть.

- Хей-хо, малыш - замерло в ожидании существо...

- Три! - Сергей набирал полные пригоршни земли, углубляясь, пытаясь добраться до того, кто жил там, в глубине, спал равнодушным сном, даже не догадываясь о том, что самое время растормошить это сонное царство, где в коробках из-под обуви хранятся секреты, а в шкафу живет существо, что так отвратительно причмокивает, катая в пасти маленькие глиняные горошины.

Что-то вздрогнуло, в темном, сыром помещении погреба.

- Четыре... пять...

Замерло в немом восхищении существо, и Сергей принялся быстрее раскапывать землю руками, понимая, что еще немного и...

Мир сдвинется, и покоренное пространство обречено вздрогнет, расширяясь, теряя привычные очертания.

Мир сдвинется, и время станет похожим на кисель, на студень, что вздрагивает в металлической мисочке каждый раз, когда ты дергаешь рукоятку старого холодильника, пытаясь открыть дверку.

-Шесть! - Запах гари усилился, и Сергей почувствовал, как первая капля крови скатилась по подбородку.

(Не все так плохо малыш, главное, что ты способен взять себя в руки, а это уже само по себе, что-нибудь да значит!)

- Семь - проскрипело вместе с ним существо.

Он углубился уже достаточно глубоко. Под пальцами зачавкало, и Сергей улыбнулся, чувствуя, как размазывается по пальцам, холодная глина.

Боль может быть сильной.

Настолько сильной, что кажется еще немного, и все потеряет смысл, останутся только боль и страх того, что эта боль никогда не прекратится, останется навеки, подменит собой все ощущения.

Боль может быть очень сильной, невероятно сильной.

От нее хочется кричать, выворачиваться на изнанку. Трогать небо руками, ползти по дорожке из битого стекла, слизывать шершавым языком металлическую стружку. Все что угодно, лишь бы не было ее - королевы-боли, холодной красотки с кровавыми губами и тяжелыми свинцовыми грудями.

Она заполняет тебя без остатка, проникает в каждую щелочку, в самые дальние уголки, о которых даже и не подозревал, не догадывался. Она похожа на мед, такая же тягучая, и даже в чем-то сладкая, но не так-то просто отмыться от нее, забыть про нее.

Вычеркнуть из жизни.

Растоптать, растереть в пепел.

Забыть навсегда, и никогда, никогда больше не возвращаться...

Стоя у холодного окна, наблюдать, как стекают по стеклу огромные черные капли. Подпевать осеннему дождю, царапая ногтем растрескавшуюся раму, с остатками краски.

Спускаться по лестнице, считая ступеньки. А под лестницей, где темно и сквозь щели в ступеньках можно рассмотреть, что творится там, вверху.

Слушать пение существ, замурованных в толще стен, и даже подпевать, ловя незамысловатую мелодию осенних снов. Улыбаться серебряной луне, что стыдливо заглядывает в окно.

Слушать, как скрипит дверка шкафа, и существо, живущее в нем, неторопливо выбирается наружу, чертыхаясь, царапая полировку, путаясь в белье, скрежеща зубами в радостном нетерпении.

И обжигающие скобы колодца - единственный путь наверх - кто сказал, что их всего четыре? Их бесчисленное множество, и одолеть каждую из них - уже само по себе маленький подвиг.

Карабкаться, веря в удачу, считая искорки, что обжигают сетчатку, плача, задыхаясь от боли, понимая, что там наверху никто не поможет избавиться от всего этого кошмара. Он останется с тобой, чтобы тебе было не скучно темными ночами, когда рядом сопит любимая проказница-женушка, и гудит обогреватель, и если прислушаться, можно услышать, как потрескивают обои на стене, а за окном поет сверчок.

И это тоже частичка твоей никчемной жизни, и было бы глупо разбрасываться всем этим, но вот только нет больше сил сдерживать дыхания, потому что крик, который вырвется из твоей груди, может оказаться настолько сильным, что голосовые связки станут кровоточащими лохмотьями, а сам крик и вовсе превратится в неровное шипение, или судорожный кашель.

Тебе страшно, детка? Прости, это всего лишь маленькие капельки пота на твоем лице. И стиснутые зубы, и налившиеся кровью глаза, лишь смутные терзания души, случайно попавшей в унисон с нескончаемой арией боли.

И твое нелепое мычание, лишь догадка, что боль никуда не уйдет.

Останется с тобой.

Надолго, а быть может даже навсегда.

Боль бывает разной.

Боль может быть очень сильной. Невероятной. Такой, что даже не верится, что все это, на самом деле, происходит с тобой. И даже тогда, когда сознание начнет растворяться в потоке этой обжигающей боли, даже тогда останется мысль, что все это неправильно, нелепо.

- Восемь, девять...

(Давай, малыш!)

Хей-хо, парень, покажи на что способен, вывернись наизнанку, и сдвинь этот гребаный мир, и пусть тебя не смущают ни кровь, хлынувшая из носа, ни шатающиеся зубы, что рассыплются маленькими белыми камушками, у тебя под ногами.

Сделай это, чтобы можно было разорвать грань между мирами, и попасть туда, где старый дом похож на огромный старинный замок, а в пруду растут прекрасные лилии, и плавает золотая рыбка, которая поможет тебе исполнить все желания...

Сергей водил пальцами, копаясь в мягкой, сырой глине. Глина набивалась под ногти, ее было так много, что казалось, можно было слепить огромную глиняную куклу, статую, божество.

(Глиняного бога, что избавит от страданий)

А когда он слепил и положил в рот первый кусочек глины, словно что-то коснулось его лица. На мгновение умолкли и вновь, с удвоенной силой запели существа, и в воздухе запахло дымом.

Мир начал свое движение, так, что задрожал старый дом, и с потолка посыпалась штукатурка вперемешку с грязью и мусором. И что-то огромное, важное зашевелилось там, под землей, и сказало первые слова. Там, в подвале, в кромешной тьме, нашлось местечко для них обоих.

Стены сдвинулись, и мир сдвинулся вместе с ними. И это было прекрасно - ощущать свою власть над временем и пространством, пускай даже с каждым мгновением уходила маленькая частичка души.

Сергей хрипло рассмеялся, и выплюнул вместе с кровью первый зуб...


9. Надежда в ванной


В ванной было холодно. И страшно...

Страшно стало с того самого мгновения, когда Надежда услышала, как где-то неподалеку раздается голос мужа. Сначала это было похоже на нераздельное ворчание, бормотание. Затем он ненадолго утих, и слышно было, как он возится где-то там, не то в погребе, не то в омшанике.

В последнее время, она все чаще и чаще стала приходить к мысли о том, что выбрала не тот путь, который следовало бы выбирать на ее месте.

(Ты совершила большую ошибку, девочка, и, как известно за все ошибки рано или поздно приходится платить...)

Что-то поселилось между ними еще до того, как они переехали в этот дом. Все мелкие ссоры из-за пустяков, все обидные слова и безразличные взгляды, все это было и раньше - просто здесь, каждая мелочь становилась чем-то непреодолимым, словно этому способствовала сама атмосфера дома.

И если Надежда раньше и задумывалась о том, что все не так, как хотелось бы, то теперь она была уверена в этом на все сто.

(Вспомни детка, все, что происходило с тобой - это какой-то бред, странные фантазии и сны, словно ты поселилась сказочном месте, где все наоборот, как в стране зазеркалья...)

С мужем что-то происходило. И тогда, когда он сидел, опустив взгляд, раскачиваясь из стороны в сторону, и было видно, как шевелятся его губы. Или тогда, когда Сергей листал старые журналы, и Надежда буквально чувствовала, как каждый раз, когда она входила в библиотеку его спина каменела, а тишина становилась звонкой и прозрачной как слеза, и можно было ощутить, как в воздухе скапливается электричество, словно перед грозой.

(Хей, детка, может быть, ты уберешься отсюда подобру-поздорову, и перестанешь надоедать своим молчаливым присутствием?)

Он замыкался в себе, возводя между ними толстую стену из самого крепкого камня. И если закрыть глаза, можно было рассмотреть каждый кирпичик, из которого она состоит.

И не тогда ли ты в первый раз подумала, что у этого парня не все в порядке с головой, когда любопытства ради, решила заглянуть, - чем же он все-таки там занимается?

Толстые подшивки журналов - время, замершее в глянцевых фото, и ровных рядках статей. Репортажи с полей, интервью с передовиками производства, и, конечно же, групповые снимки.

Люди, стоящие в ряд. Старой кройки костюмы и летние, с большими полями, шляпы. Толстые и худые, высокие и коротышки. Вот только объединяло их всех одно - замазанные тушью лица, неряшливые прямоугольники вместо имен, внизу, под снимками.

Кто-то здорово постарался, чтобы ты не смогла узнать, кто скрывается за зелеными пятнами вместо лиц. И этот кто-то был ее муж!

Надежда бегло пролистала подшивку - везде было одно и то же. Ни одна фотография не осталась без этого странного вмешательства.

(Этот парень окончательно съехал с катушек. Свихнулся, сбрендил...)

Со стороны это наверняка выглядело смешно - взрослый мужчина, высунув от усердия язык, замазывает лица на фотографиях в старых журналах...

Вот только почему-то Надежде было не до смеха. Слишком много всего навалилось сразу - сны, в которых не было ничего, кроме страха и боли, дом, что оживал на глазах и пытался вернуть давно ушедшее время, когда молоко разливали в смешные бутылки с крышечками из фольги, а в городском парке по воскресеньям играл духовой оркестр.

Надежда поежилась. Июнь подходил к концу, но эта ночь казалась вырванной из осени. И если закрыть глаза, то вполне можно представить, как шумит за окном ветер, и деревья в саду роняют желтые листья. Осенняя симфония умирающей природы.

(Ну, уж нет - эта июньская ночь принадлежит лету. Самому лучшему из времен, не считая, конечно весны...)

Надежда с трудом поднялась на ноги. Ее мутило...

Она проковыляла к корзине с грязным бельем, и, не глядя, вытащила свой старый, стиранный перестиранный халат. Не бог весть что, но кому, какое дело? Когда царит ночь, и за окном нехорошей улыбкой ощерилась луна, не имеет значение что на тебе. Куда важнее то, что таит в себе эта ночь!

(И кто знает, какие сюрпризы ожидают тебя этой ночью, детка!)

А еще в голове раненой птицей порхала одна и та же мысль.

(Беги, детка. Беги пока не поздно. Брось все, ради всего святого, и беги...)

Вот только куда деться от себя самой?

Сначала это было похоже на тихий шепот. Словно дом, рассказывал тихонько о том, что ему бы хотелось сделать с ней, с ее плотью.

(Высосать душу, выпить жизнь, не спеша, смакуя, капля за каплей...)

Надежда застыла, вслушиваясь в этот шепот. В нем было что-то... непристойное. Словно кто-то подсмотрел за тем, как она сидит, ерзая на унитазе, ожидая, когда освободится мочевой пузырь, и теперь пытается рассказать об этом всему свету.

Шепот становился все громче, настойчивее, и когда он обрел силу, стал более уверенным, Надежда поняла, что слышит голос мужа!

Он возился где-то рядом, не то в погребе, не то в омшанике. Надежда подошла к дальней двери (той самой, что выходила в тамбур, за шторами) и прислонилась к ней, пытаясь расслышать, что же творится там, за ней.

(Черт, ничего не разобрать!)

Надежда прильнула к двери, на миг, ощутив ее неприятную прохладу, но через секунду совершенно позабыла об этом, поскольку там, за дверью, происходило что-то странное.

Шепот перешел в тягучее бормотание. Словно школьник зубрил домашнее задание, повторяя вслух ненавистные глаголы и деепричастия, вместо того, чтобы самозабвенно гонять со сверстниками мяч, и в этом бормотании было нечто такое, от чего хотелось забиться как можно скорее в самый дальний уголок, и съежиться, превратиться в маленький клубочек, чтобы только не видеть, не слышать, не ощущать того ужаса, что забирается в мозг, подчиняет душу и тело.

Слов было не разобрать. Какие-то обрывки фраз, словно Сергей пытался кому-то что-то рассказать, объяснить.

А потом ее накрыло, словно волной. Как будто мир качнулся, поднялся на дыбы. Ее бросило в сторону. Надежда больно ударилась плечом о холодный кафель, и заскулила от боли, пытаясь сохранить равновесие. Она уперлась рукой в стену, и мотнула головой, приходя в себя.

Внезапно дохнуло гарью. И откуда-то издали, явственно раздался тихий, тревожный перезвон колокольчиков.

Надежда судорожно сглотнуло. От запаха паленого кружилась голова, и снова подкатила рвота. Колокольчики стихли и вновь зазвучали, наполняя ночную тишину мелодичным звоном.

(Хей, детка - неужели ты до сих пор думаешь, что все в порядке? Если так, - ты действительно непроходимая дура, и тебе давно пора вправить мозги!)

Дом оживал. Его стены слегка подрагивали, а к звону колокольчиков добавился тихий призвук. Словно кто-то подпевал тонким голосом. Черт возьми, множеством голосов.

Тихие серебряные голоса, они звучали отовсюду, все усиливаясь.

Надежда в ужасе замерла. На миг ей показалось, что голоса исходят от самих стен дома, но она отогнала эту мысль.

(Это просто... сон! Ну конечно же это сон. Обычный сон, не более того. И если ущипнуть себя побольнее, то...)

Чуда не произошло. В этом доме не осталось больше чудес. Надежда, что есть силы, ущипнула себя за руку, и вскрикнула от боли. На коже явственно расплылся небольшой синяк.

Да что же происходит на самом деле?

Колокольчики тренькнули в последний раз, и умолкли. Надежда многое бы отдала, чтобы вслед за колокольчиками смолкли и голоса, которые наоборот стали громче и противнее. Они пели, и если сильно захотеть, можно было бы расслышать незамысловатые слова этой песни.

(Мы здесь, крошка, мы рядом, только руку протянуть... И не спи, не поворачивайся к нам спиной, пока мы рядом с тобой, маленькая аппетитная толстушка...)

Это существа, внезапно поняла Надежда. Существа, подобные тому, что жило в шкафу, чтобы там не говорил на этот счет Сергей. Мерзкие противные существа, что прячутся в стенах дома, поджидая момент, когда можно будет выбраться наружу, чтобы утолить голод, насытить утробу, сладко отрыгнуть и убраться восвояси, назад в свои владения, до следующего раза...

(А пока что, детка...)

А пока они только поют, предвкушая сытный, неторопливый ужин. И если ты решила, что тебя забыли пригласить на этот ужин, то ты сильно ошибаешься. На этом славном пиру ты будешь главным участником. Вот только пригласят тебя не в качестве гостя, не забывай об этом детка, когда они потащат тебя, упирающуюся, мычащую, блеющую от страха прямиком к праздничному столу. Они будут волочить тебя, перекрикиваясь, радостно гогоча, перебрасывая с рук на руки, сочиняя на ходу небылицы о том, что давно не было такого славного пиршества, и как теперь будет весело на этом небывалом празднестве...

- Не сходи с ума, сосредоточься, это кошмар, не более того. Страшные картинки, что подсовывает подсознание... - Надежда успокаивала саму себя, напрасно надеясь, что вот прямо сейчас, она проснется, и будет лежать в теплой постели, потихоньку приходя в себя, возвращаясь из царства теней в мир привычных будней.

Вот только все вокруг было насквозь пропитано явью, что ни о каком сне не могло быть и речи.

Реальность была во всем - в трещинках на кафеле, в корзине с грязным бельем, и даже в разводах ржавчины на облупившейся эмали ванны.

А голоса неведомых существ, колокольный перезвон, да гарь, перебившая запах алкоголя, - все это лишь отражение чьих-то снов в твоей бедной, испуганной головешке, милая.

Не стоит придавать особого значения этим признакам нереального, тем более что впереди предстоит масса интересного. И ты, как никто другой, понимаешь, это - иначе, почему тогда ты притаилась в холодной ванной, притихла как мышка, стараясь не шевелиться, не дышать, согласная исчезнуть, испариться... все что угодно, только чтобы не дай бог, не выдать своего присутствия?

У нее не было ответа на этот вопрос, так же, как и на сотню остальных.

Зато Надежда могла с уверенностью сказать - все, что происходило сейчас и с ней - лишь короткая ненавязчивая прелюдия, вступление перед основной партией, которую вздумала исполнить судьба, которая затащила ее в этот ненавистный дом.

(О, детка, тебе в голову иногда приходят потрясающие мысли!)

И если продолжать вот так сидеть на холодном полу, упершись в стену спиной, то можно дождаться финальной части концерта...

Голоса чуть притихли, оставшись навязчивым фоном, и за дверью вновь раздался тихий голос мужа.

Надежда осторожно подползла к двери (почему-то ей показалось, что если она сейчас поднимется на ноги, то обязательно привлечет внимание Сергея, и стены опять начнут свое движение), и прислушалась.

Ничего не разобрать. Словно он набил полный рот, и пытался говорить при этом, обращаясь к неизвестным слушателям.

Он говорил, и с каждым словом, мир менял свои очертания. Надежда заворожено наблюдала, как оплывает кафель, словно тающий воск свечи, и дверь, за которой голос твердил о чем-то своем, казалась живым существом.

А потом наступила тишина.


10. Глиняное божество


Кровь хлынула ручьем, и Сергей запрокинул голову. Лунный свет вверху и темнота внизу прекрасно гармонировали, дополняя друг друга. Голоса существ были тем самым фоном, что придавал законченность ночной картине, написанной болью и страхом.

Глиняное божество, оно было здесь все это время, просто нужно было подобрать время и место, чтобы встретиться с ним, в темном погребе - именно там, где фантазия маленького мальчика поселила его давным-давно, когда все было проще, лучше, и лето, что пролетало как один миг, было прекрасным тому подтверждением, поскольку стоило того, чтобы ждать его, всматриваясь в очертания осенних капель, ловя языком колючие снежинки, пуская кораблики из спичечных коробков в мутные весенние ручьи. Его всегда не хватало - прекрасного лета; но даже тогда оставалась весна - лучшее из времен, поскольку до лета было уже рукой подать, и холодные зимние ночи, когда не хочется казать носа из-под теплого одеяла стали воспоминанием; и пускай весна была еще короче, чем долгожданное лето, все равно она оставалась в памяти теплым ветром, зеленой листвой, пением птиц и запахом свободы.

Божество было с ним, было всегда, и оно говорило с ним тысячей голосов - и пением существ, и царапаньем веток березы за окном, и жужжанием изумрудных бронзовок, что слетались на сладкий запах цветущей липы, и даже старый дом, казался частью всего этого совершенства.

А потом, когда мир начал движение, смолкли все голоса, и остался только один - голос божества. Этот голос говорил с ним, и Сергей с жадностью ловил каждое слово, внимая неземной мудрости, наполняясь уверенностью, что он все делает правильно, и ни на шаг не свернул с той заветной дорожки, ведущей прямиком к месту, где сбываются мечты...

Глиняный бог говорил, и почтительное молчание дома свидетельствовало о важности этих слов.

- Хей, малыш - говорил голос. - Слушай внимательно, и не отвлекайся на боль. Ее больше нет, ей здесь не место, так же как и сомнениям и тревогам. Слушай внимательно малыш, и да прибудут в тебе спокойствие и уверенность.

Ведь ты сам захотел этого, и я, и неведомые существа в толще стен, и даже чудовище-страшило, живущее в шкафу, - все мы твои дети, и хотим только одного - чтобы исполнились все желания.

Посмотри на себя - ты долго шел сюда, и путь твой был долгим и трудным. Но теперь, когда ты здесь, тебе осталось совсем немного, чтобы закончить свое путешествие...

Слушай же, слушай!

И пусть молчит луна, и существа, живущие в толще стен, перестанут подпевать ей тонкими пронзительными голосами, - все для того, чтобы ты не растерял ничего из того, что обретешь в темноте.

Все, что было с тобой - дни и ночи, часы и секунды, времена года, мысли, чувства, мгновения жизни, сомнения и вечерние слезы, ожидание неизбежного, так и останется с тобой, вместе с сожалениями о том, что не сделал, не увидел, не почувствовал. Не бойся парень, с тобой не случится ничего, чего бы ты не захотел сам. Здесь нет света, разве что отблески лунного света, да пара горящих глаз, что смотрят из тьмы, но послушай парень - эти глаза твои, и в них я вижу боль и страдание.

И все, что ты сейчас испытываешь - лишь скорбный итог всему тому, что ты наворотил в своей жизни. Признаться мне тебя немного жаль. Всем нам очень жаль.

Поверь, парень, ты достоин большего.

Здесь темно и сыро, но мне хочется верить, что ты способен все изменить.

Ты способный и по-своему талантлив. Вспомни, как бабушка говорила твоей любимой женушке, еще тогда когда вы не были женаты, и ты привез ее на смотрины. Он талантлив - сказала бабушка, размешивая чай старинной серебряной ложкой. И она была права. Не каждый способен вытерпеть все то, что навалилось на тебя.

Вспомни, как было страшно холодными зимними вечерами, когда ты засыпал, судорожно натянув одеяло, словно веря, что оно способно защитить от страшного существа, что царапалось за тонкой дверкой шкафа, как вздрагивал каждый раз, когда звонили колокольчики, что, висели над дверью.

Они больше не звонят, эти предвестники боли. Разве что иногда, тогда, когда действительно случается что-то по-настоящему плохое. Как в тот Новогодний вечер, когда ты выскочил на пару минут, даже не предполагая, что эти несколько минут превратятся в несколько кошмарных часов в холодной глубине колодца.

Колокольчики не звонят, да и существо покинуло тебя однажды осенним дождливым днем. В тот день, когда дедушка навсегда покинул всех вас, и ты помог ему никогда больше не возвращаться в этот мир.

Ты сделал все, что мог - выполнил свое обещание. Мертвые не лгут и не плачут. Ты лежал в постели, слушая, как капли дождя стучат по крыше. Капли стекали по стеклу, стекали по щекам, и дверка шкафа не скрипнула в тот вечер. Не скрипела она и потом. Может быть, ты понял, что за ней только тетрадки и книги. Старые игрушки и обломки розового с черными полосами детства. А может быть, ты просто вырос...

Ночи, которые стали твоими. Возможность возводить спасительную стену, отгородиться от старых пятен новыми поступками и принципами. Смотреть на мир взрослыми глазами, подсмеиваясь в душе над нелепыми детскими страхами.

Так ли страшны существа, рожденные твоим воображением? Страшны ли мутные образы полуночи? Кто знает...

Ты оставил глупые кошмары и живешь новой жизнью.

Оно дало тебе небольшую передышку, а само в это время было где-то рядом, собираясь с силами, чтобы появиться вновь, забрать к себе. Забрать в свою страну - в зазеркалье тьмы, в страну боли и отчаяния.

И даже теперь, когда ты понял что все это просто странные фантазии, которым не место в твоей жизни, ты вздрагиваешь каждый раз, когда из шкафа раздается какой-нибудь подозрительный шорох...

Ну а то, что случилось на чердаке, и твои приключения в погребе вполне можно списать на разгулявшуюся фантазию, вот только ты прекрасно понимаешь, что все это происходит на самом деле, взаправду.

Может быть, иногда сон и явь просачиваются друг в дружку, образовывая странный коктейль, в котором место и полуночным фантазиям, и обыденной повседневности, и пробуя на вкус этот странный напиток, понимаешь, что это и есть настоящая жизнь?

Кто знает... Лично я не собираюсь ни в чем тебя упрекать. Иногда мы сами не властны над своей жизнью. Чаще всего вот так все и происходит - некоторые называют это роковым стечением обстоятельств, для кого-то просто не так сложились звезды на небе, а кто-то просто проиграл свою удачу, как бы то ни было - итог один, и чаще всего этот итог очень даже печален.

Эй, малыш, или ты готов поспорить, что все не так? Что солнце освещает твой путь, и у твоих ног начинается широкая дорога неизведанных возможностей и счастливых случайностей?

Если ты и в самом деле думаешь так, то нам не о чем с тобой толковать, поднимай свой зад и выметайся отсюда, поскольку здесь только сырость и паутина, да темнота, которая рассеется с первыми лучами солнца; но мы-то оба знаем, что ты никуда не денешься из этой тесной каморки, в которую так давно стремился попасть, и главная причина вовсе не сломанные, переломанные ножки, а то, что иногда должны сбываться самые невероятные мечты.

Святая правда, дружок - поговаривают, что если чего-то очень сильно, ну прямо очень, хотеть, то желания могут сбываться; правда редко, кто способен хотеть по-настоящему, до выступивших на лице вен, до крови, что хлыщет из носа даже не собираясь останавливаться (странно, что она еще есть в твоем теле, парень), до шатающихся зубов, которые, если провести по ним языком, отзовутся тупой болью...

Но ты из таких, не так ли, Сереженька?

Ты же наверняка знаешь, чего хочешь! Твое желание горит в твоих глазах огромными восклицательными знаками!!

И я готов спорить, что тупое провинциальное тление вовсе не то, о чем ты мечтал, когда просыпался теплым летним утром, и наполовину высовывался в распахнутое окно, чтобы набрать полную грудь воздуха и выкрикнуть в просыпающееся лето воинственный клич:

- Хей-хо!!!

Именно так, парень, и да пребудут с тобой сила и уверенность, которых так тебе не хватает сейчас. Посмотри на себя - ты словно червяк в навозной куче, ворочаешься в маленькой тесной норке, даже не подозревая, что вокруг огромный мир, полный чудес, и этот мир может стать полностью твоим, достаточно только захотеть. Но ты заперся в темной каморке отчаяния, даже не пытаясь, что-нибудь изменить. Ведь это так просто - захотеть, чтобы исполнились мечты.

Все пошло не так с самого начала. И даже когда ты лежал в маленькой колыбельке, и ночник освещал твое личико, даже тогда в темном углу спальни горели яростным огнем глаза существа, живущего во тьме.

Мгновения - они способны изменить всю дальнейшую жизнь. Вспомни тот яркий летний день, когда она вышла из подъезда, цокая каблучками, и ты чуть приподнял голову, провожая ее взглядом. Что бы произошло, если бы ты так и не отвлекся бы от изучения пивной этикетки? Быть, может эта толстая дуреха, что морочит тебе голову, так и не вошла бы в твою жизнь, а точенее не ворвалась бы в нее, чтобы испортить, развернуть вспять, разбросать семена сорняков на дорожке ведущей к счастью?

Подумай сам, насколько было бы легче, если бы она не стояла у тебя на пути! Нет, не подумай ничего такого, я не хочу вмешиваться в ваши отношения, но посуди сам малыш - разве вас ждет впереди хоть что-то хорошее?

Ты уже не прыщавый юнец, и способен видеть перспективу - так скажи, какова вероятность того, что ваш брак принесет полезные плоды? С самого начала она раскачивала ваше маленькое неуютное гнездышко, словно нарочно стараясь как можно больше досадить тебе!

А эти маленькие секреты? Что толку каждый раз возвращаться к одному и тому же, пожалуй, хватит копаться во всем этом дерьме - пора начинать смотреть на мир трезвым взглядом. И все что я тебе говорю сейчас - только для тебя одного.

Да она просто смеется над тобой! Считает тебя неудачником, и уже сейчас пытается вертеть тобой, как сама захочет. Подумать только, возомнила о себе невесть что, воображает себя королевой, но мы знаем (уж мы то знаем, приятель!) какова на самом деле цена ее словам...

Она морочит тебе голову малыш, и ты как последний неудачник позволяешь ей так с собой обращаться. И вот что я тебе еще скажу - впереди веселые деньки, только потерпи немного. Если хочешь, я расскажу, что ждет тебя, хе-хе:

Ночи без сна, и бесконечный, непрекращающийся рев - изматывающий, надрывный до хрипоты. Это маленькое тельце исторгает его, синюшное сморщенное личико кривится, задыхаясь от переполняющего его крика, стараясь как можно больше досадить тебе. И пеленки, они кругом - на батареях, на веревках, что протянуты вдоль кухни. Распашонки, пеленки, подгузники - и клубы пара. Она готовит, одновременно пытаясь раскачивать коляску, чтобы хоть не надолго угомонить орущее существо.

Оно не смолкает ни на час, ни на минуту, ни на мгновение. И ночью, проваливаясь в блаженную негу, ты каждый раз будешь вскакивать, как ошпаренный, ибо оно только и ждет, когда ты закроешь глаза, чтобы безжалостно выдрать из сна, своим несмолкаемым ревом.

Как тебе такая перспектива малыш? Да, я еще не до конца рассказал тебе, как это все выглядит на самом-то деле:

Ты будешь каждый вечер возвращаться домой, усталый, голодный, сатанеющий от бесконечной усталости. И у самой калитки, ты каждый раз будешь не надолго задерживаться, находя тысячу поводов, чтобы постоять хоть немного, хоть пару минут, наслаждаясь вечерней тишиной. И поверь - и с каждым разом эти минут будут становиться все дольше и дольше. Ты только представь - задерживаешь дыхание, словно бросаясь в прорубь, и рывком распахиваешь двери, чтобы клубы пара окутали твою фигуру, приглашая последовать в ад грязных пеленок, парующих кастрюль и оглушительного рева...

И скажи мне парень, ответь как на духу, не стесняясь, и не отводя глаз - быть, может, на самом деле стоило тем проклятым летним днем поставить на теплый асфальт недопитую бутылку пива, и уйти ко всем чертям, побродить по аллеям городского парка, покормить хлебными крошками наглых голубей на главной площади, а то и просто завалиться дома перед телевизором, включив какой-нибудь мексиканский сериал - да все что угодно, лишь бы только не встретить ее - ту, которая разворотила аккуратную ровную дорожку, ту, которая разбросала в стороны все мечты и надежды?

И если ты сейчас скажешь, что не все так плохо на самом деле, я отвечу - тебя обманули, обвели вокруг пальца, как самого последнего простофилю.

Раскрой глаза пошире, чтобы видеть то, что приведет тебя к цели...

Раскрой уши, чтобы не пропустить ни слова из того, что я тебе тут толкую, и быть может, тогда мы придем к общему знаменателю, и каждый получит то, что хочет.

Ты ведь не просто так сюда пришел, малыш, не так ли?

Наверняка найдется причина по который ты здесь сейчас. И мы оба знаем, что все это не просто пьяная выходка съехавшего с катушек полоумного психа!

Ты здесь, в погребе, малыш - в месте, где сбываются мечты, и пускай для этого придется, малость потрудиться, поверь, - оно того стоит. И если ты скажешь, чего хочешь на самом деле, - кто знает, может так все и произойдет, и ты уйдешь отсюда счастливым. Было бы желание приложить немного усилий для осуществления своей мечты!

Чего ты хочешь, парень?

Не стесняйся своих желаний - ты достоин всего, что только возможно в этом безумном мире.

Только представь - широкая лестница, выстланная ковром, и ты, не спеша, поднимаешься по ней, небрежно кивая на приветствия, следуя в своей кабинет. Там, за необъятным столом ты творишь историю, и любой твой каприз становится законом для всех остальных. За окнами вечер, и ты включаешь небольшую настольную лампу с зеленым абажуром. Ее свет тысячекратно преломляется в прозрачных подвесках люстры, оставляет следы на старинной мебели, на огромной, во всю стену карте, а в бокале из горного хрусталя, уже налито самое лучшее вино...

Признайся, ты не раз мечтал об этом, и затертые лица в журнальных подшивках - лишнее тому подтверждение. Я только показывал тебе, как это могло выглядеть на самом деле, ты же пугался того, что вполне могло быть твоим. Ты трус, парнишка, и это намного хуже.

Чего стоят детские страхи? Сейчас, когда тебе почти тридцать ты вполне способен ответить на все вопросы, и ты как никто другой понимаешь - страшнее всего делать выбор, тот самый, от которого зависит твоя жизнь. Я же только предлагаю тебе сделать этот выбор, не более того.

Выбор за тобой, парень. Любые желания, все, что пожелаешь...

Хотя на самом деле, я точно знаю, чего ты хочешь. И это тоже часть и тебя и меня - что может быть лучше тех прекрасных деньков, что остались позади. Все вокруг словно сошло с ума, в бесконечных попытках измениться, отбросить груз прожитых лет. Город, что меняет свое обличье, старые дома - они словно другие. Не такие, какими их помнишь ты. И проходя мимо, ты иногда совершенно случайно ловишь взглядом, то тут, то там маленькие кусочки прошлого - дома, улицы, что остались неизменными с того самого времени, когда ты окончательно порвал с сопливым детством. Деревья, пруд, заросший камышом, и даже пустырь возле кладбища - эти места словно вобрали в себя волшебство, что осталось с тех времен.

Я могу помочь тебе, парнишка-Сергей, если ты со своей стороны готов помочь мне кое в чем...

Сергей облизал пересохшие губы, и выдохнул, сплевывая кровавые сгустки:

- Чего тебе нужно?

Голос замялся.

Все то время, что он говорил, Сергей почтительно внимал ему, принимая за откровение каждое слово. Голос менял интонации, и мир сдвигался в такт ему. Сергей ощущал, как меняются размеры погреба, словно дом существовал в сотне тысяч параллельных миров, и теперь колебался, делая нелегкий выбор - в каком же из этих миров остаться навсегда.

- Все дело, в том, малыш - наконец решился голос - что нужно мне, совсем не важно здесь и сейчас. Главное - что нужно тебе самому. И мы оба знаем, что можно подойти к самому краю, и выглянуть наружу, если это стоит того...

В тебе есть сила, нужно только не бояться выпустить ее наружу.

Не робей, парень, и ты увидишь сам, на что способен.

Я хочу, чтобы ты понял, наконец - здесь, в месте волшебных снов и желаний, возможно все. И если ты не из тех сопляков, что боятся собственной тени, то сумеешь показать, кто здесь самый главный.

Не бойся своих желаний, не страшись выпустить на волю воображение. И пока не прошло время, давай попробуем сделать это вместе...

Вспомни лучшее из времен - когда солнце слепило в глаза, и ранним утром, ты выбегал из сырости погреба, в жаркое лето, перепрыгивая через ступени. Ты вполне мог выйти через дверь, ведущую прямиком от лестничной площадки, но это было бы не интересным, не так ли?

Ты просыпался на рассвете, спускался на кухню, и замирал от волнения, слушая гудение холодильника, звуки воды, капающей из крана. Пробирался в тамбур, раздвигая шторы, и открывал двери погреба. Там, в царстве ржавых консервных банок и наполовину сгнивших досок, можно было находиться часами, представляя себя хозяином таинственного подземелья.

Железные двери раскрывались со скрипом, словно не желая пропускать тебя, и ты, сопя от усердия, тянул их на себя до тех пор, пока не открывался проход в сказочную страну.

Девять ступенек. Не восемь, не десять, - ровно девять, и каждая отделяла волшебное лето от осенней сырости погреба. А в самом конце лестницы, наверху, за небольшой дверью, тебя ждал целый мир, полный красок и звуков, и друзья свистят за калиткой, поджидая, когда же ты, наконец, выберешься из темного погреба, чтобы раствориться в летнем утреннем свете.

Их нет сейчас, этих ступеней, так же как и двери, за которой полно чудес. Но малыш, ты только представь на одну секунду, что могло бы ждать тебя за этой дверью.

Я могу помочь тебе в этом, если ты вытрешь сопли, и начнешь вести себя как настоящий мужчина, не размениваясь на мелочи, недостойные твоего внимания.

И если ты готов принять правила игры, тогда давай, наконец, подойдем к самой что ни на есть сути.

К черту все сомнения, Сергей, это твой мир, и тебе решать каким он будет для тебя. Все что ни делается, все к лучшему, поверь...

Все будет так, как того захочешь ты, вот только прежде чем мы разорвем этот мир, я хотел бы задать тебе всего один вопрос. Этот вопрос не стоит и десятой части твоего внимания, но все же мне хотелось, чтобы ты ответил на него.

(Такой себе вопрос-вопросишко...)

Скажи-ка парень, тебе не надоело, что все вокруг хотят тебя поиметь?

Сергей покачал головой.

- Я не понимаю... - начал было он, но голос не дал договорить:

- Все так, приятель, и нужно быть полным ничтожеством, чтобы не замечать очевидного.

Да они сговорились, и делают все, чтобы только сбить тебя с правильного курса. Ты пытаешься не обращать внимания, делаешь вид, что все их мелкие ухищрения тебя не касаются, вот только если и дальше следовать этим путем, можно придти совсем не туда, куда хотелось бы тебе.

Они все против тебя парень.

ОНИ ПРОТИВ ТЕБЯ!!!

(Раскрой же свои гребаные уши, чтобы мне не пришлось кричать это еще и еще...)

Глиняное божество разорвало ночь громким криком, и Сергей застыл от ужаса, прижимая к ушам ладони - только бы не слышать этого. Ему было страшно оттого, что он услышал, но еще страшнее было осознавать, что этот голос божества исходил от него самого. И кричал он от боли в переломанных ногах, от обиды и ненависти, от жалости к себе, от упущенных возможностей и нереализованных желаний.

Мир растекался полутонами, менял очертания, и существа в стенах вновь затянули свою заунывную песнь. Сергей сплюнул еще один зуб.

(Хей, парень, да ты рассыпаешься на глазах!)

Сергею нечего было возразить глиняному божеству. Он мог только согласится с тем, кто повелевал здесь всем. Божество ржавых консервных банок и гнилых досок - оно точно знало, чего хочет само, и что нужно ему, Сергею.

- Точно! - хохотнул голос божества. - Услуга за услугу, - и это все старо как мир. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе, и все безумно счастливы. Вот только в твоих же интересах навести порядок в доме...

Существа взвизгнули, и Сергей поднял голову. Страх прошел так же внезапно, как возник. Он исчез, растрепался в ночи, остались только боль и свет луны, что напрасно пыталась заглянуть в темное подземелье.

- Да, давно нужно было показать им всем, кто хозяин в этом доме (последние два слова голос божества произнес с особым ударением, словно пытаясь подчеркнуть их важность), и если мы обо всем договорились, малыш, давай, выметайся отсюда, и соверши хоть раз что-нибудь стоящее...

Сергей оттер рукавом кровь с лица.

- Есть одна небольшая проблема...

- Никаких проблем, приятель - засмеялся глиняный бог - если ты имеешь в виду, что никак не сможешь вытащить свой тощий зад, то я готов всячески способствовать тебе в этом, хотя на самом-то деле выбраться отсюда для такого молодца как ты - пара пустяков.

Сергей осклабился. Он попробовал приподняться, и закричал от боли. Словно от пяток до макушки сквозь него протащили ржавый, ощетинившийся острыми волокнами металлический трос.

(Больно, боже, как больно!!!)

Боль накатывала волнами - не мягкими, отсвечивающими синевой моря, а острыми, словно лезвия кухонных ножей с брызгами раскаленной лавы.

Он выбирался из океана боли на берег, утыканный обломками ракушечника, с торчащими осколками разбитых пивных бутылок, а холодное глиняное божество отстранено наблюдало за его бесполезными стараниями.

Сергей поймал себя на том, что загребает глину ладонями, пытаясь сдвинуть свое беспомощное тело. Глины было вдоволь в этом погребе, ее было так много, что казалось, можно вылепить целый мир. Несуразный, трескающийся на солнце, абсолютно свихнувшийся, сумасшедший мир.

Выбросить вперед руку. Вонзить пальцы в мокрую, похожую на грязь, глину. Подтянуться, и остаться на месте, нагребая полные пригоршни гребаной глины.

- Ну, же, давай... - Сергей бормотал, проводя языком по шатающимся зубам, ощущая, как течет из носа кровь, и как встают дыбом волосы.

- Какие знакомые слова - насмешливо заметило божество. - В последнее время я слышу их чаще и чаще... Вот только как я посмотрю ты совсем раскис, дружище, и боюсь, на этот раз в твоих пороховницах пусто. Нам не по пути, приятель, ты проиграл...

- Нет - прошептал Сергей. - Нет...

(Да, дружок, на этот раз да!!! И девять ступенек напрасно ждут, когда ты поднимешься по ним. Ты неудачник, парнишка-Сергей, так и знай - такой же, как и все, ничем не лучше. Оставайся здесь, тебе самое место в этом затхлом подземелье, и когда наступит утро, ты очнешься и откроешь глаза, весь несчастный, дрожащий от холода. Оставайся здесь. В затхлом подземелье, где нет ничего...)

Сергей закрыл глаза.

А потом открыл, и закричал.

И время свернулось как трепещущий лист, и тысячи молний осветили эту вселенную боли. А потом боль ушла, пропала, словно и не было ее - колющей, режущей, пронзающей и вездесущей. Стихли все звуки - замолкли существа, и луна перестала петь тонким голосом, остался только крик - хриплый, задыхающийся, судорожный. Потом утих и он.

А еще чуть позже, Сергей сплюнул кровь, и оттолкнулся от земли. Сначала было трудно удерживать равновесие. Он стоял, покачиваясь, чувствуя, как хрустят, трутся, друг о дружку обломки кости, и от этого тихого звука становилось страшно.

- А ты покрепче, чем я думал - одобрительно произнесло божество. - Таким ты мне нравишься гораздо больше. Теперь я вижу, что ты из тех ребят, которые знают, чего хотят. Давай, парень, задай им перцу, самое время...

- ... надрать кое-кому задницу - проскрипел остатками зубов Сергей, и откусил кусочек глины от комка, который держал в руке.

- Точно! - довольно воскликнуло божество. - И я помогу тебе...

Сергей подпрыгнул, на миг задохнувшись от... нет, не от боли, ее не было, он прогнал ее прочь, забыл про нее, вычеркнул из своего мира, - просто закружилась голова, да и нервишки в последнее время стали ни к черту, проблемы дома, непутевая жена, и все такое... Он ухватился руками за края отверстия в полу, и повис, пытаясь подтянуть ставшее беспомощным тело.

Раз... два... и...

- Три... - выдохнул Сергей, и подтянулся.

Прямо на уровне глаз, он увидел два сверкающих в полутьме прихожей лакированных ботинка. Они притягивали взгляд. Сергей задрал голову, любуясь отблесками лунного сияния на гладкой, отшлифованной кожаной поверхности.

- Давай малыш, выбирайся - отец протянул руку, и Сергей ухватился за нее. Отец рывком вытащил его наверх, и Сергей облегченно растянулся на холодном деревянном полу. До чего же было приятно лежать вот так, вдыхая неповторимый запах краски, щекой ощущать каждую неровность пола, вот только у него совсем не было времени.

- Тсс, малыш - отец заговорщески прижал палец к губам. - Только тихо. Пришла пора навестить старых друзей, и я думаю, ты сумеешь сделать все как следует.

- Да, папа - ответил Сергей, и поднялся с пола. Он окинул взглядом беспорядок, царивший в прихожей, и ощутил благословенную тишину дома, который словно замер в ожидании чуда.

Он тихонько отворил дверь, ведущую на лестничную площадку, и замер, вслушиваясь в тишину. Эта ночь обещала много чудес, и Сергей наклонил голову вбок, раздумывая над тем, с чего начать. Где-то наверху беззаботно дрыхла любимая женушка, а внизу, за шторками, было много чего интересного, что могло бы помочь ее разбудить.

Сергей мотнул головой. Что-то легонько коснулось его щеки. Он машинально провел рукой по лицу, и отбросил прочь, прилипший к пальцам окровавленный локон.

(Хей, парень, ты действительно рассыпаешься на куски. Неплохо было бы поторопиться - эта ночь не будет вечной. Даже если ты заменишь батарейки - а это тебе не помешало бы сейчас, не так ли?)

Сергей захлебнулся от смеха, который вываливался наружу маленькими противными комочками глины, и сделал первый шаг. Он спускался по лестнице, и скрипение ступенек удивительно гармонировало с хрустом сломанных косточек.

Черт, это был славный дуэт. Сергей смеялся, выдавливая боль, не давая ей, просочится вовнутрь себя. Он спускался, и ночь замерла в ожидании.

Долгая, славная, волнующая красавица ночь. Королева ночь.

Ночь полная чудес.

Время волшебных снов...


Часть 5. Заветные желания


1. Столкновение


Он спускался по лестнице, замирая на каждой ступеньке, плотью ощущая каждую неровность, каждую выбоину. Сухой треск в ногах отдавался зыбким эхом в голове. Сергей не торопился. Ночь развернула перед ним волшебную скатерть снов, и он собирался насладиться всем тем, что обещал голос божества.

Эта ночь была полна чудес, кто бы сомневался, и голоса, что смешались в голове, были лишним тому подтверждением. Они то накладывались друг на друга, напевая в унисон, то спорили яростным шепотом, постепенно начиная орать так, что Сергею приходилось останавливаться, чтобы переждать хриплую перебранку незваных гостей. Мир сдвинулся, и это было прекрасно - ощупывать стены руками, убеждаясь в том, что еще немного, и они станут как картон.

Сила божества была с ним, и только благодаря ней, он мог устоять на ногах. Сила, которую он получил взаймы, и за которую будет выставлен счет. Но это будет потом, а сейчас, впереди была целая вечность, состоящая из проклятых деревянных ступеней, каждую из которых приходилось ощупывать ногой, пробуя, чтобы ненароком не загреметь вниз, не ввалиться в кухню мешком с костями, изрыгающим стоны вперемешку с проклятиями.

Он пробовал ступеньку, ставил ногу, затем осторожно переносил на нее вес, скрежеща зубами каждый раз, когда хруст переломанных ног, достигал ушей. Это казалось необыкновенным - слушать боль ушами, поскольку это было единственным, что он мог себе позволить. Тихий дробящий хруст. От него становилось не по себе.

(Хруст-похруст...)

Шаг, еще шаг...

Хруст-похруст, ступенька за ступенькой. Ниже и ниже.

Мир сдвигается навстречу желаниям. И голоса, что перемешались в голове - лишь отголоски мыслей.

Голос божества, голос существа, живущего в шкафу - на самом деле твой голос. И они с тобой даже сейчас, когда ты спускаешься, ухватившись руками за перила, стараясь хоть ненамного уменьшить нагрузку на бедные ножки.

Хей-хо, парень! Вот увидишь, эта ночь будет полна сюрпризов. Только не останавливайся. Ступай вниз, и голоса в голове будут верными спутниками этой ночью.

Слушайся их, и возможно удача будет на твоей стороне. А это именно то, чего так не хватает тебе, Сереженька, как бы ты ни вилял и не отнекивался - именно так, и не иначе, этой волшебной ночью удача будет с тобой, если ты не отвернешься и не струсишь в последний момент, но ты не таков, о, совсем не таков, и будешь идти до конца, до тех пор, пока в конце пути не получишь то, зачем шел, не так ли? Хе-хе...

(Маленький сюрприз, ключик, открывающий двери рая...)

Вперед парень, спускайся быстрее, не тяни...

Внизу, в ванной, Надежда замерла, вслушиваясь в скрипение ступенек. В мире растрескавшегося кафеля и облупившейся эмали главным было всепоглощающее чувство страха. И чем ближе слышался скрип, тем страшнее становилось от того, что он сулил.

Скрип пришел на смену тонким голосам существ, поющих в толще стен. И он был куда страшнее бессмысленного пения. В нем была неотвратимость, решительность, словно тот, кто спускался по лестнице, точно знал, зачем идет сюда.

(Это спускается твой любимый муженек, твоя вторая половинка, желающая как можно скорее обрести целое...)

Сергей, осторожно опустился с последней ступеньки и встал, покачиваясь в проходе. Он был горд собой - в самом-то деле не каждый способен сотворить чудо, каким бы маленьким и доступным оно ни казалось.

Эта ночь обещала много чудес, и Сергей собирался насладиться на полную всем тем, что ждало впереди. Вот так - не отвлекаясь на разную чепуху, слушая голоса, что помогали сосредоточиться на главном, впитывая полуночные страсти и чувства, слушая хруст костей и скрежет челюстей, методично перемалывающих противные ослизлые комочки глины так, что по подбородку прямо от уголков губ тянулись две дорожки. И если бы Сергей увидел себя в зеркале в этот момент, то ни за что не признал бы в шатающемся пугале-страшиле некогда веселого и жизнерадостного паренька. Пробирающееся вниз существо меньше всего походило на него, ног тем не менее это был он - все его мысли, все желания оставались при нем, и от них становилось не по себе, так же как и от голосов, что терзали душу, вгрызаясь в волшебную тишину своим шумным присутствием.

Вперед, парень, впереди много чудесного...

Сергей шагнул вперед. Проходя мимо холодильника, ненароком коснулся торчащей ручки. Пузатое чудовище чуть поблескивало в темноте кухни, и только утробный рык старика давал понять, что с ним шутки плохи.

(Не переживай, старина - ведь каждый делает свою работу, не так ли, так что все в порядке, дружище, все в порядке...)

Сергей развел шторы руками, и с тихим всхлипом взобрался в тамбур. Там было темно, но ему не нужен был свет. Пока он бредет вперед, ощупывая руками, пространство комнат, он ни за что не собьется с пути. Слишком много было сделано, для того чтобы вот так вот бросить все на полдороги, малодушно отвернуться от обещанных чудес, показать всем, что ты полный неудачник, способный разве что на жалкое самосозерцание, да копание в трепещущей душонке, от которой проку, как от плохо выделанной собачьей шкуры.

Дверь слева - там сыро и прохладно, впрочем как и в любой комнате первого этажа, и поблескивает кафель в ожидании утра, которое сбросит все мистическое очарование ночи, явив мелкие трещины и щели между плитками. Справа - погреб, в котором стеклянные банки да прочее дерьмо, а еще, за деревянным щитом... впрочем ладно, у него еще будет время наведаться в это волшебное местечко, а пока что...

А пока что неплохо бы заглянуть туда, где темно и сыро. Где витает слабый запах меда, и на останках ульев резвятся огромные пауки.

Сергей ввалился в омшаник, чувствуя как какая-то сила влечет его туда, в темный закуток прошлого, что намертво въелось в грязные стыки между камнями стен, в место где под ногами хрустят обломки разных нужных вещиц, и если порыться как следует всегда можно найти что-нибудь стоящее, то что нужно именно здесь и именно сейчас.

- Да, парень - хохотнуло божество. - Именно так... здесь есть все, что нужно настоящему джентльмену, стоит только по-настоящему сообразить, что же нужно тебе, чтобы быть им на самом деле.

Сергей знал, что нужно ему. Он наклонился, чтобы поднять это...

Небольшой отрезок водопроводной трубы удобно уместился в руке. Ржавая труба, сантиметров семьдесят-восемьдесят - больше и не требуется. И если сжать ее как следует, то вполне можно представить себе, как нужно пользоваться этой чудесной находкой.

Простой отрезок трубы...

На ощупь он казался живым. Он словно пульсировал в руках. Сергей перехватил трубу поудобнее, и на миг ощутил себя всемогущим. До чего же приятно было сжимать этот отрезок, чувствуя легкое покалывание в пальцах, словно труба пыталась говорить с ним.

(Ты только представь парень, быть может, по всему миру такие вот отрезки ржавых труб несут надежду и радость, стараясь изо всех сил, чтобы исполнились чужие желания...)

Сергей подбросил трубу и чуть не выпустил ее из рук.

Э нет, так не пойдет.

Он схватил трубу так, что выступили вены на руках, и осторожно, не делая лишних движений, вышел обратно в тамбур. Там, в омшанике было множество всякой всячины, но он уже подобрал себе игрушку, и в ближайшее время не собирался расставаться с ней...

В ванной, Надежда отрешенно наблюдала, как мир скользит в сторону. Он терял свою прелесть с каждым доносящимся шагом.

Шаг...

Тихий, еле слышный всхлип...

Шаг...

Полузадушенный кашель, вперемешку со стоном, словно кто-то из последних сил сдерживал дыхание, понимая, что еще немного, и придется нарушить священную ночь диким криком ярости и боли.

Еще шаг...

Ближе и ближе. Громче и громче.

С каждым разом, и никаких иллюзий, детка, это идут за тобой.

Это существо, детка, пусть оно иногда и похоже на твоего Сергея, это лишь видимость, под которой чудовище-страшило, глазки-бусинки которого буравят тьму, и оно точно знает чего хочет - и не приведи господь, если его желания станут реальностью для тебя, в этом чужом холодном доме, где каждый уголок пропитан ненавистью к тебе, где даже седая пыль погреба колышется в такт его дыханию...

Оно пробралось за шторы, и не надолго замерло в раздумьях.

(Сейчас детка, оно найдет тебя, только потерпи немного, хе-хе...)

Словно не слыша ее мыслей (во что совсем было трудно поверить, так как Надежде самой казалось, что она кричит, задыхаясь от страха, но на самом деле ее шепот был не намного громче хруста костей) существо протопало мимо, и не надолго наступила тишина.

Затем оно вернулось...

Проходя мимо двери, ведущей в ванную, Сергей на мгновение сбавил шаг, и этого мгновения стало достаточно для того, чтобы увидеть главное (Надежда, слышавшая каждый шорох, мышкой метнулась к выключателю, но было уже поздно) - из-под двери, выбивалась малюсенькая, с первого раза почти не заметная, совсем тоненькая полоска света!

(Хей-хо, парень - эта сучка там! Подумать только, замерла как маленький испуганный зверек, надеясь, что ты будешь полным ослом и не заметишь главного...)

Сергей остановился, наклонив голову набок. Его лицо скривилось в ухмылке. Сегодняшняя ночь воистину была наполнена волшебством. Волшебство шипело, разбрасывалось брызгами, так и, норовя вылиться из бокала, словно ледяное шампанское.

(Черт тебя раздери, парень. Теперь тебе не придется карабкаться по чертовым ступенькам. Наша толстушка сподобилась оказаться в нужном месте именно тогда, когда у тебя нашлась пара свободных минут, чтобы уделить ей немного своего драгоценного внимания. Так что не стоит терять время, которого так мало, - пора, наконец, вплотную заняться ее воспитанием...)

Он подошел к двери и легонько постучал по ней отрезком трубы.

(Тук-тук, кто там?)

Надежда замерла, как вкопанная, вслушиваясь в тишину, что наступила после этого. С другой стороны двери, ее муж точно так же вслушивался в ночь, пытаясь сообразить, как быть теперь, что делать, когда время расставило все на свои места.

- Наденька... - проскрипел Сергей, прикоснувшись рукой к крашеной поверхности двери. Он поглаживал ее, словно надеясь, что та поддастся под его прикосновениями, пустит внутрь, туда, где поджидала любимая женушка, мать ее так, толстушка полная дерьма, которое просто необходимо было выбить из нее!

- Надя... - повторил он. - Открой, пожалуйста, это я, Сергей, если ты еще не забыла, как зовут твоего любимого муженька...

Ответом ему был все та же тишина. Это напрягало, и если не сказать больше, раздражало. Сергей отступил немного, и замер в ожидании.

(Подумать только, эта сучка решила, что ты полный дурак, который не может сообразить, что если в ванной горит свет, значит, в ней кто-то обязательно есть!)

- Надюша... - ласково пропел Сергей, и снова постучал по двери. На этот раз сильнее.

- Чего тебе нужно? - прохрипела Надежда, с трудом выдавливая каждое слово.

- О! - восхитился ее муж. - Наша принцесса заговорила, наконец. Быть может, ты уделишь немного внимания своему принцу? Мне кажется, нам есть, о чем поговорить, не так ли дорогая?

(Нет не так!)

Сергей дернул ручку двери. Безрезультатно...

(Довольно слов! Эта сучка издевается над тобой!)

- Будь умницей, открой мне, и мы просто поговорим с тобой, кое о чем...

- Оставь меня в покое - прокричала Надя, прижавшись к стене спасительной двери. Если она сейчас выбежит из ванной через другую дверь, он без труда нагонит ее, выскочив из тамбура, поэтому оставалось только ждать, что будет дальше.

Сергей рассмеялся.

- А помнится, кто-то обещал не расставаться ни в горе, ни в радости, как же детка? Или это были просто слова? Ты просто маленькая лгунья. Открывай-ка дверку, а не то мне придется задать тебе хорошую взбучку!

- Иди к черту - Надежда с трудом подавила истерический смешок. Она погладила живот - не бойся, малыш, все будет хорошо, я не дам тебя в обиду...

- Хей, детка - эти два слова вырвались изо рта, словно два маленьких комочка гнили. - Лучше открой! Не заставляй меня ЛОМАТЬ ЭТУ ГРЕБАНУЮ ДВЕРЬ - последние слова он проорал, с трудом сдерживаясь, чтобы не влепить по двери что есть силы, так, чтобы та слетела ко всем чертям, и он смог, наконец, вбить в голову этой суке, что нужно хотя бы немного уважать собственного мужа.

Надежда не ответила. Она на цыпочках прокралась ко второй двери, и осталась там, готовая в любой момент дернуть защелку, и выбежать в кухню, надеясь, что случится чудо, и все останутся при своем, и никому не будет дела до маленькой девчушки, что на миг вообразила себя способной играть во взрослые игры.

Чуда не произошло. Нынешняя ночь, по-видимому, исчерпала свой запас чудес, и дверь за которой стоял Сергей, сначала легонько вздрогнула, (Надежда ойкнула, прижимая руки к груди) затем словно какая-то неведомая сила сорвала ее с места. Сергей ворвался в ванную, что-то бормоча под нос, крепко сжимая в руках ржавую железку, способную натворить многое.

Она встретила его, съежившись у двери, словно мягкая игрушка из которой вытащили вату. Сергей уставился на нее так, словно видел в первый раз.

(Рассмотри ее как следует, парень, чтобы знать наверняка, кто перед тобой...)

Тишину нарушил щелчок защелки. Надежда осторожно, не сводя с мужа глаз, нащупывала дрожащими пальцами неподатливую железку.

(Спокойно детка, не делай лишних движений, просто открой эту гребаную дверь, и все будет в порядке...)

Чертову защелку заклинило, и как Надежда не старалась, она не могла сдвинуть с места запертую дверь. В этом доме все было против нее - стены, выложенные кафелем, зеркало, вмазанное над умывальником, что отражало покосившуюся фигуру Сергея, и даже непослушная дверь, что никак не хотела открываться.

Сергей сделал шаг навстречу. Надежда отчетливо услышала тихий противный хруст, словно что-то ломалось у него под ногами. Сергей покачнулся, и с трудом выровнялся, держась одной рукой за стену. Другой рукой он сжимал ржавый отрезок трубы, и почему-то Надежде не верилось, что ее супруг в этот поздний час решил заняться ремонтом водопровода.

(Хей, детка, да ты даже не успеешь моргнуть, как он снесет тебе полголовы этой чертовой железякой!)

Сергей осклабился. Он был похож на огромное существо из кошмара. И это существо наполнило комнату ароматами боли и страха. Он стоял перед Надеждой, непрерывно что-то бормоча под нос, словно это помогало ему сдерживать чувства. Почему-то Надежде показалось, что ему больно (очень больно!), но он каким-то непостижимым образом сумел загнать эту боль так далеко, что она стала частичкой его самого, как мысли, эмоции, воспоминания. И теперь, в любой момент, эта боль готова была выплеснуться наружу, посредством отрезка трубы.

(Даже не сомневайся, милочка, он не преминет поделиться этой болью с тобой, вот увидишь!)

Существо забормотало под нос, и Надежда на мгновение сумела разобрать несколько слов:

- Секретики, секреты, секретишки, маленькие секреты...

Потом оно перехватило поудобнее кусок трубы, и оторвалось от стенки.

(Сейчас, детка, сейчас...)

Сергей приблизился к ней так близко, что она смогла явственно расслышать хруст костей. И теперь, когда она поняла настоящую причину этого хруста, ей стало по настоящему страшно!

Так страшно, что хотелось уменьшиться до размеров горошины и закатиться в какую-нибудь щель, так глубоко, как только можно, чтобы существо так похожее на мужа не могло отыскать ее.

Существо приближалось, и она не могла ничего сделать с проклятой дверью. Еще немного и...

(Смерть расставит все на свои места, детка, и в стране вечернего сумрака найдется местечко и для тебя...)

- Не подходи - прошептала она, вжимаясь в дверь, спиной ощущая ее твердость.

- Как скажешь детка, как скажешь... - бормотало существо, тем не менее, приближаясь все ближе. Надежда следила за тем, как конец трубы выписывает в воздухе замысловатую кривую.

(Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!!)

Затем оно остановилось, продолжая сверлить ее глазками-бусинками. Мгновения застыли, подрагивая в воздухе плотными мохнатыми клубочками пыли. Еще немножко, и время побежит дальше, а пока что у нее оставалась надежда, что все это сон, страшный, дурной сон, который прямо сейчас закончится, рассеется, останется не родившимся криком, судорожным дыханием, и смятые простыни будут напоминанием о ночном кошмаре.

Затем все решилось в один миг!

Сергей взглянул на нее, словно прицениваясь, и в его глазницах вспыхнули огоньки. Надежда чудом сумела увернуться, и отрезок трубы просвистел в воздухе. Он врезался в стену, прямо у нее над головой, выбивая из стены куски кафеля.

(Бамс!)

В последний момент защелка выскочила из паза и дверь распахнулась. Надежда вывалилась из ванной, словно мешок с мукой. Это и спасло ее. Она рванулась прочь, напрасно надеясь выбраться из этого кошмара.

(Тремс!!!)

Сергей вдребезги расколотил зеркало, и отбил кусок умывальника.

(Хей, парень, она уходит!)

Он бросился вслед за ней, но замешкался в проходе и потерял драгоценные секунды.

(Давай, шевели своей задницей, приятель!)

Сергей размахнулся, и со стола полетели осколки разбитой посуды.

Мимо!

Сергею хотелось выть от досады. С каждым промахом ему становилось все тяжелее и тяжелее. Силы уходили на глазах, и тот огонек ярости, что зажег в нем глиняный бог начал слабеть, еще немного, и он погаснет совсем, а тогда...

(О, тогда парень не смей и думать о том, что сбываются мечты. На самом деле они, конечно же, сбываются, но только не у таких неудачников, как ты!)

Вскочив на ноги, Надежда больно ударилась об угол стола. От боли хотелось кричать и плакать, но она заставила себя не обращать внимания.

(Потом, милая, все потом...)

Сергей зарычал. Существа в стенах дома взвыли от ярости. Мир вновь наполнился соленым привкусом крови, и продолжил движение. Он мотнул головой, и с нее слетел еще один окровавленный пучок волос.

(Давай, малыш, поторопись, пока ты не рассыпался у нее на глазах!)

Сергей и не думал задерживаться. Он собирался завершить начатое, каких бы усилий не пришлось приложить для этого.

Хей-хо!

Он догнал ее у холодильника.

Надя почувствовала, как что-то холодное коснулось тела, и странная слабость сковала ноги. Затем пришла боль. Эта боль не шла ни в какое сравнение с той микроскопической болью, что она почувствовала незадолго до этого.

Она врезалась в дверной косяк, и начала оседать на пол. В шаге от нее, существо радостно вскрикнуло, и перехватило покрепче отрезок водопроводной трубы.

Мир пошел разноцветными полосами и поплыл куда-то прочь. Надежда с трудом, приподняла голову и поняла, что теряет этот мир, полный боли и страха.

(Думай не о себе, девочка, потерпи еще немного, ну...)

Она поползла прочь. И существо гневно взвыло. Оно также теряло силы, но не собиралось отпускать ее.

(Бамс-тремс!)

Конец трубы оставил продолговатый след на дверном косяке, и Надежда почувствовала шеей легкий ветерок. Она добралась до ступенек, и теперь взбиралась по ним, словно надеясь на то, что еще немножко, и она...

Существо из последних сил взмахнуло трубой. Удар получился не таким сильным, как хотелось бы существу, но на этот раз, оно угодило в самое яблочко!

Отрезок трубы врезался в затылок Нади, и последнее, что она услышала, был противный холодный треск.

Затем мир окрасился в темные полутона, а потом и вовсе померк...


2. Встреча


Там, в месте чужих снов, всегда царила осень. Желтые листья чуть покачивались на воде. Сухой камыш шумел на ветру, и тихонько гудели трансформаторы электрической подстанции.

Надежда стояла на мостике, всматриваясь в мертвое великолепие осени.

- Волшебство, оно повсюду, им пропитана каждая ветка, каждый лист, это место волшебных снов и желаний - Степан незаметно подошел сзади, заставив ее вздрогнуть от неожиданности.

Он успокаивающе положил руку ей на плечо.

- Не бойся. Пока ты здесь, с тобой ничего не случится. Я раньше частенько наведывался сюда. Здесь не так много людей, и можно часами стоять на мостике, смотреть, как падают листья, слушать, как плачут ивы, расставаясь с летом. Это место моих снов, и чтобы не случилось со мной, где бы я ни был, это место всегда со мной, и только здесь я могу ненадолго обретать покой. Это место, где всегда осень...

Надежда пожала плечами.

- Это всего лишь сон, и на этот раз я точно знаю это...

- Не имеет значения - перебил ее Степан. - Сон это лишь кусочек реальности, вывернутый наизнанку. И кто знает, где ты наиболее настоящая, здесь, во сне, или там, где кипят неуемные страсти, и на десяток грешников не отыскать ни одного праведника. Пока мы здесь, еще есть возможность исправить все, что произошло, найти выход. Все зависит от тебя, от того, насколько ты хочешь этого.

- Я умерла? - равнодушно спросила Надя. Здесь во сне - она была совсем не такой, какой был на самом деле. И в отражении на воде, она видела хрупкую красавицу, с белыми как снег волосами.

- Не думай об этом - мягко ответил Степан Королев. - Ты здесь совсем не для того, чтобы переживать по пустякам. Смерть не самое страшное, что может приключиться с тобой на самом деле. Поверь, есть вещи пострашнее смерти.

Надя пожала плечами.

- Что может быть страшнее?

Степан наклонил голову. Он был высок и неимоверно худ. Словно из него высосали все жизненные соки, оставив только изнеможенную, пустую оболочку. Скелет, обтянутый кожей. Тем не менее в его глазах плескались уверенность и спокойствие.

- Идем, я покажу тебе, кое-что...

Он взял ее за руку и повел прочь, из места осенних снов. Надежда покорно позволила ему вести себя.

Тропинка виляла, огибая кучи мусора. Качающийся на ветру камыш, провожал их печальным шумом, словно прощаясь навсегда. Они пошли вдоль высокой бетонной стены, на которой среди множества различных надписей выделялась одна:

"Помни, воруя у государства - воруешь..."

Окончание фразы стерлось от времени, но Надежда могла произнести ее по памяти. Теперь она вспомнила это место. Оно было совсем недалеко от дома, в котором они жили раньше. И если свернуть в один из бесчисленных проулков, на самой окраине города, можно было дойти до того места, где за ржавым шлагбаумом заканчивается асфальтовая дорога, и дальше, ведет узкая, натоптанная тропинка

Тропинка поворачивает у самого болота, густо обросшего камышом, и обрывается небольшим железным мостиком. Именно по этой тропинке они и шли сейчас обратно.

Они дошли до дороги. Сразу у шлагбаума Степан оставил свою машину. Огромная черная иномарка внушала уважение если не размерами, то, по крайней мере, ценой.

Королев усадил Надежду на переднее сиденье, сам же уселся за руль и завел двигатель. Не глядя, ткнул пальцем, в одну из многочисленных кнопок на приборной панели, и салон автомобиля наполнила приятная медленная музыка.

(Поехали, детка...)

Степан развернулся, и черный БМВ, взвизгнув шинами, рванул вперед. Надя откинулась на сиденье, чувствуя, как неприятный холодок прошел по позвоночнику. Ей захотелось закрыть глаза и целиком отдаться дороге.

Они выехали за город.

Степан прибавил газ, и двигатель послушно взревел. Автомобиль мчался по дороге, оставляя позади километры мокрого асфальта, истертые полосы разметки, приближаясь к цели, которая была уже совсем близка.

- Эй детка, есть кое что, о чем ты даже и не догадываешься... - Степан повернул голову, и Надя с ужасом увидела как в карих глазах писателя плещется такое знакомое ей веселое безумие. Точь-в-точь как у...

Королев вывернул руль, и машину занесло. И все те секунды, когда летели с обрыва, выскочив за разметку, сбив пару бетонных столбиков-надолбов, он, не отрываясь, смотрел на нее.

Когда передок машины коснулся земли, он засмеялся пронзительным смехом, в котором не было ничего человеческого.

А потом когда железный остов начал сминаться, сдавливая жалкие тела, пришла настоящая боль, смешанная со страхом, приправленная безумием, и обильно политая страданием. И все, что было до этого, оказалось мелким и несущественным. Как укус комара. Как сломанный ноготь...

И выворачиваясь наизнанку, она думала только об одном - скорее бы закончилась эта невыносимая мука!

И небеса услышали ее. Боль ушла, истончилась, улетела мелкими капельками за горизонт. Стала легче пуха, прозрачнее слезы.

И наступила тьма...

(Вот так детка, все и происходит...)

В темноте не было ничего. Совсем ничего. И от этого хотелось выть и беситься. Вот только толку от этого не было никакого.

Позже тьма понемногу рассеялась, и Надя сумела расслышать, что говорит сумасшедший писатель.

- Вот так, все и происходит на самом деле...

Они мчали вперед, не останавливаясь, и Надежда заерзала, пытаясь сообразить, что с ней. Степан сосредоточенно крутил баранку, словно ничего и не произошло. Все так же играла медленная, тихая музыка, изливаясь из динамиков печальными нотами страдания.

- Страшно... Боже, как страшно... - прошептала Надя, и закрыла глаза.

- Нет, детка, совсем нет... - скривился в улыбке Степан. - Куда страшнее, крошка, ощущать это все, когда ты знаешь, что там, за пределом.

Машину занесло. Черная иномарка кувыркалась по дороге, высекая искры. Мир за пределами лобового стекла менял очертания, становясь с ног на голову, вертясь в немыслимом круговороте.

Надя вжалась в сиденье, и закрылась рукой, как будто это могло чем-то помочь ей. Сил хватило только на то, чтобы простонать:

- О нет, пожалуйста, не надо! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!!!

- Да, детка, да! - Степан бесновался, сжимая руль, раскачиваясь в безумном ритме.

Потом вернулась боль. Она была в сто крат сильнее прежней. Так же как и страх, и ужас, и страдание.

Всего этого было слишком много. Чересчур много. Много как никогда. И когда сил оставалось только на то, чтобы прошелестеть пересохшими губами - хватит, все изменилось:

Боль стала сильнее, острее. Она была пронизана жилками отчаяния. Она бурлила, меняла свои состояния. Она была вездесущей. Как свет, как тьма. Ее было много. Так много, что хотелось вывернуться наизнанку, раствориться в буйной пене, упасть на дно округлой галькой, выброситься на берег, чтобы только не чувствовать ее всепоглощающей страсти.

- Нет!!! - прохрипела она.

И этого оказалось достаточно.

Боль ушла. Сгинула, пропала, растворилась, стерлась из памяти, оставив только неровные очертания, блеклые контуры, смутные образы, суетные мысли.

- Но страшнее всего детка (поверь мне, я знаю, о чем говорю) - осознавать, что все это будет продолжаться вечно.

Степан посмотрел на нее, и Надя содрогнулась, поймав его взгляд. Взгляд в котором было все. И боль и ужас. И свет и сумрак.

(И осень, детка. Осень, которая повсюду, и от нее никуда не деться, ни во сне, ни на яву...)

- Я не знаю, что это. Но это происходит снова и снова, с того самого дня, как...

Степан старательно подрезал "Москвич" и погнал дальше, разбрызгивая грязь, пытаясь вырваться из капкана сновидений.

После того, как кто-то решил, что все это лишь малая толика того, что должен испытать доверчивый простак, имевший несчастье оказаться на чьем-то пути...

А где-то далеко, летит, кувыркаясь, по выбоинам и ямам черная иномарка, высекая искры из равнодушного асфальта дороги, готового принять и поглотить истерзанную аварией плоть...

Только из-за того, что сила, равная богу, взялась за тебя. Изменила твой путь. Отсекла блестящими ножницами линию судьбы.

(Глина... много глины...)

- Я достану тебя, сволочь...клянусь, достану...

И сила глиняного бога, способная вершить правосудие, она подобна молоту. Она неотвратима и вездесуща. И от нее не спрятаться, не скрыться. И в темных сумерках, когда угасла последняя надежда на чудо - остается только затаиться и ждать, подвывая от страха. Зная, что эта надежда эфемерна и пуста. Зная, что время собирать камни пришло. Зная, что нет больше чудес, и корзинка пуста, и огромная, сверкающая золотом рыба не наполнит криком эту больную вселенную страха, и вслед за полуденным зноем придет вечерний сумрак.

Все будет так детка, если кое-кто возьмется за тебя. Исправит твою судьбу. Перевернет вверх дном сосуд жизни, вытряхивая из него последние капли.

Вот так, детка, все и происходит. И пусть слова льются нескончаемым потоком, и пускай огненные искры расчертят вселенную, мы будем вместе, здесь, в этой гребаной машине, из которой никуда не деться, и надежда - лишь только пустые слова, в которых нет смысла, скажи мне детка, ответь, проникся отчаянием и сочувствием, поделись участием, подари малюсенький шанс, только обрати свое внимание, (ибо ты способна на многое, как бы ты не верила в свои силы), да детка, все так, не обращай внимания, вернись назад, чтобы исправить то, что должна.

Степан засмеялся. В его смехе не было радости.

(Я смеюсь, детка, хотя на самом деле, мне хочется плакать, но даже это не доступно мне...)

Он хохотал как безумец, сжимая руль так, что на руках взбугрились черными реками вены. За окнами его БМВ, в черной мгле, вспыхивали алые искорки, и дворники не уставали сметать огромные мохнатые снежинки, что бились об лобовое стекло.

- И это продолжается снова и снова... Каждый раз когда рассеивается мгла, впереди брезжит свет. И это свет встречных фар, проносящихся мимо авто, и я знаю, что будет дальше. Мгновения полета, и встреча с землей, и проклятая жестянка сминает мою плоть, и скажу тебе детка, у меня нет сил, терпеть это. Мне хочется верить, что на самом деле все не так. Что свет, который вижу сквозь неплотно прикрытые веки, исходит из пыльных стеклянных плафонов на потолке, и темные пятна, что время от времени склоняются надо мной - суетящиеся медики, которые пытаются удержать жизнь в изломанном теле...

- Это все он... - прошептала Надя.

- Да - просто ответил Степан.

Они снова стояли на мостике, и тихое гудение проводов, наполняло уходящий день осенней печалью. Где-то вдалеке, с шумом пронеслась электричка, и этот звук заставил вздрогнуть обоих.

Степан повернулся к ней, и взял ее руки в свои.

- Да, это он. Вернее сила, которой он, сам того не зная, обладает. Сила существа, сила глиняного бога.

- Ты все знаешь... - прошептала Надя, всматриваясь в бледное лицо Степана.

Степан не ответил. Он отпустил ее и вытащил из кармана маленькую блестящую монетку. Надежда заворожено смотрела, как он ловко перекатывает ее между пальцев.

- Иногда, когда проклятые сумерки отступают, я могу слышать голоса. Половина меня все еще разбивается в проклятой машине, снова и снова, но другой половиной я способен ощущать кое-что еще. Я слышу тихий писк датчика в палате, слышу, как разбиваются об окно капли дождя, и даже слышу, как маленькая медсестра подолгу сидит возле меня, пытаясь о чем-то разговаривать со мной. Она держит на коленях одну из моих книг, и иногда читает вслух. Она хорошая девчонка, моя маленькая поклонница, и если случится чудо, быть может, я смогу отблагодарить ее...

Так вот, я слышу, как поют тонкими пронзительными голосами неведомые существа. Они поют о том, как грустно и одиноко длинными зимними вечерами, о том, как холодно в ночи, когда тарахтение холодильника напоминает о том, что не все еще закончено в этой жизни, о том, как неторопливо ворочается в подвале огромное глиняное божество, которое только и поджидает, когда же придет тот, кто придумал его однажды, играя в погребе, слушая тишину. И чудовище, которое живет в шкафу, и даже существа, замурованные в толще стен - все они его дети.

Я не знаю, как у него, получается, делать так, чтобы оживали самые невероятные фантазии. Возможно это дар, или проклятие, не важно. Важно то, что мы оба с тобой находимся в плену его грез. И скажу тебе по секрету детка, мне это уже чертовски поднадоело.

Степан ловко подбросил монетку, и она упала в воду. Надя следила за тем, как монетка исчезает в темной воде.

- Что я могу сделать? - спросила она.

- Я не знаю, милая - честно ответил Степан. - Но быть может, стоит начать с того, чтобы вернуться назад?

Надя пожала плечами.

- Я не понимаю... - начала, было, она, но Степан не дал ей закончить.

- Детка, возвращайся назад - ответил он. - Я здесь для того, чтобы помочь тебе в этом. Это все, что я могу сделать для тебя.

Надежда упрямо покачала головой.

- Я не вернусь.

Степан отвернулся.

- Ты должна, милая, не бойся - все будет хорошо. А если даже и не будет - что ж, у каждого свой путь, и нужно пройти его до конца, каким бы страшным он не был.

А потом он вновь повернулся к ней, и Надя увидела, как Степан нервно покусывает губы.

- Тебе пора, детка - прошептал он, и приблизился к ней.

- Я не хочу - закричала Надя, но было поздно.

Степан приблизился к ней, и она испуганно попятилась, ощупывая ногами железный мосток.

- Возвращайся - он прошептал это единственное слово, и оно показалось невероятно громким. Громче шума камыша, громче гудения проводов, громче крика тепловоза.

Потом он столкнул ее с мостика, и Надя упала в холодную, мертвую воду...

(Холод и боль!)

Ночь.

Тьма.

И тишина...


Темнота, душно. Ты царапаешь атласную обивку, срывая ногти. Сверху полтора метра земли, еще выше венки и деревянный крест...

Боль и страх. Тебя тянет на дно, и лучи солнца вязнут в темной воде, оставаясь там, у поверхности. А внизу, толстый слой ила, и водоросли обовьют твое распухшее тело...

Смерть и ужас. Машина летит, переворачиваясь тысячи раз. Обломки руля вспарывают грудную клетку, пытаясь добраться до самого сердца...

Ночь, тьма и тишина - верные спутники. Так же как и серебряный голос луны, шум дождя и песня ветра. Голоса существ, и тишина дома. Все это прибудет с тобой...

Только возвращайся, детка.


Вода начала наполнять легкие, и Надежда с ужасом поняла, что не сможет дышать. Она рванулась вверх, изо всех сил сдерживая дыхание. Освещенная ярким светом, колышущаяся поверхность казалась невероятно далекой. До нее оставались тысячи световых лет, сотни километров, ближе, ну, пожалуйста, ближе, еще чуть-чуть, совсем немного, да, вот так, дотянуться рукой.

(Вырваться на поверхность, жадно вдыхая насыщенный запахами помойки, гниющих листьев, но такой прекрасный воздух...)

Открыть глаза, ощутив щекой твердую поверхность ступенек.

Услышать сзади тихий хруст и тяжелое дыхание существа, что широко расставило ноги, и примерилось нанести последний, завершающий удар.

Сейчас, крошка, потрепи немного, и ты услышишь, как конец водопроводной трубы рассечет воздух с пронзительным свистом, и врежется в твой затылок, и тогда ты шагнешь за край вересковой пустоши снов.

В голове шевельнулся тихий, но отчетливый голос.

- Не подведи крошка. Ради всего святого, ради нас с тобой, ради маленькой жизни, что зреет внутри тебя. Не сдавайся крошка, поднимайся быстрее. Беги детка, беги...

Надежда подняла голову. Боль, всепоглощающая, адская боль...

Ее вырвало, и Сергей, уже занесший над головой отрезок водопроводной трубы, замер, не веря своим глазам.

(Подумать только, эта сучка решила испортить достойное завершение этой ночи. Она решила испачкать лестницу. Видишь, даже теперь, она старается хоть как-нибудь, но досадить тебе, приятель!)

И это мгновение решило все. Надежда, что есть сил, лягнула существо, принявшее обличье ее мужа. Нога попала во что-то мягкое, и уже вскарабкиваясь на четвереньках по лестнице, Надя поняла, что угодила ему прямо в пах.

Существо взвыло.

Оно выронило трубу, и та покатилась вниз, подскакивая на ступеньках. Сергей замычал, с ужасом понимая, что теряет равновесие. Он попытался ухватиться за перила, но было поздно.

Взбираясь по ступенькам, Надя услышала, как существо грохнулось вниз, подвывая от невыносимой боли. Оно упало, с неприятным отчетливым треском. Затем наступила тишина.

Надя, по-прежнему стоя на четвереньках, оглянулась. Сергей распластался внизу, его голова была свернута набок, а изо рта вылилась темная густая жижа.

- Ты убила его! - отчетливо произнес в голове голос матери. - Посмотри, что ты натворила, маленькая дрянь...

Надя отмахнулась от голоса, как от надоедливой мухи. Она кое-как сумела привстать, и теперь с ужасом смотрела вниз.

(И, скажи честно, детка, не правда ли эта ситуация несколько забавна - ты вверху, а твой муженек, или существо похожее на него, внизу, и вас разделяют несколько гребаных ступеней, которые перескочить - раз плюнуть, вот только вряд ли у тебя хватит пороху спуститься к нему, посмотреть как поживает любимый супруг, не так ли? Или ты готова рискнуть?)

Надежда тихонько ойкнула. Она попятилась, нащупывая дверь, ведущую в прихожую.

(Убирайся отсюда, милая. Уноси ноги...)

Ей было от чего прийти в смятение - там, внизу, шевельнулось существо.


3. Переход


Все вокруг было залито ярким светом.

Темнота ушла, спряталась где-то вместе с болью, и в светящейся пустоте ему почудилось, как метнулась чья-то тень.

- Кто здесь? - Вопрос остался без ответа.

Сергей краем глаза вновь ощутил движение. Потом тень сгустилась и приобрела четкие очертания.

Отец вышел из света, и присел рядом. Он просто смотрел на Сергея, и по его взгляду невозможно было понять, что он думает на самом деле.

- Да, парнишка, похоже, все происходит именно так, как я и говорил - Отец вздохнул. - Нынешняя молодежь - сущее наказание для нас, стариков. Никогда не слушает старших.

- Где я?

Отец насмешливо смотрел на Сергея.

- Послушай, парень - сейчас не время задавать вопросы. Поверь мне... Хотя на твой второй вопрос я все же отвечу - ты в дерьме, сынок. В полном дерьме... Но не все так плохо. Поднимайся, парень, ты по-прежнему в строю, как бы ни хотелось им всем списать тебя на берег.

- Конечно папа - прошептал Сергей. Он открыл глаза, и увидел длинную-предлинную лестницу, а сверху на него таращилась женушка, которую следовало проучить, как следует.

(Выбить дурь!)

Наставить на истинный путь...

Надежда, что есть силы, дернула дверь. Безрезультатно.

(Эй, детка, попробуй провернуть ключ, который торчит из замка, хе-хе...)

Замок послушно щелкнул, и дверь чуть приоткрылась. Надежда осторожно обернулась, готовая в любой момент рвануться с места.

Сергей все так же лежал на полу, у основания лестницы, тем не менее, он не сводил с нее глаз, и в его взгляде Надежда прочитала свой приговор.

(Я достану тебя, детка, клянусь, достану. Так же как и того неудачника, что осмелился стать у меня на пути, чтобы он там тебе не рассказывал про надежду в счастливый исход. Сейчас детка, я встану, подожди немного, не уходи, и ты убедишься в этом сама. Ох, дай только встать!)

- Она уходит, парнишка-Сергей, и погоди немного, вот прямо сейчас эта сучка хлопнет дверью, и ты не сможешь догнать ее. Ни за что не сможешь... - голос глиняного бога отдавался болью в ушах.

Сергей с трудом приподнялся на локтях. Голова болталась словно кулек, набитый тряпьем.

- Она уходит!!! - пропели существа из стен.

Боль вернулась и стала в сто раз сильнее.

Острее бритвы.

А потом ему стало все равно. Сергей почувствовал, как сползает по стене, мир украсился багровыми полосами, затем потускнел, и поплыл вниз.

- Эй, парень, не знаю, что ты удумал, но самое время оторвать свой зад, и сделать что-нибудь! - Прохрипело существо из шкафа, и чуть-чуть, не сильно, скорее, для острастки, царапнуло душу острым коготком.

- Я не могу - ответил Сергей, и не услышал собственного голоса.

- Что? - не поняло существо.

- Я не могу!!! - проорал Сергей, и ему стало легче. Совсем немножко...

Самую малость.

- Ты можешь, парень. Ты способен на это. Только ты и никто другой! - Существо убеждало хриплым голосом, в котором Сергей без труда услышал знакомые оттенки.


Иногда, когда очень сильно хочется, случаются разные чудеса. Мир сдвигается навстречу желаниям, и все становится предельно простым и понятным. И бросая слово в кипящий океан безмолвия, ты постигаешь суть вещей, принимая мир таким, каким ты делаешь его сам, по своему разумению, согласно своим прихотям. Так что же мешает тебе сделать это здесь и сейчас? Глупые страхи, которым нет места в реальности? Осознания собственной ущербности?

Перестань малыш. Отбрось эти глупости. Им не место на твоем пути, в миг, когда исполняются желания. Когда черное становится белым, а тени растворяются в лучах уходящего солнца. Когда поет луна, и существа из стен подпевают тонкими пронзительными голосами. Когда глиняный бог шепчет о том, что счастье близко, стоит только дотянуться рукой.

Оно там, за железными дверками. И тебе не проникнуть за них до тех пор, пока не закончены все дела.

Девять ступенек, пройдя которыми ты получишь все...

Все мечты - лишь слабые искорки перед тем, что там, в конце пути. Они померкнут и растают, когда ты пройдешь этот путь, и все что ожидает тебя в итоге - невозможно описать словами, даже если рассказывать вечность, невозможно нарисовать, даже если смешать тысячи красок, так стоит ли медлить теперь, когда цель так близка?

Стоя на пороге, не решаясь прикоснуться к мечте, вздрагивать в испуге - это то чего хочешь ты на самом деле?

Лежать на холодном полу мешком дерьма, пуская кровавые пузыри - это ли то, к чему ты стремился все время?

Нет, малыш, нет, - все не так. Может быть, просто нужно вытереть сопли, и взглянуть в лицо своим ночным кошмарам?

Ты из тех, кто точно знает, чего стоит на самом деле. И то, о чем мечтаешь ты - вернуться назад, туда, где царят весна и лето, и нет места осенним дождям и туманам.

Так может, стоит сделать первый шаг, и получить все, о чем мечтал?


- Давай, парень, помоги мне, помоги нам всем. Останови эту сучку, которая уносит то, что по праву принадлежит этому дому.

- Она убегает, тряся огромным задом... - Существа перестали петь, и зашептали жаркими хриплыми от возбуждения голосами. - Останови ее, сделай так, чтобы она получила по заслугам...

Сергей затрясся, сплевывая кровь и гной.

(Черт, у тебя не так много времени, - меньше чем ты думал!)

- Я не могу - кричать не осталось сил, и все что он мог сейчас - шептать подобно существам из стен, пытаясь заглушить голоса, что не давали уйти, раствориться в зловещей тишине дома, спрятаться в сумерках, уползти туда, куда не дотянется серебряная луна.

- Не глупи - пробормотал глиняный бог. - Даже если так, если ты на самом деле такой неудачник, каким хочешь казаться, не стоит опускать руки. Я дал тебе силу. И хочу получить кое-что взамен...


Девять ступенек, что ведут далеко за край желаний.

Девять маленьких надежд, девять отчаянных вздохов.

Тихий всхлип, и ожидание боли...

Подобной ржавой проволоке, что впивается в тело, уродуя слабую плоть...

Не глупи, малыш, доверши начатое, ради всего святого, не вздумай отступиться сейчас:

Когда ты почти всемогущ, когда луна почтительно внимает каждому твоему слову.

Как и существа в стенах старого дома, как чудовище-страшило, что запуталось в одежде, пытаясь выбраться наружу, из тесного, пыльного платяного шкафа.

Как все мы...

Тени снов, вереница безумных миров, ночи и дни - к чему торопиться, малыш.

Не спеши, подумай, как следует.

Готов ли ты променять сладкие судороги, на мгновение истины?

Готов ли отдать победу в чужие руки?

Потерять все, не найдя ничего взамен!

Уступить своим слабостям, показать всем, какое ты на самом деле ничтожество!

Но нет, парень, ты не таков - ты не раз давал возможность убедиться в этом!

Когда взбирался по шаткой лесенке на чердак, вопреки всему, что мешало тебе...

Когда багровая ярость застилала глаза, и ты отталкивался от земли, набирая полные пригоршни глины...

Когда цеплялся из последних сил, взбираясь по обледеневшим железным скобам, на самый верх, из глубины колодца, крышку которого утащили неизвестные воры...

Нет, парень, ты не таков - ты способен на многое, если цель близка, и есть все шансы закончить эту игру!!!


- Давай, малыш, хватайся за перила, цепляйся за них зубами, только останови эту суку - существо выплюнуло эти слова, словно насмехаясь над ним.

(Вставай, мать твою, ты, гребаное ничтожество, дай нам еще один шанс убедиться, что не все еще кончено!)

- ВСТАВАЙ!!! - проревело божество, и Сергей нащупал непослушной рукой перекладину перил.

- Давай помогу, сынок - наклонился отец, протягивая руку. - Я знал, что ты не подведешь старика...

- Иди к черту! - прохрипел Сергей, отталкивая руку. - Я сам.

Отец довольно улыбнулся.

- Ты не перестаешь удивлять меня, малыш. Похоже, мы с тобой не зря затеяли все это. Совсем не зря...

А потом Сергей осклабился, выплевывая вместе с кровью остатки дыхания. Мир сдвигался, скользил, и движению этому не было ни конца, ни края. И каждое мгновение забирало жизнь, капля за каплей, потому что...

Потому что это он сдвигал этот гребаный мир.

Наполнял его волшебством...

Так, как умел только он один.

Сейчас, он немного отдохнет (самую малость), и мир сдвинется навстречу желаниям.

Как сдвигался каждый раз, когда он брел домой, пошатываясь на ветру, считая все выбоины и неровности дороги, после тяжелого дня, и запах гари витал вокруг, пропитав все на свете.

Вот только на этот раз все будет по-настоящему. Она никуда не денется, эта маленькая гребаная тварь, вообразившая себе равной богам. Даже если он не может прямо сейчас подойти к ней и выколотить дурь, это вовсе не означает, что все ее проступки так просто сойдут с рук.

Он сдвинет этот мир так, что ей некуда будет бежать.

Чего бы это ни стоило!!!

Сергей уставился на супругу, и изо всех сил ухватился за перила. Он вдохнул, ощутив как воздух наполнился замахом паленого, и услышал ровное гудение. Воздух уплотнился и задрожал.

(Давай парень, сдвинь этот гребаный мир. Так, как еще никто ни делал до тебя!)

Кровь хлынула ручьем, и Сергей запрокинул голову. Гудение усилилось, и он почувствовал дрожь, от которой заныли кости, и зубы. Рот наполнился кровью, она стекала по подбородку, и огромные черные капли разбивались о ступеньки.

Мир застыл на мгновение, и затем начал свое движение.

- Давай парень, старайся изо всех сил - пропели существа, пытаясь выбраться из стен, чтобы наброситься, разорвать, растащить на клочки чертову толстуху, которая стала причиной того, что мир встал вверх ногами.

Сергей не ответил. Он медленно опустил голову, и прикрыл глаза.

(Еще немного и она убежит. Эта проклятая дрянь, из-за которой у тебя сплошные неприятности, дружок, так что потерпи еще немножко, соберись, сожми этот мир в ладони, и забрось подальше, ко всем чертям, так, чтобы самые страшные сны стали реальностью...)

Потом он выдохнул, и рванулся навстречу, невзирая на боль, которая появилась ниоткуда, чтобы пилить живую плоть. Он рванулся навстречу миру, чувствуя, как вместе с дыханием уходит жизнь.

- Детка, ты убиваешь меня - пробормотал он, и услышал, как где-то вдали тренькнули колокольчики...

Надежда тоже услышала тонкий тревожный отзвук. Она ухватилась за ручку двери, и что есть силы, дернула на себя. Сергей, похоже, начал приходить в себя, и от осознания того, что он сейчас преодолеет разделяющее их расстояние, становилось не по себе.

А потом что-то произошло, и мир начал расслаиваться.

Очертания комнаты поплыли. На мгновение Наде показалось, что стены дома разлетелись в стороны. Она увидела серую штукатурку, от которой отстали обои, кирпич, электрические провода. Она увидела, как сверлят ее голодными взглядами странные существа, замурованные в стенах, похожие на птиц и одновременно на маленьких лесных зверьков. Это они пели о том, как холодно и одиноко зимними ночами, и только свежая сочная плоть может развеять неземную тоску.

Стены разлетелись, чтобы собраться вновь...

Комната стала другой, Надежда могла бы поклясться в этом. Словно какая-то злая сила переместила ее за тысячи километров, в совершено другой дом, пусть даже отдаленно похожий на тот, который она оставила.

Все стало другим, каким-то чужим, нездешним. Надежда уставилась на дверь. Если раньше это была обычная, ничем не примечательная, крашенная белой краской дверь, то теперь она стала похожа на произведение искусства. Огромная, дубовая, украшенная причудливой резьбой, со сверкающей бронзовой ручкой, она казалась привнесенной сюда из какой-нибудь старинной сказки.

(Беги детка, не обращай внимания, это все видимость, мираж, сон, если хочешь, только выбирайся отсюда, не задерживайся ни на мгновение...)

Снизу раздался тихий сдавленный сон. Надежда невольно обернулась и застыла как вкопанная.

Сергей сумел встать на ноги, и теперь стоял, покачиваясь на нижней ступени. Он смотрел на нее, и по его лицу блуждала улыбка.

Мир по-прежнему менял очертания, но теперь это было похоже на колебания нагретого воздуха. А еще ей показалось, что между ними возникла тонкая светящаяся перегородка, которая разделила сон и явь, реальность и оживший кошмар.

Сергей сделал шаг. Он смотрел на нее, и Надя поняла, что он думает только об одном - дотянуться до нее, задушить, затоптать, уничтожить, растереть в пыль...

(Хей, детка - во всем свете не отыскать силу, способную остановить его, и если ты постоишь еще немного, сжимая эту гребаную ручку, то все, о чем ты сейчас подумала, станет самой что ни на есть реальностью!)

- Смотри же, парень, до нее всего ничего... - пробормотал глиняный бог, и Сергей не мог с ним не согласится.

Она была так близко, что хотелось скрипеть остатками зубов, от разочарования и злости. Он видел ее - для него мир, в котором пребывала супруга, казался отражением настоящего. Словно тонкое полупрозрачное зеркало мерцало перед ним, и там, в зазеркалье, куда он отправил Надежду, не было пути для жалкого неудачника, не способного сделать шаг за грань. Он мог только наблюдать, не в силах пробраться туда, в мерцающий, играющий красками мир.

- Ты не сможешь попасть туда, как бы сильно не хотел этого - прошамкало беззубым ртом существо из шкафа.

- Она там, в мире, который ты создал, и в который не ведут дороги - не успокаивались твари, живущие в стенах дома.

Сергей схватился за перила и почувствовал, как улыбка перекашивает лицо.

- Так что вам еще нужно от меня? - выдохнул он, и существо явило свой лик из темноты. Оно вынырнуло откуда-то из закоулков памяти, царапаясь в мозг, заставляя мир менять очертания каждый раз, когда тонкие злые иглы прокалывали виски.

- Отправь меня к ней, приятель, и мы будем в расчете - прошептало оно. - Помоги мне, и ты никогда больше не услышишь мой голос... Отправь меня вслед за ней, и твой шкаф станет простым деревянным ящиком для одежды, обещаю... Тихие шорохи ночи, шум падающих листьев, капли дождя и завывания ветра - вот все что ты будешь слышать, просыпаясь каждый раз, когда тебе приспичит отлить. Верь мне, малыш - я уйду, растворюсь последним вздохом прощания, и наши пути никогда не пересекутся больше. Разве не этого хочешь ты? Или тебе по нраву, когда острые коготки ранят душу, и огоньки глаз расчерчивают ночь, оставляя тускнеющие следы? Лично мне кажется, что все не так... Сделай это, и мы навсегда покончим со всем этим дерьмом...

- Как скажешь, дружище, как скажешь... - пробормотал Сергей и разорвал мир пополам.


Это так легко на самом деле - разрывать пространство, сглаживать острые грани, проникать взглядом в самые укромные уголки мироздания... Особенно если от этого зависит все...

Собраться с духом, не побояться сделать первый шаг навстречу вечности. Соединить начало и конец пути, и одним махом оборвать тонкую нить. Заставить ее лопнуть с тихим звоном струны старого пианино, на котором так любила играть бабушка.

Смешать сон и явь, взбить волшебным миксером воспоминания и надежды, и залпом проглотить обжигающий коктейль.

Выпустить на волю то, что долгие годы хранил в себе самом, не решаясь выпустить наружу свое истинное "Я".

Показать свое истинное обличье...


Сергей сделал еще один шаг навстречу, и Надежда замерла, пригвожденная взглядом, в котором не было ничего человеческого.

По лицу ее мужа прошла легкая тень, а затем что-то произошло. Словно темная полоса разделила его лицо пополам, и Надя увидела, как такое знакомое ей раньше лицо Сергея меняется на глазах.

(Это облик существа проступает наружу, и те махонькие, легкие как дуновение ветерка в мае, мгновения разлетаются в стороны разноцветными птицами, приближая тот миг, когда все встанет на свое место.)

Кожа на лице натянулась, как будто существо, сидящее в нем, пыталось вырваться на волю. Потом она лопнула, выпуская его наружу. Надежда смотрела, не веря глазам, как выбирается существо. Все, что она могла - стоять у двери, ведущей в прихожую, не решаясь заглянуть за нее.

Существо зарычало и удвоило усилия. Оно разорвало ставшую ненужной оболочку, отбросило в сторону кровавые лохмотья, затем рванулось, и снесло тонкую преграду между ними.

Мир в последний раз колыхнулся, многократно отразившись в полупрозрачных обрывках, и вернулся на место.

Царство тени и ночи. Отражение зазеркалья в темной глади полуночи.

Совсем другой мир...


4. Надежда в зазеркалье


Существо пробралось в зазеркалье. Оно взбиралось по ступеням, шумно дыша, жадно хватая воздух огромной зубастой пастью. Ему было нелегко в этом новом для него мире. Существо из шкафа привыкло царапать полированные стенки, выбираясь в благословенную темноту спальни, теперь же, когда оно проникло в зазеркалье, все его помыслы были обращены на дрожащую плоть главной жертвы, и все остальное стало несущественным набором мелочей, на которые не стоит даже обращать внимания, поскольку награда - вот она, еще немного и...

Надежда очнулась. Она что есть силы, дернула ручку двери, и та на удивление легко открылась. Надежда выскочила в прихожую, и чуть не провалилась в огромную дыру, прямо посередине комнаты, из которой били лучи яркого света. В последний миг она все же сумела удержать равновесие, и осторожно, прижимаясь к стене, миновала опасный участок комнаты.

Дверь, ведущая на улицу, была подобна той, за которой бесновалось существо, (оно взбиралось по ступенькам, бормоча проклятия, и его шумное дыхание подстегивало Надежду), такая же огромная, только вместо затейливой ручки, с множеством завитушек, красовалась оскаленная пасть неведомого зверя, из которой свисало металлическое кольцо.

(Прямо как в твоих снах!)

Надежда вывалилась на улицу, в тот самый момент, когда существо ворвалось в прихожую, сметая все на своем пути. Оно окончательно освоилось и готово было рвать когтями зазевавшуюся дуреху, полосовать нежную плоть, распуская на окровавленные ленты, высасывая теплую, бьющую напором кровь.

(Ох, детка, оно совсем близко, и те молитвы, что шепчут губы, могут и не помочь этой ночью...)

Двор исчез. Пропала выложенная плитами дорожка, ведущая к воротам, неизвестно куда подевалась накрытая брезентом машина. Ночь окутала молчанием огромный парк, разбитый перед домом, и оставалось только мчаться, не разбирая дороги, подальше от дома, подальше от существа, что нетерпеливо дергало дверь, пытаясь как можно быстрее сократить разделяющее их расстояние.

Луна ненадолго показала свой щербатый лик, и вновь спряталась за черными тучами. Надежда успела разглядеть уходящую куда-то в сторону тропинку, и тут же со всего маху налетела на оставленную неизвестно кем скамейку. Она больно ударилась о деревянную спинку, и благополучно перекувыркнулась через упавшую скамью.

Существо догоняло. Оно наполнило ночь шумным дыханием, разбавило тишину скрежетом зубов.

Надежда поползла, ломая ногти, пытаясь нащупать тропинку. Коленки скользили по мокрой от ночной росы траве, и острые обломки веток больно царапали руки. Она выскочила из дома как есть - в разорванном халате, босиком, с распущенными волосами, и теперь ей приходилось совсем не сладко.

(Нужно встать на ноги, если ты не хочешь, чтобы существо вскочило тебе прямо на спину. И если ты думаешь, что сможешь вот так, запросто, удрать от него, отставив зад, отталкиваясь от скользкой травы, то ты глубоко заблуждаешься детка. Оно догонит тебя, даже если ты будешь бежать, не оглядываясь, потому что у него есть цель. И эта цель - ты!)

Она привстала, замирая от ужаса, и тут же чуть не грохнулась снова, споткнувшись об выступающий из земли бордюр.

Дорожка!

Надежда перескочила через бордюр и бросилась бежать по дорожке, с трудом высматривая в ночной мгле направление пути. Она пробежала мимо фонтана, чуть не врезавшись в холодный кирпичный бортик.

Кусок цемента отлетел от бортика и упал в воду. Существо услышало тихий всплеск, и плотоядно заурчало. Чуть позже оно обогнуло фонтан, повторяя путь жертвы. Тьма не была помехой для него. Существо-страшило отлично видело в темноте, освещая путь фонариками глаз.

Ночь - волшебное время снов, его время. И это время казалось вечным.

(Это место вечных снов, и утро не спешит знать ночь из его пределов...)

Дом остался позади. Луна освещала его громадину, придавая странный потусторонний вид.

Словно в нем водились привидения...

Хотя кто знает, может быть, так и было на самом деле. Надежде некогда было раздумывать над этим. Холодная боль в спине растеклась по телу ледяными иглами, они чуть покалывали, напоминая о себе, словно предупреждая, что в любой момент, холод может смениться нестерпимым жаром, от которого будет очень неприятно.

(Совсем неприятно, милая, куда хуже, чем сейчас...)

Она бежала прочь от дома, задыхаясь от страха, понимая, что ей никуда не деться от существа, и что очень скоро оно догонит ее и тогда... о тогда все случится очень быстро, (а может быть и нет, - иногда так хочется растянуть удовольствие, не так ли?), и острые когти вонзятся в ее трепещущее тело, и располосуют дряблую кожу. Мокрые от росы, кусты тянулись к ней ветвями, пытаясь хоть не намного задержать. Волосы цеплялись за ветви, похожие на тонкие ручонки зеленых человечков. Она бежала, слыша, как деревья шепчут проклятия, хватаясь за развевающиеся полы халата. Босые ноги чувствовали каждый камешек, каждый прутик, что в несметном количестве оказались, разбросаны у нее на пути.

Это был не ее мир. И она понимала это, но несмотря ни на что бежала, задыхаясь, роняя слезы, с ужасом ощущая, как немеет спина, и ноги, становятся тяжелее и тяжелее.

Внутри нее, шевельнулся ребенок.

Надежда не сбавляя бега, ухватилась за живот.

- Потерпи немножко, милая - прошептала она, надеясь, что ее не услышит существо.

Впереди запахло тиной.

(Пруд!)

Она бросилась к воде. Это был то же самый пруд, что и в ее снах. Похоже, сон и явь сбились в одну кровавую кашу, и не разобрать где скучная реальность, а где ледяной кошмар, от которого не спрятаться, не скрыться.

Существо догоняло. Оно шло по следу, улавливая флюиды страха. Ему не нужно было видеть или слышать ее. Ему не было нужды втягивать воздух широкими ноздрями - оно чувствовало страх, что исходил от убегающей жертвы. Хотя оно и так отлично ориентировалось в зловещей тьме этого мира, поскольку само было частью всего этого.

(И чудовище из шкафа, и существа в толще стен, и глиняное божество - они всего лишь образы, рожденные воспаленным мозгом твоего свихнувшегося муженька, так же как и этот странный мир, в котором день не всегда сменяет ночь, а бронзовая рыба способна обрести новую жизнь на дне старого, глубокого, заросшего ряской и тиной пруда...)

Надежда и сама не могла понять, что так влекло ее к темной, зловонной воде (это был не сон - на этот раз точно не сон, и здесь, наяву, все оказалось немного не таким, как во снах), ей некогда было раздумывать над всем этим, особенно теперь, когда существо почти касалось ее длинными, когтистыми лапами.

Она подбежала к берегу. До мостика оставались считанные метры. Вот только преодолеть их оказалось совсем не просто. Корни и острые стрелы камыша больно впивались в ступни, раня, заставляя кричать. Надежда рванулась вперед, заставив себя не думать о боли...

(Потом детка, все потом, потерпи немного, у тебя еще будет время заново пережить все это, только не останавливайся сейчас...)

Надя забежала на мостик, чуть не поскользнувшись на отсыревших бревнах. И тут же зацепилась халатом за перила. Она дернулась, что есть силы, даже не пытаясь отцепиться, и халат разошелся на теле, с противным треском разрываемой ткани.

Существо вскочило на мостик парой секунд спустя. Оно довольно зарычало.

(Так даже лучше, не придется тратить драгоценное время на то, чтобы извлечь долгожданную плоть из ненужных оберток!)

Надежда успела добежать до середины моста. Как раз до того места, где отсутствовала часть перил.

Существо сбило ее с ног, обхватило невероятно сильными лапами, и Надежда закричала, чувствуя, как острые когти располосовали кожу выше талии.

(Сейчас детка, тебе не будет больно, я обещаю... На самом деле будет очень больно, невероятно больно, ты даже не представляешь этого, малышка, но потерпи еще чуток - я постараюсь, чтобы ты не упустила ничего из этой встречи. Ты же будешь послушной девочкой, не так ли? Хе-хе...)

Они рухнули с моста. Легкие Надежды словно парализовало, и она не успела набрать воздуха в грудь, перед тем, как они упали в черную, ледяную воду.

Существо продолжало сжимать ее в объятиях. Призрачный свет луны становился все слабее, по мере того, как они погружались. Существо даже и не думало отпускать ее...

(Дай только опуститься до самого дна, и там мы наверняка что-нибудь придумаем крошка. Я оттолкнусь обеими ногами и выберусь из этого гребаного дерьма, залезу на мостик и буду наблюдать, как на черной глади расплывается кровавое пятно...)

Надежда замерла. Она все еще видела, как вверху становится все прозрачнее и тоньше маленький белый кружок света. Адский холод проник в душу, и хотелось отдаться ему, закрыть глаза, позабыв обо всем.

(Вот так вот, детка, ты сделала все, что смогла, и теперь самое время завершить свой путь. Пусть даже совсем не так, как хотелось бы тебе...)

Что-то мелькнуло в воде, и огромная тень на миг закрыла расплывающийся, призрачный лунный свет. Надежда успела заметить, как тускло блеснула во тьме бронзовая чешуйка.

(Это Жданов-Рыба, она не сделает тебе ничего плохого. Раньше она была плохой, а сейчас нет...)

Надежда замерла от простой и ясной мысли, что пришла в голову - это твой единственный шанс, подруга, упустить который нельзя!

Она схватила существо за лапы. С таким же успехом можно было продолжать погружение в бездну, даже не делая попыток вырваться из его смертельных объятий. Существо, словно прочитав мысли, сжало ее с удвоенной силой так, что изо рта Надежды вырвалась стайка мелких пузырьков. Сразу же зазвенело в ушах, а во рту появился отчетливый вкус крови. Надя поняла, что если не вдохнет сейчас, то ее просто вывернет наизнанку, на радость существу.

(Только не вздумай сделать это на самом деле. Это будет последнее, что ты сможешь сделать - вода заполнит легкие так быстро, что ты даже не поймешь что произошло. Вот только от этого не станет легче, поверь...)

Она из последних сил попыталась согнуть ноги в коленах. Существо поняло ее намерения и попыталось сжать ее еще сильнее. Вот только оно так же не могло дышать, и на этот раз Надежда ощутило, что хватка существа ослабла.

С трудом Надежда все же сумела чуть оторвать его от себя и тут же просунула между ними согнутую ногу. Существо взвилось. Оно пыталось заверещать, но только выпустило остатки воздуха из широкой, покрытой шерстью груди. Воспользовавшись его замешательством, Надежда просунула вторую ногу. Существо тут же пришло в себя, и освободило одну руку, пытаясь нащупать ее горло.

(Я разорву тебе глотку, и вырву лживый язык. Пусть он останется кровавым трофеем, единственным напоминанием о тебе, толстая дурочка!)

Надежда с силой разогнула ноги и сумела оторвать от себя существо-страшило. Она оттолкнула его и рванулась вверх, отчаянно работая руками и ногами. Последнее, что она сумела разглядеть, перед тем как вынырнула на поверхность - темный рыбий силуэт метнулся к обезумевшему от ярости существу.

Она выскочила из воды, жадно вдыхая воздух. Он был прекрасен - несмотря на то, что его насквозь пропитал запах гниющей тины. Сырой, холодный, благословенный, он был полон жизни. До мостика было рукой подать, и она ухватилась слабеющими пальцами за бортик, молясь только об одном - чтобы не соскользнули пальцы, и ей не пришлось бы снова погрузиться в леденящее безмолвие старого пруда.

Казалось, прошла целая вечность, после того, как она вырвалась из темной бездны. Когда Надя немного пришла в себя, она попыталась подтянуться. С трудом она сумела подтянуться и, пыхтя от усердия, отчаянно работая локтями, забралась на мост до пояса. Отдохнув немного, она попыталась забросить ноги. С пятой или шестой попытки ей это удалось, и она растянулась на мокрых досках, хватая воздух ртом, словно рыба.

Потом ее вырвало.

Она поползла по мостику, после чего ее вырвало вновь...

Надежда упала на живот, отчего мост жалобно скрипнул, а потом, что-то громко плеснулось и по зеркальной глади пруда, в которой отражалась половинка луны, что кокетливо выглядывала из-за тучи, пошли огромные круги.

Надя приподняла голову.

(Ага, детка, а ты уже подумала, что все закончилось? Нет, ты же столько раз видела подобное в кино - все начинается только после того, как закончится, и если ты решила, что можешь сползти с этого гребаного мостика целой и невредимой - то вот что я тебе скажу, крошка - даже и не думай!)

Жданов-Рыба вынырнула из глубин, крепко сжимая в пасти орущее, молотящее когтями существо. Надежда с ужасом увидела, что оно цело и невредимо, и вот прямо сейчас существо освободится из рыбьей пасти и тогда...

Существо на миг смолкло и подняло голову. Надежда увидела его взгляд. Красные огоньки-бусинки, не обещали ничего хорошего.

(Так даже веселее, будет что вспомнить, темными осенним ночами, когда царапаешь когтем стенку шкафа...)

Надя вздрогнула. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы рыба утащила это существо назад, на самое дно пруда, и чтобы ряска сомкнулась над ними, и черная, зеркальная гладь успокоилась навеки.

Словно услышав ее молитвы, рыба повернулась к ней, и Надежда увидела как в темноте сверкнул огромный рыбий глаз.

(Это особая рыба! Она исполняет желания. Нужно только покормить ее...)

Жданов-Рыба ударила по воде плавниками, и выплюнула существо, издав победный рык. Существо подлетело вверх, пронзительно вопя от бешенства. Затем оно упало назад, прямиком в рыбью пасть. Рыба схватила его, и Надежда услышала громкий, отвратительный хруст. Словно размазали по стеклу гигантскую муху.

Существо завизжало, но было поздно. Рыба снова сомкнула зубастую пасть.

Она пожирала существо, и от хруста, с которым ломались его кости, хотелось выть и кататься по мосту. Этот хруст отдавался в ушах, словно отзвуки адской песни, у которой нет ни начала, ни конца.

Существо тихонько всхлипнуло, и по телу Надежды прошла противная, теплая волна. Оно умирало, но его мир даже и не думал умирать вместе с ним. Потом наступила тишина...


5. Один дома


Сергей обнаружил себя лежащим на холодном сыром полу. Такое уже бывало с ним однажды. Еще на прежней работе, отмечая день рождения сотрудницы, они, с коллегами изрядно поднабрались, после чего возбужденные и разгоряченные вывалились из офиса, чтобы продолжить веселье в близлежащем кафе. Что было потом, он помнил смутно. От того вечера в памяти остались лишь размытые пятна - он идет, с трудом удерживая равновесие, в ноздрях запах сигаретного дыма, в ушах - обрывки песен, что звучали в кафе, вот он прислонился к чьему-то забору, стоит, пытаясь удержать в себе все то, что поглощалось в неимоверных количествах там, в кругу веселых гогочущих коллег. Затем мир переворачивается вокруг оси, тупая боль от соприкосновения с чем-то твердым - не то асфальтом, не то мощеной гравием дорожкой, что ведет, вдоль железнодорожной насыпи. Если следовать за рельсами, и не упустить нужный момент, когда от дорожки ответвляется неприметная тропинка, то прямиком по ней можно выйти на темную, грязную улочку, на которой притаился домик, в котором они жили тогда. Всполохи света, он стоит, упершись рукой в стену, с трудом пытаясь сфокусировать взгляд, чтобы не промахнуться струей мимо унитаза. Вот он уже на коленях, и запах рвоты переполняет туалет. Потом снова переворот, и голоса, что становятся тише и тише, отдаляясь в темноту...

А потом он точно также нашел себя, лежащим на полу. Вот только в тот раз заботливая женушка (мать ее так!) укрыла теплым байковым одеялом, начисто позабыв подложить под голову подушку, и именно из-за этого первым чувством и тогда и сейчас была твердость деревянного пола, которую он ощущал опухшим лицом.

Это пробуждение казалось воскрешением из небытия.

Сергей царапнул пол, приходя в себя. На миг ему показалось, что ничего не было - переезда, встречи с глиняным божеством. Просто вчера он немного поднабрался, и теперь пора поднимать свой зад, и брести в ванную - приводить себя в порядок, чистить зубы, умываться, а потом плестись на работу, вдыхая запах сигарет, которым пропитана одежда.

(Нет, приятель, это все пустые надежды, от которых проку не больше, чем от старого прохудившегося башмака!)

То было так давно, что уже казалось чем-то древним, далеким. Он был уже не тот сопливый юноша, над которым могли потешаться сослуживцы, принимая в свою более взрослую компанию. Теперь он знал, что к чему, и сам мог решать, что будет лучше для него, для них всех.

(А ты точно знаешь, что будет лучшим сейчас для тебя самого, не так ли? Пока твоя женушка там, где ей самое место, неплохо было бы завершить то, ради чего ты здесь!)

Сергей чуть приподнялся с пола, и боль вернулась вновь. Он уже успел позабыть, какой она может быть, но теперь, когда воспоминания возвращались, накатывали волнами, Сергей вспомнил все.

Он застонал, а чуть позже заскулил, как умирающий пес.

Больно! Очень больно!!! Так больно, как только может быть больно в этом гребаном неправильном мире. И даже если скулить, суча ободранными ногами, чувствуя, как что-то теплое струится между ног, даже тогда не станет легче.

Сила глиняного божества ушла вместе с существом. И теперь, когда он лишился ее, он снова стал маленьким червячком в бездонном туннеле колодца, который извивается на самом дне, не желая умирать от боли и холода.

(Тогда ты был намного жестче, а сейчас наверняка от того стального стрежня, что был в тебе, осталась только ржавая труха, или я не прав, малыш?)

Что-то шевельнулось в темном погребе, и Сергей вновь ощутил присутствие божества там, в мире ржавых консервных банок и седой паутины. Он оскалился, чувствуя, как изо рта засочилась сукровица.

Что бы там ни шептало божество, он все еще оставался самим собой, и если все отвернулись от него, то это еще не означает что он готов сдаться.

- Я иду... - прошептал Сергей, и мир, что расплывался в глазах встал на место с оглушительным звоном.

- Давай, вставай - насмешливо пробормотали существа из стен. - Никто и не сомневался, что ты тот еще сукин сын!

Сергей лишь ухмыльнулся окровавленным ртом. Он приподнялся на локтях, чувствуя все усиливающееся жжение, где-то в груди.

(О, бедное сердечко. Оно трепещет не то от боли, не то от восторга, переполняющего, бьющего через край...)

- Сейчас, подождите чуток...

Он ухватился за перила и попытался сдвинуть с места враз отяжелевшее тело. С таким же успехом можно было бы подтягиваться на турнике, подвесив к ногам по мешку цемента.

- О, да ты не так силен, как хочешь казаться - засмеялись существа, оставив попытки выбраться из стен.

- Идите к черту - не то подумал, не то прошептал Сергей и попробовал оттолкнуться ногами.

(Бедными, переломанными ножками...)

От боли перехватило дыхание. Словно кто-то неизвестный вкручивал в кости огромный ржавый шуруп, причем делал это, не спеша, наслаждаясь каждым мгновением, каждым сантиметром, что проходило холодное, омерзительное железо.

Слезы брызнули из глаз. Сергей заплакал, понимая, что еще немножко, и он просто умрет от этих нечеловеческих мук. Но зато он продвинулся. Не намного, но все же сумел перетащить свое немощное тело вверх по лестнице.

Когда память начала возвращаться к нему, он сумел вспомнить многое. Даже то, о чем и думать позабыл.

Ключ! Огромный латунный ключ с множеством завитушек и узоров. Ключ, который открывает один единственный замок. Он вспомнил этот ключ - он висел в связке таких же ключей, но было в нем что-то такое, что отличало его от своих металлических собратьев.

(Особый ключ!)

В детстве он играл с ним, воображая, будто этот ключ от волшебной двери, за которой каждый найдет то, что нужно именно ему.

Иногда он спускался в погреб, и заворожено смотрел, как тускло отливает металл в неровном свете лампочки, покрытой паутиной и пылью. Этот ключ притягивал к себе. Словно золотой ключик Буратино он хранил свои тайны, и Сергей так и не сумел найти замок, к которому бы подошел этот ключ.

А потом... он просто потерялся...

Сережка не долго горевал, благо в старом омшанике было полно разных чудес, и только теперь, когда глиняное божество явило свой лик, он вспомнил, где находится замок, который можно открыть этим ключом.

Там, в царстве сырости и грязи, где на прогнивших полках томится разный хлам, где проржавевшие консервные банки сложены аккуратными горками, а в самом дальнем углу, куда не проникает слабый свет, ждут-поджидают ржавые железные дверки...

Он знал, где этот ключ. Еще с того самого дня, когда ворошил трясущимися руками чужие секреты, что хранились в коробке из-под обуви, вперемешку с открытками, пуговицами и прочим женским барахлом. Ключ лежал там, и Сергей не обратил на него особого внимания, и только теперь, он понял, где находится заветная дверь, которую он отпирал.

Ключ так и остался в той коробке.

- Верно малыш, все так - и если ты добудешь его, то вполне можешь заглянуть за железные створки... - шепнуло глиняное божество, вновь напоминая о себе.

Сергей не ответил. Он и так знал, что найдет там.

(Исполнение самых заветных желаний, не так ли?)

После того, как существо покинуло его, он чувствовал странную пустоту. Как будто вместе с существом, ушло что-то до боли близкое и родное. Частичка его самого.

Вот только желания, что переполняли душу, никуда не исчезли. И по-прежнему он был готов на все, чтобы заполучить все то, ради чего оказался здесь, на холодных ступенях.

Всего-то - подняться наверх, и вытащить из гребаной коробки ключ. А потом... вернуться.

Пара пустяков для такого крепкого парня, как ты, если конечно, не обращать внимания, что ты немного не в форме, но все это мелочи, поверь, там, в конце пути ждут радость и удача, и если для этого придется немного потрудиться - что же, в этом мире ничто не достается просто так, приятель, так что поднимай свой зад, не теряй драгоценного времени.

Пока бьется сердце, и руки еще способны ощупывать путь - не все еще потеряно.

Докажи, что ты не из тех маменькиных сынков, которые чуть что готовы спрятаться под шерстяной юбкой. Соберись, парень - путь будет долгим и трудным, но, в конце-то концов - так даже интереснее.

Вперед, парнишка-Сергей, и удача улыбнется тебе щербатым ликом луны из окна, тресканьем обоев, и пением существ. Не стоит думать, что впереди боль и страдание, все не так - там, за железными дверками девять ступенек, что ведут в детство, туда, где теплое лето, где нет осенних дождей и зимних вьюг, где ветер ласково касается волос, а птицы сходят с ума, наполняя воздух веселым щебетаньем, а вечерами, когда поет сверчок за окном, ты думаешь о том, что завтра будет новый день, еще лучше прошедшего, и рано утром друзья разбудят тебя веселым свистом. Все это будет, малыш, если ты действительно хочешь, если ты не сдался на милость ледяной королевы боли, если ты не утратил то, что помогало тебе выбираться из пасти колодца, и поверь, в итоге каждый получит то, что ему причитается. Так же как и твоя женушка, что лезла своим любопытным носом, пытаясь прибавить проблем, так же как и все неудачники, что стояли у тебя на пути.

Каждому свое, парень, вот только время уходит вдаль. Маленькие мгновения, они исчезают, растворяются в ночи, капельками слез, что падают из глаз. Не обращай на них внимания, можешь даже зажмуриться, так будет легче. Поднимайся наверх!

Все будет зависеть только от тебя. От того, насколько сильны твои желания...

Вставай!

Сергей покачнулся, и снова оттолкнулся от ступенек. Он сумел протащить свое измученное тело почти до самого конца лестницы, после чего медленно завалился набок.

(Ну же, парень, осталось совсем немного. Даже не вздумай остановиться на середине дороги!)

Он вцепился пальцами в циновку, что лежала на лестничной площадке, и дергаясь, словно кукла, у которой сломан механизм, вскарабкался еще на пару ступенек. Потом мир дернулся и снова застыл...

Сергей лежал у двери, ведущей в прихожую.

- Еще не поздно выбраться из дома, давай беги отсюда - шепнул в голове новый незнакомый голосок.

Сергей отмахнулся от него.

- Проваливай приятель...

Оставалась еще одна лестница. Та, что вела наверх. Сергей подполз к ней, оставляя влажный след (как гребаная улитка, мать ее растак), и обнажил в улыбке беззубый рот.

- Будет больно, малыш, потерпи, я знаю - ты сможешь. Это твой дом, и мы все на твоей стороне, только не останавливайся...

Глиняный бог не обманул. Боль выворачивала наизнанку. Каждое движение забирало жизнь, капля по капле. Сергей поскуливал, извиваясь ужом, но тем не менее продвигался вперед.

Ступенька. Еще одна...

Боже, как больно.

Боль стала ориентиром. Она вела вперед, не давая расслабиться. Она стала сосредоточием истины, светом в ночи, последним чувством, неземным проводником.

Он полз, теряя разум, наполняясь взамен священным трепетом. И ночь помогала ему.

Еще одна ступенька. Оттолкнуться, задохнуться от ярости, что кипит в нервных окончаниях, и продолжить движение, теряя сознания, и тут же обретая его вновь.

Мир, словно маятник, качается в стороны. Влево и вправо, влево и вправо... И снова... И еще...

Вдох, выдох...

Тьма, боль, рывок...

Он свалился у старого зеркала, и некоторое время отдыхал, не решаясь приподнять голову, чтобы взглянуть в глаза отражению. Он боялся того, что мог увидеть там.

(Беззубый, старик, что сучит переломанными ногами, пытаясь оттолкнуться от пола)

Давай, приятель, осталось совсем немного.

Дальнейший путь он проделал в молчании, загребая руками, даже не пытаясь приподняться. Сила божества покинула его вместе с существом, и теперь не было и речи о том, чтобы стоять, покачиваясь в ночи, наполняя ее тишину противным хрустом костей.

Он прополз по коридору, оставил позади библиотеку и комнату для гостей (у женушки были свои планы на нее, но вся эта ерунда теперь не имела никакого значения), не задержался ни на миг в зале, и остановился только тогда, когда оказался у самого шкафа.

Сергей приподнял голову. Коробка лежала там, где он ее и оставил - на верхней полке. Вот только как теперь добраться до нее?

(Хей, парень, похоже, все-таки придется встать на ноги, как бы тебе этого не хотелось!)

Сергей застонал. Он даже не подумал о том, как будет доставать проклятую коробку.

Шкаф казался неприступной крепостью. Он простирался вверх, тускло поблескивая лакированной дверцей. Нечего было и думать о том, чтобы открыть его.

(Разве что ты знаешь особое слово, хе-хе...)

Сергей царапнул ногтями уголок дверцы, пытаясь чуть приоткрыть ее. С таким же успехом можно было бы оставаться внизу. Ногти скользили по лакированной поверхности.

- А ты хитер - засмеялось глиняное божество. - Нет уж, приятель. Если ты решил заполучить то, что ждет внизу, придется все же постараться. До рассвета осталось не так и много времени, эта ночь не будет вечной, как бы нам обоим этого не хотелось, так что давай, парнишка-Сергей, покажи-ка еще разок, на что ты годишься...

Сергей обвел тускнеющим взглядом спальню. Если подтащить стул, то можно будет облокотиться и...

- Нет! - отрезало божество. - Вставай! Я и так достаточно долго вожусь с тобой, и сказать по правде, мне это уже изрядно поднадоело. Хей, приятель, да что с тобой? Я думал, что имею дело с настоящим мужчиной, но сдается мне, что вовсе не так крут, как хотел казаться вначале! Или все не так? Вставай, пока у меня еще есть желание помогать решать твои пустяковые проблемы. Так как - мы все еще напарники?

- Да - послушно выдохнул Сергей и приподнялся на руках.

Боль тут же всколыхнулась обжигающей волной. Прошла по телу, напоминая о том, что этот мир создан для нее...

Сергей подогнул ногу и попытался встать на одно колено. Потом он закричал. Он кричал до тех пор, пока не охрип. Все, что было до этого, казалось просто пустой забавой.

- Точно! - Довольно проговорило божество. Оно словно упивалось чужой болью, получало неземной кайф. Сергей даже сумел вообразить, как оно довольно потирает руки, и кусочки глины опадают в такт его движениям.

Позже, Сергей уперся ладонями в дверку шкафа, и одним, ослепительным рывком встал на ноги. В глазах вспыхнули солнца, сжигая дотла, заставляя шевелиться волосы на голове, словно обугленные былинки. От боли он обмочился, и от того стало еще больнее. И страшнее...

Он стоял, упираясь в шкаф, и тихий хруст был похож на скрежет адских жерновов, что перемалывали души грешников. Этот хруст отзывался во всем теле, и от него было не по себе.

Сергей беспомощно улыбнулся и поседел.

Потом он рывком распахнул дверцу шкафа, с трудом удержав равновесие. Каждая минута пребывания на ногах казалось вечностью. Десятки, сотни маленьких вечностей.

Где же эта гребаная коробка?!!!

Она притаилась в самом углу. Сергей выдернул ее, и уже не сдерживаясь, что есть силы, грохнул об пол. Коробка перевернулась, и ее содержимое разлетелось по комнате. Ключ выпал с тихим звоном и остался на полу, но Сергей этого уже не видел.

Он начал сползать вниз, цепляясь дверку шкафа, отчего та заскрипела, потом он разжал руки, и тьма приняла его в свои ласковые объятия.


6. Заветное желание Надежды


Тишина была ужасной, пустой. В ней не было даже проблеска надежды. Она казалась вечной.

Надежда слушала тишину, закрыв глаза - тьма дополняла безмолвие ночи, казалась ее отражением. Если как следует захотеть, можно сделать так, чтобы исполнились самые заветные желания. Вот только пока что никто, так и не сумел сделать этого, никто из тех, о ком Надежда смогла сказать, что так и есть - этот парень поймал удачу, схватил ее за яйца и теперь вся жизнь впереди - одна хрустальная лестница на небеса.

Смех, да и только. Если подумать хорошенько, то можно было бы придти к выводу - это все слишком смахивает на дурной сон, чтобы быть явью. Вот только на этот раз все ее ощущения были... взаправдашними, если это слово имело смысл в мире иллюзий. Все было настоящим, или пыталось казаться таковым. Надежда еще сама не решила, как принимать все то, что произошло.

Ей же самой было не до смеха.

В этом мире было холодно. И сыро...

Надя открыла глаза. Последнее, что она помнила - тихий всхлип умирающего существа. Сколько же она провела без сознания? Судя по всему достаточно долго - ночь уходила. Звезды поблекли, готовясь раствориться в небесной глади.

Сначала она карабкалась по скользким доскам моста, затем мир как-то слишком подозрительно, тихо и ненавязчиво, растворился в тишине, чтобы вернуться вновь, холодным напоминанием - нет, милая, это совсем не сон. Этот мир не так хорош, как тот, оставленный тобой - но и в нем найдется местечко для тебя, для твоих желаний.

Было бы кому исполнять их!

Жданов-Рыба по-прежнему сверлила ее странным взглядом неподвижных глаз. Вернее глаза - она высунула из воды свою огромную голову и время от времени открывала и закрывала пасть, словно пытаясь, что-то сказать.

Возможно, так и было на самом деле. Надежда осторожно покосилась на рыбину. От мостика до водной глади было рукой подать, и рыба вполне могла схватить ее. С того места, где она находилась, Надежда отчетливо могла рассмотреть, как отражается луна в выпуклом глазе рыбы. Заметив, что она окончательно пришла в себя Жданов-Рыба нетерпеливо мотнула головой. Надежда заметила, что рыбе стоило большого труда держаться у поверхности - она шевелила широкими плавниками, пуская волны, что искажали серебряный отблеск луны.

(Давай же детка, не заставляй меня ждать!)

Надежда осторожно, стараясь не поскользнуться, приподнялась на колени. Рыба открыла пасть, полную зубов. Оттуда дохнуло отвратительным смрадом гниющего мяса. Надя шатнулась, хватаясь за хлипкие перила. Хотя, опасаться рыбы, скорее всего не стоило - при желании та давно бы утащила ее на дно своего пруда, пока Надежда была без сознания.

(Лакомый кусочек для каждой уважающей себя рыбы - вот что ты имела в виду!)

Рыба издала тонкий протяжный свист, словно пытаясь, что-то сказать. Надежда оглянулась - отсюда дом был не виден, впрочем, у нее даже и в мыслях не было возвращаться туда.

Боль вернулась сразу же, как только она подумала об этом. Надежда застонала, и прикусила губу.

Рыба вновь попыталась привлечь ее внимание - только на этот раз свист был больше похож на шипение.

Надежде подумалось, что рыбине явно что-то от нее нужно. Она свесилась с мостка, готовая, тем не менее, в любой момент отпрянуть. Рыбина одобрительно шевельнула плавниками.

Она была прекрасной - даже сейчас, ночью. Чешуйки чуть поблескивали, а спинной плавник вздыбился острыми краями, как гребень петуха.

Надежда против воли протянула руку, прикоснувшись к широкому рыбьему лбу.

Тотчас же она почувствовала странную вибрацию, которая от рук передалась всему телу. И от этого ей на миг стало так хорошо, как никогда раньше. Словно от рыбы исходили волны счастья, ощущая которые, хотелось петь, позабыв обо всем.

А потом все прошло, и Надежда почувствовала, как у нее в голове, возник протяжный, тихий голос.

- Хей, милая, это был славный ужин, не так ли?

Надежда испуганно отдернула руку. Голос, что прозвучал в голове - он был такой... настоящий. И от него становилось действительно не по себе.

Рыба вновь зашипела. Более требовательно.

(Не заставляй меня терять терпение, крошка. Все, что от тебя требуется - протянуть руку, и выслушать. Надеюсь это не слишком сложно для твоего умишка?)

Надя вновь коснулась рыбы. На этот раз, все было похоже на удар током. Голос в голове стал колючим, жестким, он звучал, заставляя морщиться...

- Быть может все не так, как ты представляла в своих снах, но я скажу тебе - ты здесь детка, и это такой же непреложный факт, как и то, что земля круглая, а три слона, на которых она держится - всего лишь гребаная сказка для умственно отсталых.

- Это... сон? - прошептала чуть слышно Надежда, но Жданов-Рыба все равно услышала ее.

- Это не сон, малышка, совсем не сон. Но на твоем месте я не слишком бы заостряла внимание на таких пустяках, детка. И если ты думаешь, что сможешь проснуться, то даже и не надейся - это не сон, как бы тебе не хотелось.

- Что тебе нужно? - пробормотала Надя сквозь слезы.

Рыба дернула головой, отчего Надежда чуть не свалилась вниз, но все же удержалась, не отнимая руку от холодного и скользкого рыбьего лба.

- Не злоупотребляй моим терпением, прошу тебя. И прежде чем мы продолжим, я скажу тебе еще кое-что - знаешь, дорогуша, рыбья память недолга - чуть более четвертинки часа, и кто знает, буду ли я по истечении пятнадцати минут все той же доброй Жданов-Рыбой. Так что постарайся запомнить своим куриным мозгом то, что я пытаюсь втолковать тебе уже целых пять минут.

Надежда только моргнула, не пытаясь перечить золотой рыбе. Убедившись, что до нее дошел смысл сказанного, рыба удовлетворенно фыркнула, снова обдав Надю волной зловония, и продолжила, вернее, продолжил голос в голове Надежды, в котором были и боль и страх, и восторг и ликование, и все-все-все, что только возможно...


То, что ты здесь, не твоя заслуга, но боюсь, так или иначе все всегда происходит так, как должно происходить на самом деле. Хочешь ты того, или нет. Этот мир не для тебя, и тебе нет места в нем. Этот мир не так прост, как может показаться с первого раза, и все те чудеса, что в твоем мире могут оказаться выдумкой для простаков, здесь существуют на самом деле.

Здесь ночь не всегда сменяется днем, здесь звезды водят небесные хороводы. В стенах каждого дома замурованы существа, что охраняют покой живущих в нем. Там, за коваными воротами лес, в котором живут эльфы и гномы, а в далеких пещерах, гномы куют мечи из жидкого огня.

В этом мире луна поет серебряным голосом, и ветры разносят алмазную пыль. Этот мир полон чудес, и даже золотая рыбка, способна исполнять желания.

Ты здесь крошка, но сейчас самое время убираться отсюда. Закрой глаза, загадай самое заветное желание, и Жданов-Рыба сделает так, чтобы оно исполнилось в твоем мире.

Ужин был славным и сытным - после такого, особенно удаются чудеса - но поспеши детка. Ночь - время чудес, но как только она уйдет, моя сила иссякнет, и ты останешься здесь навсегда...

Закрой глаза, и соберись с мыслями. И да прибудут в тебе уверенность и покой.

Открой сердце навстречу желаниям, что иссушали его.

Отдайся немыслимым мечтам, что смущали, дразнили своей наготой.

Прогони прочь все печали и сомнения, все будет так, как того захочешь ты.

Это твоя ночь, детка, и не упусти свой шанс. Давай, только немного подыграй.

Притворись, что не знаешь того, кто направил тебя сюда, кто дал тебе силы попасть в страну зазеркалья.

Забудь ненадолго о тех, кто всегда с тобой. Кто днем и ночью напоминает о своем присутствии

(Мы поняли друг друга детка, не так ли?)

Пусть ночь заберет с собой боль и страх. Пусть луна поет тебе неземную колыбельную, и звезды на небе соберутся вместе, сияя сверху волшебным талисманом удачи.

Пусть твой путь будет легок и широк. Пусть свет освещает его, и лучи яркого солнца отразятся в твоих глазах, когда ты улыбнешься в окно, приветствуя летнее утро.

Пусть все будет так, как того захочешь ты. Нужно только немного постараться. Закрой глаза, чтобы не видеть тех, кто останется в этом мире. Я отправлю тебя назад, и там, ты найдешь все то, о чем мечтала!

Слушай свое сердце, и больше никого. Там, в потаенных уголках души - все мечты, все самые заветные желания. И самое время исполнить их, не оборачиваясь, не оглядываясь на прошлое, не обращая внимания на тех, кто пытается отговорить тебя, заменить твои надежды своими прихотями.

Волшебное время, когда можно изменить все, и вернуться домой.

О, детка, я знаю - тебе там не очень рады, но в моих силах сделать так, чтобы твой путь стал легким и светлым, и все желания обретут плоть.

Только скажи, что ты хочешь этого.

(Действительно хочешь!)

Закрой глаза, чтобы увидеть то, что в глубине твоей души. То, что не дает покоя жаркими летними ночами, и даже легкая прохлада, что струится из раскрытых окон, не помогает забыться беспокойным сном. То, что внутри тебя, Надя, и это тоже часть тебя, твоих мыслей и чувств...

Слушай старую рыбу, и даже не сомневайся - все будет так, как того захочешь ты! Все желания - даже самые невероятные способны исполниться в эту волшебную ночь. Ужин был славным и сытным, детка - и я готова исполнить их для тебя.

Ведь ты же знаешь, что все это не просто так - тебе пришлось нелегко, милая, я знаю, у каждого свой путь, и не у всех он усыпан лепестками роз, но поверь - награда стоит того.

Все желания, - все, что только можно представить.

И пожелать...

Закрой глаза, и прислушайся к голосу, что звучит в голове. И быть может, тогда ты поймешь, что не все так плохо, как кажется.

(Сделай это гребаная жирная свинья, и ты сама удивишься своему счастью!)

Закрой глаза, детка, сделай это поскорее - ночь не будет длиться вечность, даже для такой милашки, как ты.

Поспеши...

Надежда послушно закрыла глаза. И мир стал чернее ночи. Тьма окутала ее своими темными крыльями, облекла в сонные одежды, заставляя прислушиваться в вещему голосу проклятой рыбы.

А потом во тьме замелькали яркими всполохами мысли и воспоминания.

И в миг все изменилось.

Как будто вся жизнь оказалась распечатанной на огромном листе бумаги. И если в самом начале бумага сверкала белизной детских надежд и помыслов, то ближе к концу она потемнела и сморщилась, словно чья-то волосатая рука поднесла к ней горящую спичку.


Он уже не смотрит на тебя, детка. Вернее смотрит, но не так как раньше!

Вспомни, золотистые искорки, что сверкали в глазах, когда он смотрел на тебя еще тогда, давно, когда вы гуляли в городском парке, кормили голубей у фонтана, ели быстро тающее эскимо, и готовы были целую вечность держать друг друга за руки. Это было так давно, что кажется неправдой, но ведь это было, было так прекрасно вдвоем, и никто не был нужен вам, и все остальное казалось не важнее бумажного кулька, который скрутила бабка, продающая семечки - она насыпала полный стакан и еще добавила пригоршню "на дорожку", улыбаясь оттого, что на ваших лицах расцвела весна, и ветер притих, перестал играть обрывками мусора, и шелест водяных струй, и щебетанье воробьиных стай и музыка, что лилась из репродуктора на столбе - все это кусочки твоего глупенького счастья, и теперь, ты понимаешь, как хорошо было тогда!

Сейчас не так - он смотрит на тебя, но видит не ту очаровательную кудряшку с вздернутым носиком, о нет. Его взгляд проходит сквозь тебя, словно ты досадная помеха, и быть может, его больше интересует рисунок обоев и трещины на штукатурке, но не твои проблемы. Он считает себя выше разных мелочей, но это не так, детка - он просто не хочет лишний раз показать свое равнодушие, - в его глазах осень, холодная, мертвая, и нет места твоим заботам. Все что нужно - чтобы ты была рядом, не около него, нет - просто где-то поблизости, так легче сохранять иллюзии того, что все в порядке, и всегда можно показать пальцем - вот моя женушка, хлопочет на кухне, и черт вас раздери, у нас все просто здорово.

(Не суйте нос не в свои дела, вот как!)

Осень в глазах, в сердце... А в мыслях он давно не с тобой. Нет, у него даже нет никого на примете. Не считая того, что он тысячу раз переспал со всеми симпатичными девчонками, которых только повстречал за последнее время... но только в мыслях, поскольку осень, что влечет его собой в царство теней и снов, окружила его тусклым ореолом, и никому нет дела до опускающегося неудачника, что не может навести порядок в своей семье.

И это злит его, бесит...

Быть может это одна из причин, отчего все сложилось так и не иначе. Он боится сделать то, о чем мечтает уже давно - познать роскошь одиночества, сделать шаг, чтобы разрушить то, что вы создавали все эти годы. Ему есть куда спрятать голову, подобно черепахе, что даже и не подозревает, что там, за пределами панциря целый мир, который не сковывает по рукам и ногам, и стоит только высунуть голову подальше, он будет к твоим услугам. Но скажи, детка - хотела бы этого ты сама?

Вернуться домой, к мамочке, что будет ворчать обвиняя весь мир, и в первую очередь тебя? О нет, детка - это путь в никуда, и ты как никто другой понимаешь это.

А знаешь почему все так происходит?

(Конечно же, знаешь, и даже иногда говоришь сама себе, выпуская воздух из груди, напрасно надеясь, что от этого станешь хоть на немножко легче, а стрелки весов равнодушно выносят приговор)

Да потому что ты ленивая, глупая корова!

Люди на улицах - они провожают тебя равнодушными взглядами, не так как раньше, когда озорная девчушка вышагивала по улицы, спотыкаясь на огромных каблуках, и ветер исподтишка норовил задрать клетчатую юбку, обнажая загорелые коленки. Как это было давно, милая, так давно, что и не вспомнить, но только ты держишь эти воспоминания при себе, извлекая их каждый раз, когда ощущаешь, что стала еще тяжелее.

Ты просто часть пейзажа, как витрина магазина, по которой можно скользнуть взглядом, даже не запомнив, как трещина на асфальте, как выбоина в бордюре - и это не оставляет тебя равнодушной не так ли?

И каждый раз, когда хочется наклониться поближе, приблизить свое лицо и заорать - я здесь, видите, вот я, ты думаешь только об одном - ты уже заранее знаешь, каким будет ответ - да что себе вообразил этот кусок сала!

А этот маленький инцидент на кухне - не забивай голову разными глупостями, хотя если честно - это закономерный исход, чего еще ожидать от того, кто загнан в угол. Из обилия выходов, твой муженек, если разобраться, выбрал самый простой, и самый действенный. И стоит ли винить его в том, что ты ТОЛСТАЯ ЖИРНАЯ СУКА!

Изо дня в день, он спускался вниз, туда, где за темными шторами полно разных разностей. И, конечно же, он заглядывал в омшаник, где темно от пыли, что покрыла толстым слоем маленькое квадратное окошко (оно вровень с землей, и ты много раз проходила мимо него, и тебе никогда даже не приходило в голову заглянуть в него), а в прогнивших ящиках полно чудес. Он неотрывно смотрел на ржавый отрезок водопроводной трубы, что торчал из кучи мохнатого от пыли и паутины хлама, и слушал вибрирующий голос металла. Труба рассказывала ему о том, как хорошо быть одному, и нет нужды оглядываться на кого-то еще, сверять свои поступки с чужими желаниями и надеждами, и то чувство вины, за все то, что не сбылось, не сложилось - лишь повод подойти поближе и одним рывком выдернуть уставший кусок железа, ощутить ее шероховатость и вес, прикинуть, как это будет здорово - размахнуться что есть силы и впечатать заветный отрезок в твой затылок, да так, чтобы почувствовать отдачу, и увидеть, как разлетятся мысли брызгами крови и мозга. И раз за разом он подходил все ближе и ближе, и однажды, прекрасным летним днем, прикоснулся к трубе. Это было похоже на взрыв. Все то, что виделось, слышалось, ощущалось - стало совсем не таким как раньше. Будто с глаз упала белесая пелена, из-за которой все было не таким как на самом деле.

Так кто виноват, что все сложилось так, а не иначе?

Мамочка, которая воспитала, слепила тебя по своему образу и подобию? Явила миру свое воплощение, мать ее так, даже не задумываясь о том, что все ее усилия вряд ли пойдут на благо любимой дочурке?

Быть может, отчасти...

Но на самом деле, ты прекрасно понимаешь, что все из-за того, что ты ведешь себя, как покорное животное, не желающее даже приподнять голову, чтобы обвести воловьим взглядом это гребаный мир.

Папаша, что прячет голову, словно страус. Даже не пытаясь, что-то изменить для себя, для тебя.

Возможно... но что толку от старого чудака, который удобно уместился под теплой шерстяной юбкой своей благоверной?

Муженек, что решил одной прекрасной ночкой навести порядок в твоих извилинах, надеясь одним удачным ударом выбить всю дурь из твоей глупой башки?

Нет, крошка, и ты понимаешь, что он не виноват, как не может быть виноват тот, кто плывет по течению, лишь изредка всплывая, чтобы глотнуть свежего воздуха. Не стоит винить того, кто на самом деле желает только добра тебе и себе.

Так кто же, виновен в том, что ты расплываешься в его глазах одним нелепым пятном - кожаный мешок жира, и костей. Только ты, и больше никто. И все твои попытки найти козла отпущения - лишь самообман...

Да, милая, все так и есть, и наверняка стоит немного задуматься над тем, что же будет стоять первым номером в списке желаний, и пусть тебя не смущает вся абсурдность ситуации - это не сон, и если предположить на мгновение, что золотая Жданов-Рыбка исполнит все что задумано, быть может стоит отнестись со всей серьезностью к тому, что не дает тебе жить?

Это весомая причина не терять время зря, и воспользоваться шансом. Жданов-Рыба не будет ждать, и как только первый луч солнца пронзит ночь, она скроется в темных водах старого пруда, и только ряска будет покачиваться на поверхности, оставаясь укоризненным напоминанием о несбывшихся желаниях и напрасных надеждах.

Или у тебя есть еще какие-то особые пожелания? Если так, детка, давай, не стесняйся - ужин был хорош, и рыба готова оказать тебе любую услугу. Но что сотрясать без толку воздух? Ты и так знаешь, что лучше для тебя самой, так что давай, не тяни, загадывай свое гребаное желание, и покончим со всем этим дерьмом! Тебе даже не придется ничего говорить, поскольку слова не значат ничего, главнее то, что у тебя в сердце. Оно лучше знает, чего хочешь ты. Хочешь на самом деле, там, в глубине души, и не важно, что говорят твои губы, это все напускное, и достаточно только подумать о том, как будет хорошо, когда сбудутся самые невероятные желания...

Так каким будет твой ответ, детка? Готова ли ты к тому, что все твои мечты обретут плоть этой волшебной ночью?

Не буду лгать. И в этом мире, ничто не делается просто так - но разве тебе есть что терять? Маленькая испуганная толстушка - посмотри на себя. Ты дрожишь на ветру, в чужом мире, которому нет дела до тебя, и поверь, ты не доживешь до утра. Этот мир сожрет тебя, и ты, станешь лишь тенью, так и не найдя успокоения. Этого хочешь ты? Нет, совсем нет - этот выбор не для тебя, милая, не так ли?

Ничто не дается даром, тем более самые заветные желания Ужин был сытным, но разве дело только в том, чтобы набить брюхо старой рыбы - нет детка, это всего лишь повод, чтобы сделать этот гребаный мир хоть немного чище. Но милая, мое время уходит, вместе с ночью, и я не собираюсь уговаривать тебя, расписывая перспективы, если ты понимаешь, о чем я - мне нужно знать, каким будет твой ответ.

Готова ли ты рискнуть, принимая мой дар? Готова ли ты, чтобы исполнились самые заветные желания, взамен на маленькую услугу с твоей стороны? Так - пустячок. Небольшое одолжение для старой Жданов-Рыбы.

Здесь так холодно ночами, и одиноко. Я всплываю иногда, чтобы послушать, как поют существа в толще стен старого дома. Они поют о том, как странно в этом мире - мире полном чудес, но вместе с тем, таком несовершенном. Словно тот, кто придумал его, был немного не в себе.

(Ты же знаешь, о ком я говорю, не так ли?)

Отсюда до дома не так близко, как хотелось бы мне, но ветер иногда доносит отголоски их песен, и это дает мне немного уверенности, что все не так плохо, как кажется. И даже старая рыба может надеяться на то, что этот мир выстоит, не исчезнет однажды, вместе с тем, кто его выдумал.

Посмотри вокруг, оглянись - уже сейчас он похож на песочного человечка - еще немного, и он рассыплется. Быть может этот мир не так уж и хорош, но для меня не существует другого. И я, и существа в стенах дома, и все те, кто живет в темном лесу, мы все его дети, мы созданы для него, и поверь, детка, никому не хочется исчезнуть без следа. Так уж вышло, что создатель отвернулся от нас, и после того, как он и думать перестанет о том, что где-то есть волшебный мир тени и снов, мы все перестанем существовать.

Наш мир умирает, хоть ты и не ощущаешь этого. Мой пруд уже не тот, что был раньше - он оброс камышом, и затянулся тиной, и даже луна перестала петь серебряным голосом. И поверь, это хуже всего - знать, что дни твои сочтены.

Я помогу тебе, детка, но мы все хотим только одного - пускай частичка того, кто создал это все, навсегда останется здесь. И этот мир останется жить. И мы никогда не потревожим твой сон, не напомним о себе ни одним мгновением.

Так каким будет твой ответ? Хочешь ли ты, чтобы исполнились все твои желания?

- Да! - не то прохрипела, не то пробормотала Надя.

Надежда понятия не имела, о чем пыталась сказать ей рыба, но была уверена в одном - она согласна на все, лишь бы убраться отсюда, из этого проклятого мира.

Ветер подул с новой силой, и холодные брызги ударили в лицо. Надежда отшатнулась, услышав нарастающее гудение. Словно тысячи телеграфных проводов вибрировали в сыром ночном воздухе, наполняя его тоской.

Звук усиливался и Надя, почувствовала, странную дрожь, исходящую от золотой рыбины. Это она была источником звуков, будоражащих душу, трогающих самые чувствительные струны...

А еще ей пришла в голову мысль, что она забыла о чем-то важном. Существенном.

(Или ей помогли забыть, сделали все возможное, чтобы увлечь дешевыми чудесами)

Надя как могла, отогнала навязчивое желание оторвать руку от рыбы, пока та не ухватила острыми зубами, и не утащила на самое дно своего пруда.

Словно прочитав ее мысли, рыба нетерпеливо вильнула хвостом, и Надя в последний момент успела ухватиться за обломок перил. А потом, рыба выпрыгнула из воды и прорычала-проскрежетала волшебное слово.

И мир стал оседать лохмотьями пены, растворяться в ночи, и сквозь него проступили знакомые очертания улицы. В самый последний момент, Надежда услышала тихий детский голосок, который звал ее по имени.

Она успела повернуть голову, и увидела, как бежит, спотыкаясь, маленькая девчушка с корзинкой. Та самая, что учила ее правильно кормить рыбу.

Мир менялся, и она менялась вместе с ним. Но пока она еще могла слышать звуки этого волшебного мира, ветер донес последние слова девочки:

- Мама, мамочка... Забери меня с собой... Пожалуйста...

Надежда дернулась, но было поздно. Мир сказочной рыбы стал похож на мираж, он поплыл, и его линии стали тоньше паутины. А потом боль и слабость ударили по телу, вминая в пыль. Надежда поползла, теряя силы, в ушах все еще стоял голос дочери, которую она оставила там, поддавшись уговорам проклятой рыбы, а по ногам потекла кровь. И когда Надежда поняла, о чем говорила рыба, она завыла.

В глазах заплясали огненные, колючие искры, и мир, в который она вернулась, нахлынул, оглушил ее своими звуками, красками, запахами. Навалился неземной тяжестью, вминая в пыль улицы. Кто-то склонился над ней, озабоченно причитая, и немного позже чьи-то руки потащили ее куда-то далеко, прочь. И она, изнемогая от всего этого лишь стонала, в то время, как в голове крутилась одна и та же мысль:

- Я оставила ее там... Оставила там...

Искры вспыхнули, оставив яркие пятна, а потом свет стал меркнуть, истончаясь, становясь все блеклее и невесомей. Где-то хлопнула дверь автомобиля, потом заскрежетал двигатель, и последнее, что услышала она, перед тем, как окончательно провалиться в бездну забвения - тонкий детский голос:

- Прощай, мамочка...


7. Один дома (окончание)


Иногда то, что есть, поражает своей несуразностью - словно это не тот мир, в котором стоит жить. Иногда то, что есть - лишь обертка от чего-то настоящего, истинного, правильного. Но чаще всего - люди принимают мир таким, каким видят, каким они хотят видеть его. И только некоторые способны отделить крупицу истины, выловить ее из массы лжи, обмана и жестокости.

Люди, места и монстры - кто сказал, что они не существуют на самом деле? В глубине каждого живет самый страшный зверь - просто большинство людей не хочет признавать этот факт. Они пытаются скрыть от самих себя эту неприятную правду, и каждый раз, когда приходится прилагать много усилий, чтобы удержать этого зверя, упрятать подальше от чужих глаз, они готовы нагородить чертову кучу причин и оправданий, чтобы только не согласиться с очевидным - этот зверь не знает жалости. Он притаился в ночной темноте, выжидая удобного момента, чтобы показать свое обличие. Выпрыгнуть наружу, чтобы сделать то, что нравится ему больше всего - причинять боль, сеять страх и ужас.

И вот тогда и становится понятным то, что до поры до времени казалось лишь незамысловатой детской игрой. Единственный выход из всего этого дерьма - расправить плечи, сосчитать до десяти и медленно выпустить воздух из груди. И оглянуться, не спеша, чтобы принять новые правила игры, чтобы увидеть, что на самом деле творится вокруг...


Вокруг было невероятно холодно. И темно.

Существо ощутило себя где-то глубоко под водой. Оно сжимало когтями жертву, пытаясь добраться до сердца, чтобы вырвать его, ощутить предсмертный трепет, еще живой плоти.

Тяжело...

Тяжело дышать, и в глазах двоятся и троятся очертания жертвы. Что-то знакомое.

Существо вонзило острые когти в податливый бок, наслаждаясь чужой болью...

Они опускались все глубже, и вода сдавила грудь. Еще немного, и можно будет оттолкнуться ногами от илистого дна, чтобы всплыть, набрать полную грудь воздуха, и закричать, сжимая в когтях бьющееся сердце:

- Хей-хо, детка! Хей-хо!!!

Затем все переменилось. Словно за него решили, как будет дальше.

Что-то мелькнуло из тьмы, и жертва сумела вырваться из его объятий.

(Эта сучка оттолкнулась ногами!)

Оно рванулось к ней, но было поздно. Тень приобрела очертания, превратилась в огромную рыбу, которая схватила его, безжалостно перемалывая сильными челюстями.

А потом возникло это ощущение, когда тебя словно выворачивают наизнанку - они называют его болью. Боль была в новинку для существа, застала врасплох. Существо заверещало, теряя воздух, что устремился вверх тысячей пузырьков, вынося на поверхность его крик.

Боль!

Оно извивалось, пытаясь вырваться из пасти Жданов-Рыбы, одновременно прислушиваясь к новому ощущению. Это было так... необычно. Страшно и одновременно приятно. Словно что-то твое, родное - вернулось после долгой разлуки, и все ощущения показались непривычно знакомыми. А потом рыба подбросила его, чтобы ухватить поудобнее, и когда острые челюсти изломали тело существа, оно тихонько всхлипнуло, увидев вытаращенные глаза этой дурехи, которая чудом сумела избежать смерти. И увидев в них свое отражение, существо дернулось в последний раз, а потом... потом было много боли.


Боль никуда не делась. Осталась, касаясь тела холодными пальцами.

Сергей приоткрыл один глаз. Второй заплыл и не желал открываться - при падении он здорово приложился лицом о спинку кровати. Этого только не хватает - невесело подумал Сергей, и попытался шевельнуть рукой. Со второго раза у него получилось сжать кулаки.

Уже неплохо. Боль была тут как тут. Она покалывала руки и ноги, словно подготавливая к тому, что будет дальше.

(Немного времени, для разбега, малыш, а дальше все пойдет как по маслу. Вот увидишь...)

Сергей застонал. Если абстрагироваться от боли, то можно попытаться встать, и вернуться к своим делам. Вот только как это сделать, особенно, когда тело на глазах превращается в комок перегнившего мяса. Он провел языком по беззубым деснам. Просто замечательно - еще немного, и от него начнут отваливаться целые куски.

(Ты не следишь за собой приятель. Как насчет того, чтобы вот так, запросто встать на ноги, и попробовать поискать упавший ключ?)

- Черт! - он совсем забыл о том, о чем не должен был забывать ни в коем случае.

Пока он был без сознания, вокруг царила кромешная тьма, теперь же ее пронизывал лунный свет. Он казался расплавленным серебром, из которого отлили целый мир. Луна посеребрила комнату, ее очертания стали более явственными, настоящими.

Ночь уходила - еще немного, и все ее очарование исчезнет без следа, вместе с луной.

Существа в стенах умолкли, и Сергей представил себе, как они внимательно следят из стен, наслаждаясь каждым мгновением боли. Его боли...

Сергей осторожно, повернул голову. Он лежал на боку, в проходе, образованном спинкой кровати и шкафом. Темнота искажала пропорции, и спальня казалось чужой, словно не в ней он провел множество приятных и не очень ночей. Шкаф был похож на посеребренного исполина, протянувшего широкую ладонь - лакированную дверку, спинка кровати, казалась неприступной стеной, что разгородила спальню. Если совершить чудо, и каким-то образом приподняться на ноги, можно включить свет, и тогда лунное серебро мгновением ока превратится в обычную комнатную пыль, и спальня вновь станет знакомой и родной. Сергей ухмыльнулся - больше всего, ему сейчас хотелось закрыть единственный уцелевший глаз и уснуть, чтобы проснуться потом ярким солнечным утром, протереть глаза, глубоко, с чувством потянуться, спуститься на кухню и заглянуть в дребезжащее нутро холодильника.

- Ну что, сукин ты сын, пора заканчивать представление - прошамкал он, глотая согласные. И от звука своего нового голоса стало еще страшнее.

Он рывком повернулся на живот. По телу тут же прошлась ржавая дисковая пила. Сергей тихонько заплакал, от бессилия.

(Похоже, приятель, тебе все же придется попотеть, прежде чем ты закончишь свой путь...)

Сергей ухватился за ножку кровати, и попытался подтянуть немощное тело. Он почувствовал, как пол начал уходить назад, медленно, черт возьми, слишком медленно!

Продвинувшись немного, Сергей принялся ощупывать пол, онемевшими пальцами. Под руки лезла разная дребедень, что доселе тихо и мирно покоилась в коробке.

(Ну где же ты?)

На минутку ему пришла в голову мысль, что в коробке не было никакого ключа, и все, ради чего он оказался здесь - лишь полуночный бред, ложные воспоминания. От этой мысли мгновенно пересохло во рту, но он тут же одернул себя. Последнее, что он помнил - тихий шорох разлетающейся бумаги, глухой удар упавшей картонки, и еле слышный, металлический звон - словно где-то вдали тренькнул маленький колокольчик. А еще в темноте вспыхнула маленькая серебряная искорка и пронеслась мимо глаз - Сергей вспомнил это только теперь. В коробке был ключ! Он был там, без всякого сомнения - он должен был быть там!

Нужно поискать, как следует, и ключ окажется в руках. Главное не спешить.

Сергей осторожно ощупал нижнюю часть шкафа. В том месте, где заканчивались ножки, по низу шкафа шла причудливая резьба. Коснувшись вырезанного орнамента, Сергей протянул руку, исследуя пространство под шкафом.

Ничего!

Он шумно выдохнул. Время уходило вместе с ночью, и Сергей был уверен, что как только солнце робко коснется окон, вся затея с ключом потеряет всякий смысл. Даже если он найдет ключ, и откроет замок - все, что он найдет там, за дверками - сырое пространство погреба, пугающую пустоту, развороченный глинистый пол со следами рук, да отверстие в потолке, то самое - через которое он проник туда, пытаясь отыскать настоящего хозяина этого места.

Чем бы ни было то волшебство, что возникло ниоткуда этой ночью - оно было связано с ней так же, как были связаны все те ниточки, что сплелись в один узел, приведя его к тому, что случилось, к тому, что должно было, (просто обязано) случиться.

Сердце колотилось, и Сергей с ужасом ощутил, что его удары стали неравномерными, словно там, в груди, работал старый двигатель, для которого в баке почти не осталось топлива. Это заставило его удвоить усилия. Он водил рукой по полу, не обращая внимания на пыль, каждый раз вздрагивая, когда пальцы натыкались на какое-либо препятствие, но чертов ключ не давался в руки, подсовывая вместо себя то клочок ткани, то щербатую пуговицу, а то и просто облатку таблеток. Сергей застонал:

- Где ты, черт тебя раздери!

Он отбрасывал в сторону ненужные открытки, от боли и раздражения сминая их, от напряжения стало пощипывать в уголках глаз, и только когда по подбородку потекла слюна, а во рту вновь появился соленый привкус, он спохватился, переполненный отвращением к самому себе.

(Полюбуйся на себя - достойный образчик того, куда приводят неисполненные желания, и нездоровая страсть!)

Где-то, внизу, затаилось глиняное божество - оно ждет его, потеряв всякую надежду обрести покой. Оно следит за тем, как улетают мгновения, словно ночные птицы, и насмешка в его голосе - лишь отголосок его всемогущества.

- Похоже на этот раз ты облажался по полной, ты такое же ничтожество, как и все! - Словно прочитав его мысли, ответило божество.

(Ты неудачник, парнишка-Сергей)

Сергей вскинул голову. В который раз, ярость охватила его праведной волной. Не может быть, чтобы этот ключ испарился из спальни. Перед тем, как рухнуть вниз мешком первостатейного дерьма, он явственно слышал тихий звон упавшего ключа. Или ему показалось?

Да нет - все так и было на самом деле. Просто этой ночью все словно сговорились помешать ему.

Сергей обшарил под шкафом, попробовал дотянуться рукой до самых отдаленных уголков, после чего прополз чуть дальше, исследуя узкое пространство под кроватью.

Ничего, - но что-то подсказывало Сергею, что веселье впереди. Лишь бы хватило времени и сил завершить начатое. Теперь, когда он прошел точку невозвращения (а случилось это в тот самый миг, когда он огрел куском водопроводной трубы свою благоверную), глупо было сдаться на полпути. Тем более, когда до цели рукой подать.

Он сипло выдохнул, и сердце, на миг, сжавшись от предчувствия чего-то такого, что неподвластно простым человеческим желаниям, снова заколотилось.

Как найти ключ в темной комнате?

(Особенно если его там нет?)

Быть может попробовать поискать в соседней?

Сергей попытался подтянуться, вонзив пальцы в плохо крашенный пол (маленькие чешуйки краски сразу же набились под ногти, причиняя невыносимую боль), он пополз к выходу, подтягивая непослушные ноги, вздрагивая каждый раз, когда колени соприкасались с деревом.

(Бедные ножки - им так досталось этой ночью, но нужно просто перетерпеть. Сторицей воздастся тому, кто преодолеет все препятствия на нелегком пути, ведущем в страну исполненных желаний)

Он прополз мимо кровати, на всякий случай заглянул под трюмо (вернее ощупал непослушными пальцами пол), и уже подползая к двери замер. Маленький кусочек металла холодил левую ладонь, и Сергей боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть удачу.

(Это он, точно он - гребаный ключик, чертов кусок ржавчины, пропуск в сказку, именно то, что он так долго и безуспешно искал!)

Или нет? Мало ли какая дрянь водилась в коробке из-под обуви - наперстки, катушки от швейной машины, кнопки и заклепки, пряжки и маникюрные ножницы - целая россыпь тусклых и блестящих железок, каждая из которых не стоила и гроша, но вместе с тем, именно они составляли тот необходимый набор, что каждая уважающая себя домохозяйка собирает в коробках, шкатулках, да и просто в ящиках стола.

Сергей осторожно, сдерживая дыхания, ощупал находку. Сомнений не было - это именно то, что он искал. Ключ сам просился в руки, нужно было просто поискать, как следует.

Он сжал ключ рукой и пополз вон из спальни, с каждым сантиметром приближаясь к цели...

С каждым движением, с каждым вдохом-выдохом ему становилось все хуже и хуже. Пол качался под ним, словно корабельная палуба, темнота комнат оказалась изодрана разноцветными полосами, словно какой-то безумный художник решил украсить ее аппликацией из собственных кошмаров, в ушах вперебой звучали голоса, что спорили и тут же соглашались друг с другом, запах паленной шерсти витал вокруг, время от времени забираясь в ноздри, вцепляясь длинными костлявыми пальцами, отчего к горлу подкатывала тошнота. Он полз, стараясь не отвлекаться от цели, собирая силы для каждого последующего движения - только так можно было существовать на отрезке соединившем начало и конец пути - спальню с секретами и погреб, в котором прочно обосновалась тайна.

А потом, где-то на полпути между пианино и выходом из залы, ему стало совсем худо. Он замер, помимо воли разжал пальцы. Ключ остался лежать под вялой кистью, Сергей попытался оттолкнуться от пола, и когда у него ничего не вышло, лишь бессильно заплакал. Он плакал, поддергиваясь в такт судорогам, что душили грудь, неловко загребая руками и ногами, оставаясь при этом на месте, словно перевернутая на спину черепаха.

- Постой-ка.

Голос был ему знаком. Сергей остановился, повернулся на голос - в темноте залы ниоткуда материализовалась плотная тень. Она поплыла к нему, по мере приближения становясь, все отчетливее и более узнаваемой.

И когда ночной гость приблизился к нему, Сергей захрипел, выдыхая остатки воздуха:

- Деда...

Дедушка не спеша, приблизился и чуть наклонился, рассматривая внука. Как Сергей не пытался, ему не удалось рассмотреть дедушкино выражение лица. Некоторое время он глазели друг на друга - дедушка буравил его внимательным взглядом темных, похожих на провалы глаз, Сергей пылился единственным взглядом, отчаянно моргая оттого, что с каждой секундой становилось все труднее сдерживать рвущийся из груди стон.

Словно почувствовав его боль, дедушка внезапно присел на корточки, приблизил лицо так, что Сергей сумел рассмотреть пигментные пятнышки на его щеках. Дедушка был одет в свою неизменную клетчатую рубаху, и Сергею на миг показалось что не было этих безумных лет, а просто ему приснился страшный сон, отчего он выскочил из кровати, и растянулся на полу, и вот сейчас, именно в этот самый миг он окончательно проснется, чтобы вернутся в постель, и закрыв глаза позабыть о всех невзгодах. Сергей даже зажмурился, но когда он снова открыл уцелевший глаз, ничего не изменилось - дедушка все так же сидел рядом, его губы шевелились, словно он пытался что-то произнести, но то ли не знал, как лучше выразить свою мысль, то ли просто не хотел чтобы кто-нибудь смог услышать его слова.

- Что? - Сергей вперился в темноту, стараясь не упустить ни одного движения. Дедушка чуть наклонил голову, и Сергей наконец-то сумел расслышать его.

- Совсем худо? - Дед коснулся его плеча, и Сергей дернулся, словно от удара электричеством.

(Как в детстве парень - игра в вопросы и ответы. Только на этот раз ставки повыше...)

- Совсем - совсем - прохрипел он в ответ, и постарался улыбнуться.

Улыбка вышла не то чтобы очень, но Сергей старался, как мог. Похоже, это произвело впечатление на дедушку.

- Очень плохо?

Сергей не ответил. Он завалился на бок, почувствовав ребрами твердость пола. Дедушка нахмурился (теперь-то Сергей сумел рассмотреть выражение его лица, и уходящая ночь была одной из причин), и протянул вторую руку.

- Что нужно делать, когда плохо?

- Не обращать внимания... - кровавая пена выступила на губах, и Сергей с отвращением снова ощутил неприятный солоноватый привкус. Он выдавливал слова, словно те были частью его самого, его плоть, хотя в какой-то степени так и было на самом деле - каждое слово требовало невероятных усилий, и забирало маленькую частичку жизни.

- Точно. - Дедушка погладил его по голове. - Просто не обращать внимания, и двигаться вперед. Вспомни, не так давно, ты стоял на ногах, и вся ночь была перед тобой, все ее звуки - шорохи и скрипы. Ты спускался по ступеням, отчитывая каждую сердцем, замирая перед тем, как перенести тяжесть тела, и это было прекрасно - осознавать, что все зависит только от тебя, от твоего упрямства, выдержки и воли...

Сергей мотнул головой, и сделал попытку перевернуться назад на живот.

- У меня нет больше ТОЙ силы... - ему показалось, или он на самом деле сумел произнести эти слова.

Дедушка отнял руки, и Сергею на миг почудилось, как между ними проскочила маленькая молния.

- Нет. Эта сила всегда была с тобой. Ведь существо из шкафа, и глиняный бог, и поющие из стен - все они твои дети, порождения твоих сумерек, плод твоего воображения. Просто ты немножко не такой как все, и способен творить чудеса (было бы желание, поверь), так что подбери сопли, и в путь.

Дед приблизил лицо, и Сергей ощутил его несвежее дыхание.

- Поднимай зад, если не хочешь встретить рассвет остывающим мешком дерьма. Ты слишком далеко зашел, приятель, чтобы вот так, просто сдаться, те более, что у нас с тобой еще не закончены дела. Ведь так, Сереженька? Ты же знаешь, о чем я толкую, не так ли?

Сергей замер. Он смотрел на деда, не веря ушам. Словно между ними проскочила искра понимания. Дед без труда заглянул в мысли Сергея, и убедившись, что его слова не оставили внука равнодушным, продолжил:

- Иногда то, что не сделано, заставляет нас снова и снова возвращаться к истокам. Это как якорь, на длинной цепи. Корабль выходит из бухты, но чертова железяка не дает ему отправиться в плаванье, удерживая, заставляя барахтаться в волнах. Но мы же ведь и собрались здесь для того, чтобы раз и навсегда разрешить все сомнения, ведь так?

Сергей кивнул.

Дед удовлетворенно хмыкнул.

- Я знаю, что ты все схватываешь на лету. Ты же мой внук, поэтому не будем ходить вокруг да около - давай покончим со всем этим дерьмом. Но прежде, чем мы продолжим, мне хотелось бы, чтобы ты сам озвучил то, о чем я тебе тут толкую.

(Давай, Сереженька, порадуй старика...)

Сергей почувствовал, как из уха, по щеке потекло что-то теплое.

Это было как возвращение в старый кошмар. Как будто ворошишь в корзине старое перепревшее белье. И муторно и противно, вот только никуда от этого не деться, если то, что так необходимо лежит на самом дне корзины.

Впрочем, особо копаться и не пришлось.

- Белый Блум? - выдавил Сергей.

- Точно. - Серьезно ответил дед. - Не хотелось бы возвращаться к той старой истории, но боюсь, пока мы не разложим все по полкам, дальнейшее просто не имеет смысла.

Сергей пожал плечами, вернее попытался сделать это.

- Я не понимаю... - начал, было, он, но дед не дал договорить.

- Не заставляй меня разочаровываться. Я не собираюсь каким-либо образом давить на тебя, внучек, но будет лучше, если ты перестанешь юлить и без обиняков выложишь всю правду. Если хочешь, я готов немного помочь...

(Сережка Жданов не любил похороны...)

- Пожалуйста, не надо... - попросил Сергей, задыхаясь от боли.

- Однажды дедушка попросил внука об одной маленькой услуге... - не слушая, продолжал дед. - Всего-то и делов - помочь старику. Вот только...

Сергей дернулся, пытаясь сдвинуться с места. Уползти прочь, подальше отсюда, но у него ничего не выходило. Словно во сне - подумал Сергей. В детстве ему часто снился один и тот же сон - он бежит, вернее, пытается бежать от чего-то неприятного, пугающего, но ноги словно ватные, они подгибаются, и Сережка остается на месте, подвывая от страха, что скрывается в тени. Но сейчас - это был не сон, совсем не сон. Скорее наоборот - вся жизнь до этой ночи была одним глупым, и даже в чем-то наивным сном. И теперь, самое время праздновать пробуждение ото сна.

- Я сделал это - прошептал-вытолкнул он, чувствуя, что начинает уходить туда, откуда нет возврата, проваливаясь во что-то невероятно мягкое и теплое, словно в огромное пуховое одеяло, что приняло в свои ласковые объятия, готовое баюкать, напевая бесконечную колыбельную...

- Неужели? - ласково спросил дедушка. А потом, Сергей провалился в прошлое...


Сережка с тоской оглянулся. Родственники обступили могилу, словно испытывая нездоровое любопытство, втайне радуясь оттого, что это не они сейчас там, в роскошном, но, тем не менее, страшном гробу. Сережка сделал шаг вперед. Потом еще один. Приблизился к гробу. Оглянувшись, в очередной раз, Сережка наклонился, делая вид, что обнимает покойника. Восковая кукла в гробу имела отдаленное сходство с дедушкой, который умел зажигать спичку одной рукой и выпускать изо рта такие огромные, красивые кольца дыма.

(Он мертв. Это просто труп, который уже никогда не встанет...)

Губы покойника разбухли, придавая лицу недовольное, брезгливое выражение, словно дедушка хотел выразить свое раздражение нерасторопностью внука. На мгновение Сережке показалось, что дедушка сейчас схватит его холодными пальцами, чтобы прижать к себе.

(Да парень, так и будет. Я буду крепко держать тебя, чтобы ты не вырвался, когда начнут приколачивать крышку. Одной рукой я буду прижимать тебя, другой закрою рот, чтобы ты не орал, когда первая горсть земли упадет на крышку...)

Все, что нужно - осторожно просунуть горошинку яда, сквозь холодные подушечки плоти, прямо в рот дедушке. Потом еще одну. И еще...

Вот только почему-то Сережке кажется, что кто-нибудь заметит, как он делает это.

(Делает плохое!)

А еще ему страшно. Похоже, что за пару секунд что-то изменилось - то ли очертания дедушкиного лица, то ли положение рук.

(Сейчас парень, дай только ухватиться поудобнее. И обещаю - я ни за что не выпущу тебя из своих рук. Уж поверь мне - нас похоронят вместе, и никто не обратит внимания, что гроб стал немного тяжелее. Я отведу всем глаза, и никто не заметит, что куда-то подевался озорной мальчуган, что затеял недоброе...)

- Ты же сам просил - шепчет Сережка.

- Ты уверен? - спрашивает голос существа. Оно жует глину, оно всегда жует глину...

По правде, говоря, Сережка уже ни в чем не уверен. Ему хочется только одного - убраться поскорее отсюда.

- Давай поступим так - сладко нашептывает существо. - Сделаем вид, что ты все сделал так, как нужно, а я на некоторое время оставлю тебя в покое. Ну так как, по рукам?

Сережка пытается не слушать существо, но его голос слаще меда, он обволакивает, уговаривает, причмокивает от страсти.

- Сережа отходи. - Зовет его мама, и это мгновение решает все. Сережка пятится, не отводя взгляда от пожелтевшего дедушкиного лица.

Пузырек с горошинками Билиблумина остается в кармане. Потная Сережкина ладошка сжимает его. Если встряхнуть, как следует этот пузырек - горошины издадут укоризненный и печальный звук...


Слишком страшно, чтобы вспомнить это здесь и сейчас.

Сергей вспомнил.

По мере того, как он шептал пересохшими губами, с трудом выдыхая согласные, лицо дедушки становилось все серьезнее. Когда Сергей закончил, наступил гнетущая тишина. Поющие из стен замерли, пытаясь впитать ее, чтобы утолить жажду.

- Ты не знаешь, каково это - тихо ответил старик. - Ты лежишь, скрестив руки, и слышишь каждый звук. Ноздри обоняют запах сырой земли. Поверь, нет ничего страшнее этого запаха. Это запах безнадеги, запах смерти. Ты лежишь, что от тебя ничего не зависит. Больше всего на свете тебе хочется, чтобы кто-нибудь сейчас подошел и заорал так, чтобы заткнулся этот гребаный оркестр: - да посмотрите же, он жив! Вот только никому нет дела, до упокоившегося старикана. Для них, всех, это лишь очередная страничка из низкопробного чтива в мягкой обложке. Они переворачивают ее, тут же начисто забывая содержимое. И тебе остается слушать весь тот бред, что вываливает на покойника жадная до зрелищ толпа, эти соболезнования и шушуканье за спиной - черт подери, ты уже почти готов смириться со всем этим дерьмом, зная, что заранее позаботился о том, чтобы не было никаких неприятностей.

Ты уверен, что человек, которому ты доверил самое дорогое - свою смерть, не подведет, сделает все как следует. Только так можно выдержать эту пытку, вот только когда понимаешь, что любимый внучек струсил, и не выполнил твое последнее желание, хочется выть, скрестись в прочные стенки гроба, сойти с ума, чтобы не пришлось пережить то, чего боишься больше всего, больше жизни и смерти.

Если хочешь, могу рассказать как это, приятель. А еще лучше - показать!

Дедушка прикоснулся к его лбу холодной, узкой ладонью и мир всколыхнулся, меняя границы сущего...


Ты видишь все с начала и до самого конца. Свет пробивается сквозь неплотно сомкнутые веки, и в мельтешении пятен можно рассмотреть, как поочередно приближаются и удаляются силуэты некогда близких людей. Сейчас тебе хочется, чтобы кто-нибудь из них, был на твоем месте, а ты стоял рядом с живыми, набирая полную грудь воздуха, наслаждаясь тем, что можешь сделать это в любой момент.

Ты возненавидел их, как только понял, что никому до тебя нет дела. И оттого, что ты все слышишь и видишь, становиться не по себе, поверь. Хочется закричать - что вы делаете, я живой, вот я, раскройте свои гребаные глаза! - вот только это ничего не изменит. Они словно живые мертвецы, которые принимают в свои ряды новенького. Ты ощущаешь все, до последней детали - твердость гроба, сквозь затхлый, отдающий мертвечиной атлас, запах кладбища - сырость и тлен, пение птиц - они поют даже в такой страшный для тебя день, и их пение похоже на насмешку.

Потом, ты просто закрываешь глаза - ничего не изменить, и все идет так, как того хочет бог на небесах. И только когда слышишь, приближающиеся шаги, и теплый порыв ветра, что в последний раз проникает под крышку, ты запоздало вспоминаешь, что забыл набрать полную грудь воздуха - впрочем, ничего страшного, даже при всем желании ты не смог бы сделать этого. Тело, словно чужое - оно дышит, чувствует, слышит. Наверно даже для него таким же чужаком являешься ты - во всяком случае, оно живет без твоего вмешательства, и тебе остается со стороны наслаждаться всем тем, чем только можно.

Удары - ты не слышишь их, скорее ощущаешь, всем своим новым миром. Они пронзают его, наполняют, придают особый смысл - это прибивают крышку. Если скосить глаза (а ты давно уже перестал претворяться, что тебе все равно) то можно заметить, как маленькая щель под крышкой становится тоньше, она словно бежит от одного угла к другому, сокращаясь при этом, умирая...

Потом темнота. Глухая, такая, что слышно как стучит в висках.

Движение...

Твой мир покачивается, и ты ничего не можешь поделать - теперь этот мир живет своей обособленной, от тебя не зависящей жизнью. И если есть шансы что-либо изменить - они пропадают с каждым глухим стуком, с каждой пригоршней сырой землицы, что разбивается о крышку, разлетаясь влажными комочками, ссыпаясь с нее с деловитым шуршанием. Если постараться, то можно представить, как это происходит там, снаружи...

Вот любящая супружница бросила маленькую горсть. Она отходит, пятясь, не сводя глаз с упокоища мужа. Шепчет молитву пересохшими губами, неловко крестится, прощаясь.

Большая, щедрая горсть - не иначе невестка решила порадовать старика - бросила от души, хотя, что говорить, этого добра никогда не жалко. Бросая, живые словно пытаются отречься от того, что рано или поздно ждет каждого. Они бросают землю, надеясь убедить самих себя, что они пока еще живы...

Маленькая пригоршня - внук Сережка, бросил не глядя, и тут же поспешил прочь...

(Сережа, Сереженька...)

А вот и тяжелая артиллерия - в ход пошли огромные совковые лопаты. К чему тянуть - забросают сноровисто и быстро, только бы побыстрее закончить свои дела, и распить заработанную бутылочку.

И в какой-то момент - все меняется. Ты уже не похож на восковую куклу - ты живой. Сердце бьется, разгоняя кровь, грудь судорожно вздымается, вдыхая остатки воздуха. Звуки становятся тише, но и реже - работяги умаялись, и теперь из последних сил забрасывают землю - скоро можно будет насыпать аккуратный холмик, на который положат венки и воткнут дешевый деревянный крест, с приколоченной к нему блестящей табличкой. А ты останешься внизу, доживать свой короткий век в доме чуть больше тебя самого.

Как только ты осознаешь все это - хочется кричать, барабанить руками по чертовой крышке - места мало и получается, лишь скрести ее, суча ногами, задыхаясь от ужаса.

Ты думал, что тебя минет чаша сия - вот только тот единственный человек, на которого можно было бы положиться, подвел, не сделал того, о чем просили. Как только ты вспоминаешь об этом - ты кричишь. Так громко, что вибрирует деревянный дом, в котором ты теперь живешь. Чертова земля глушит звуки, но все равно там, наверху, все на мгновение замирают, вслушиваясь, умолкают птицы, и даже ветер стихает, перестает играться листвой.

Это шанс. Черт возьми приятель - это шанс! Сейчас они услышат, и бросятся раскапывать обратно. Они задыхаясь от напряжения будут выбрасывать всю ту землю, что отделяет тебя от мира живых. И самый благословенный звук - скребущий звук лопаты, наткнувшейся на крышку. А потом они собьют крышку, и ты выпрямишься, зажмурившись от счастья - боясь сделать то, о чем мечтаешь больше жизни - набрать полную грудь воздуха, чуть задержать его в себе, и выдохнуть, приветствуя новое рождение, и только потом открыть глаза, обведя счастливые лица всех тех, кто давно уже в душе попрощался с тобой. Это счастье - и ты шепчешь молитву, не веря, что все так и будет...

Это длиться не дольше секунды. Маленькой, гребаной секунды - совсем мало. Потом они приходят в себя, недоуменно обводя друг друга взглядами. Работяги чуть передохнув берутся за лопаты, а люди, тихонечко расходятся. Они словно ручейки, просачиваются между оградок, покидая кладбище - и каждый из них чувствует странное облегчение - словно сделан выбор, и можно теперь не думать о плохом.

Чуть позже они соберутся снова - усядутся за столом. Будут черпать алюминиевыми ложками борщ. Выпьют, как положено, помянут...

Вот только тебе от этого не холодно не жарко - ты вопишь, задыхаясь, извиваясь как червь, чувствуя как тяжелеют, теплеют брюки между ног. Дышать становится все тяжелее, ты уже не кричишь - сипишь, из последних сил. Царапаешь разодранными до крови пальцами, надеясь что толстое дерево поддастся, и ты чудом выберешься наружу.

Вот только чуду нет места в этом подземном мирке. И когда до тебя доходит это - ты сжимаешься, замираешь, и только грудь судорожно поднимается и опускается. В ушах звенит - возможно, от дикого, нечеловеческого крика, а может быть от того, что заканчивается воздух...

Кажется, что сейчас земля раздавит тебя, сплющит, и ты упираешься ладонями в крышку, и затихаешь, прощаясь со всеми, по настоящему, без дураков. А потом приходит смерть...


- Нет! - Сергей закричал, срываясь на визг. Он приподнялся с пола, обозревая темноту уходящей ночи, понемногу приходя в себя.

Дедушка чуть пожевал губами, не сводя глаз с распластавшегося на полу Сергея. Потом вздохнул:

- Вот так все и происходит.

Сергей съежился, не смея поднять взгляд. Дед смотрел на безвольно застывшего внука. Он помолчал, и тяжело вздохнул.

- Ладно, это все дела прошлые. Но иногда между прошлым и будущим - всего лишь мгновение, щелчок пальцев, короткий вздох...

Дед наклонился и приблизился вплотную к его лицу. Сергей попытался отвернуться, но у него получилось лишь чуть дернуть головой, отчего тут же заныло в плечах и груди.

- Продолжай свой путь, не смею задерживать - дедушка горько усмехнулся, и сплюнул куда-то в сторону.

- Я не могу - в который уже раз пролепетал Сергей (о, он здорово научился жаловаться на свою беспомощность).

Дедушка недовольно глянул и ткнул указательным пальцем прямо в лицо - Сергей с трудом увернулся.

- Ты наверно думаешь, что я сейчас скажу волшебное слово, и ты поползешь дальше? - Дедушкино лицо неуловимо менялось на глазах, словно кто-то лепил его из вязкой глины неумелыми руками.

Сергей прохрипел что-то, что при желании можно было истолковать как согласие.

Дед засмеялся, хлопая ладонями по бедрам. Немного успокоившись, он положил руки на голову внука.

- Вот что я тебе скажу - ты уже изрядно поднадоел своими просьбами. Более того - мы все устали суетиться вокруг тебя, в ожидании, когда же, наконец, осуществится задуманное. Попробуй хоть разок сделать что-нибудь сам. Как тебе такое предложение?

- Ты не мой дедушка - устало прошептал Сергей, проваливаясь в сладкий омут беспамятства.

Все, что было потом, он даже не успел толком осознать. Словно чья-то сильная рука выдернула его из мягких объятий небытия.

- Ты просто никчемный олух! - проорало божество. - Шевели своей тощей задницей, если не хочешь сдохнуть прямо сейчас. Слушай, что тебе говорят, и не пытайся казаться умнее, чем ты есть на самом деле.

От крика у Сергея побежала кровь из ушей. Он попытался закрыться ладонями, но голос божества звучал в голове. От него невозможно было ни спрятаться, ни скрыться - это он сам орал из последних сил, принимая волю глиняного бога. Выдавая свои желания за чужие. Силы прибывали на глазах, словно прикосновения дедушкиных рук наполнили тело живительной энергией.

- Больно... - выдавил он, крепче сжимая ключ (только бы не расстаться с ним, не потерять).

- Я знаю, знаю... - сменило гнев на милость божество. - Так и должно быть, поверь. Без боли невозможны чудеса - все так и происходит везде и всегда. За все нужно платить, и ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать это, не так ли?

Сергей согласился. Он всматривался в меняющийся силуэт существа. Не того, что пугало его, возясь в пыльном шкафу, нет - оно нашло свое упокоение там, в мире зазеркалья. Просто очередное воплощение божества, его игрушки, дети сырой глины, из которой можно вылепить все, что угодно.

- Впрочем, твой случай не совсем типичен, и я пойду тебе навстречу. Если боль мешает двигаться к цели - почему бы просто не убить ее?

(Это отличная идея, парень - убить ее, сделать так, чтобы она не отвлекала от главного!)

Разве такое возможно, удивился Сергей. Божество, призадумавшись на мгновение, согласилось, что никогда не сталкивалось ни с чем подобным, но, все когда-нибудь начинают, так почему бы, не попробовать и им?

- На самом-то деле, приятель, ты знаешь, что нужно для этого - сладостно проворковало божество, и Сергей, лежа на полу, не мог с ним не согласиться.

Он пополз, свернув с пути. Ножки стульев проплывали мимо, зеленоватый бархат дивана, источал дивный запах старости - наверняка там, внутри, свило гнездо не одно поколение мышей.

Добравшись до буфета, Сергей некоторое время отдыхал, прислушиваясь к боли. Если не обращать внимания на то, что она непереносима, ее вполне можно было бы терпеть, хе-хе...

Потом он пытался подцепить ногтями непослушную дверку. Когда ему это удалось, Сергей отыскал тайничок, в котором нашли упокоение разные чудеса - клочки серой мохнатой пыли, чешуйки лака, отставшие от стенок буфета, и, конечно же, Белый Блум.

Сергей не вытащил - выдрал пузырек, и застыл, сжимая волшебное зелье в руке.

(Встряхни его парень. Встряхни, как следует, и услышишь, - эти маленькие белые горошинки пытаются говорить с тобой.)

Из недр буфета пахнуло удивительнейшим букетом нафталина, лаванды и корицы - как в детстве, когда Сережка замирал, распахнув дверцы, созерцая содержимое. Вот так, однажды, совершенно случайно он обнаружил тайничок, в котором томилась небольшая серовато-голубая нафталиновая таблетка. Для него так и осталось загадкой, кто настоящий хозяин тайника, впрочем это было и неважным - куда интересней оказалось приспособить его под свои нужды.

Ночь уходила, таяла как снег, и Сергей сердцем ощущал как волшебство покидает стены дома. Даже голоса поющих из стен стали тоньше, почти неразличимыми - сквозь них уже явственно пробивалось тарахтение холодильника внизу, которое словно разбавляло тайну деловитой обыденностью дня.

(И если ты вот так и будешь продолжать пялиться на горошинки яда - что ж, каждому свое, и ты заснешь у распахнутого буфета, чтобы проснуться потом в жаркий полдень, старой развалиной, в опустевшем доме, где пятна крови испачкали пол, и как ты думаешь, чем закончится веселая ночка, среди которой ты решил немного проучить непослушную женушку? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что будет дальше. Хей, дружок, мосты сожжены, и не вернуть назад опостылевшие дни, теплой и тоскливой семейной жизни, их нет, и не будет больше, так что если ты решил достичь главного в жизни - не тяни, не разрушай понапрасну все то, что было дано тебе этой волшебной ночью!)

Сергей с трудом сковырнул резиновую пробку остатками ногтей. Он вытряхнул горошины на ладонь, и заворожено уставился на них. Белые вестники смерти, они мирно лежали на ладони, и совсем не казались чем-то страшным, неприятным.

- Я не хочу - Сергей рассматривал яд, словно видел впервые.

- Ты должен сделать это - не унималось божество. - Если ты не убьешь боль, то боль убьет тебя самого. Это нужно сделать, парень - для тебя самого, ведь дело даже не в том, что можно обнаружить себя глубоко под землей, и тогда будут бессмысленными проклятия и угрозы, рассматривай это как очередную преграду на твоем великом пути. Преодолей ее, и забудь - иди вперед, не оглядывайся, не бойся. Пока мы вместе (а это дается мне с каждым разом все тяжелее и тяжелее - сколько можно возиться с таким неблагодарным сукиным сыном?) с тобой не случится ничего такого, что могло бы нарушить наши планы, если ты, конечно, не упрешься и собственными руками не разрушишь все то, над чем мы так долго и упорно работали. Ночь уходит, и у тебя почти не осталось времени - следующая окажется просто темным временем суток, в ней не будет больше волшебства, и каждый раз, ты будешь всматриваться в темноту, кляня себя за глупость, за то, что не решился однажды заглянуть за грань, струсил, когда оставалось всего ничего. Сделай это, парнишка-Сергей и мир будет лежать у твоих ног - ты сам будешь лепить его, словно глину, и никто и ничто не станет помехой. Впрочем, я наверняка повторяюсь - да сколько же можно долдонить одно и то же, не думай, что я буду носиться с тобой, как с писаной торбой. Многие дни уходят в даль, и их не вернуть. Многие дни уходят в даль, и остаются только печаль и сожаление. Тоска об упущенных возможностях, и желание вернуть все назад - вот только знай - это особая ночь, ночь волшебных снов, ночь загадок и тайн, и только в эту ночь совершаются чудеса, не тяни, доверься мне, и ты сам удивишься потом, что был таким глупцом и не замечал очевидного...


Если задержать дыхание, можно услышать, как бьется сердце. Его ритм - ударная партитура в ночном блюзе полуночи, и джазовые синкопы - лишь подтверждение тому, что времени больше нет.

Ночь уходит - бог из глины не врет тебе, осталось совсем немного до того, как зловещий полумрак превратиться в безразличную серую муть, в которой утонут, захлебнутся голоса поющих из стен - существ охраняющих старые стены, и божество уснет навеки там, в царстве глины, чтобы лишь иногда тревожить твой сон малозначащими пустяками.

Решиться труднее всего - куда легче плыть по течению, слушать подсказки и выстраивать жизнь в одну строгую линию, где нет места неожиданностям и превратностям судьбы. Вот только это путь в никуда - он не ведет в страну детских грез, и ты понимаешь это с каждым днем, что отлетает пожелтевшим листом, с каждым днем, что тает как мартовский снег, с каждым днем, что опадает отцветшими цветками яблони, растущей саду - этот ли путь достоин того, чтобы идти по нему?

Быть может, пришло время сделать выбор, - от которого будет зависеть все в твоей маленькой никчемной жизни?

Решайся приятель - на этот раз все зависит только от тебя.

Решай - останешься ли ты жалким неудачником, либо сорвешь самый главный в жизни Джек-пот.

Сделай выбор, пока есть возможность.

Пока не ушла ночь...


Сергей запрокинул голову, и отправил таблетки в рот.


8. Заветное желание Сергея


Глотать было больно. Горошины обожгли небо - Сергей с трудом подавил накатившую рвоту, и безвольно ощутил, как белая смерть начала свой путь. Он отбросил опустевший пузырек (ну и дрянь же) и отполз от буфета. Сзади чуть слышно скрипнула дверка, но Сергей уже обращал внимания на подобные пустяки. Он полз навстречу мечте.

Путь до зеркала он преодолел на одном дыхание, затем задержался. В горле першило, вдобавок закружилась голова, отчего временами он даже не мог сообразить, в какую сторону двигается. Из немыслимой круговерти, взгляд выхватывал знакомые детали интерьера - край шторы, отделяющей библиотеку от коридора, высокая дверь веранды справа и белеющие рейки перил, напротив - впереди самое интересное.

Сергей подполз к перилам. Свесил голову - ступеньки уходили вниз, и казались невероятно огромными. Они словно стали больше, страшнее.

(Хей, приятель, как ты собираешься спускаться по ним - уж не стоя на ломанных - переломанных ножках?)

- Возможно - пробурчал Сергей, и сделал попытку чуть приподняться. - А может быть и нет...

Силы вновь начали оставлять его. Зато голос божества стал громче и отчетливее - сказывалась близость к погребу. Если проползти по ступенькам и не поворачивая на кухню, добраться до прихожей, то можно будет свеситься в отверстие в полу, и поприветствовать хозяина глины...

Черт! Сергей отогнал странную идею, что вплелась в мысли, и попытался сосредоточиться.

Ступеньки, они такие высокие - воспарить бы над ними, и бережно опуститься внизу, не тратя сил и времени - вот только как это сделать половчее?

Сергей перевалился через ступеньку. Он ощупывал руками, (вернее рукой, в которой не было ключа), растрескавшееся дерево, ощущая шляпки гвоздей, отшлифованные так, что почти слились с поверхностью ступеней, прикидывая как бы спуститься, чтобы не вытрясти остатки духа из ставшего немощным тела.

Подтянул ноги, и перевалился на нижнюю ступеньку. От боли заныло в груди. Сергей открывал рот, как огромная, выброшенная на берег рыбина.

Так, еще одна ступенька и...

Рука соскочила, и Сергей перекатился через ступеньки, пронесся над ними, словно метеор и грохнулся вниз, приложившись головой о прохладный, липкий от крови, пол.

В голове что-то вспыхнуло, как будто сгорела пригоршня пороха, опалив нервы. Мир стал невесомым, и начал распадаться на части. Его кусочки отрывались друг от друга, чтобы разлететься в стороны маленькими кометами. Сергей как мог, сдерживал их, но мир не сдавался - он, словно задался целью самоуничтожиться, чтобы только избежать сомнительной компании окровавленного безумца.

Потом накатила рвота. Она выворачивала на изнанку. Белые комочки, наполовину растаявшие, в лужице кровавой слизи - он так и не смог до конца удержать их в себе, но даже того, что осталось, должно было бы хватить на несколько смертей.

Сергей чувствовал - он стоит у самого порога, за которым страх и неизвестность. Он перешагнет его, но только не сейчас, кода до цели остались считанные метры.

Осторожно, стараясь не влезть руками, он прополз по лестничной площадке, касаясь головой развешенной на вешалке одежды. Развернулся, пытаясь сообразить, как преодолеть лестницу, ведущую на кухню.

Половину пути он прополз находясь почти без сознания. Просто в один момент осознал себя скрутившимся в тугой комок боли, тупо созерцающим единственным видящим глазом мельчайшие трещинки перил. Поймав себя за этим занятием, он дернулся было вниз, но потом опомнился, и осторожно продолжил спуск. Каждая ступенька (на этой лестнице они были значительно меньше, но зато величина ступенек компенсировалась их общим числом) отзывалась вспышками тревожной боли.

Еще одна, еще и еще - им казалось, не было конца. Словно чья-то злая воля удлинила лестницу, добавив ступеней, чтобы путь казался интереснее. Чуть позже, Сергей растянулся в проходе, не веря своему счастью - он сумел!

Заполз в кухню, и застыл очарованный - существа в толще стен запели с новой силой - их голоса стали чище и тоньше. Они пели о том, как печально и одиноко, как сердце сжимается от неразделенной тоски, и некому развеять ее...

Потом существа умолкли, и наступила тишина. Сергей двинулся вперед.

Что-то треснуло, и он скорее почувствовал, чем услышал, как дернувшись заработал холодильник. Его тарахтение заполнило кухню, изгнав голоса, и Сергей с тоской понял, что это мистическое очарование ночи уступает обыденности утра.

Нужно было спешить.

Сергей оттолкнулся от пола, пытаясь взобраться в тамбур. Шторы пахли пылью - Сергей нетерпеливо отодвинул ткань, что так и норовила помешать, и уперся локтями в холодный цементный пол. Кряхтя, как старый дед (а впрочем, он чувствовал себя лет на триста, не меньше), Сергей преодолел темное пространство, остановился, пытаясь открыть дверь погреба.

(Только не это!)

Дверь не открывалась, она оставалась равнодушной к попыткам открыть ее. Несмотря на почтенный возраст, она исправно несла службу. Сергей пытался поддеть пальцами непослушный кусок дерева, но с таким же успехом можно было бы царапать стену.

Сергей уперся плечом, чувствуя, как по щеке скатилась первая слеза. Иногда случаются неприятные вещи - ты двигаешься навстречу цели, и в один прекрасный момент, какая-нибудь чепуха испортит все.

Он заплакал, не в силах превозмочь боль и отчаяние. И даже существа, замурованные в стенах дома, озадаченно смолкли, ожидая, каким же будет исход.

- Дружок, тебе придется встать на ножки - с притворным сожалением вздохнуло божество.

(О нет, только не сейчас. Ему худо и без этих гребаных подвигов, которыми так была полна эта чудная ночь!)

- Ну-ка вытри слезы, сопляк! - отец подошел неслышно. Он схватил Сергея за руку, и тот взвыл, ощутив прикосновения (когтей!) сильных пальцев. Хватка у папаши была что надо! Отец потянул его вверх, и Сергей, подвывая от боли, послушно встал на ноги.

Тихий хруст, приглушенный стон и очертания двери, смазанные небрежным движением художника, рисующего этот нечеткий мир. Сергей с трудом нащупал ручку и с силой надвил - что-то щелкнуло там, внутри старого замка и дверь распахнулась. Сергей ввалился в погреб, и не удержавшись снова грохнулся на пол. Сил кричать не было, только из горла вырвался наполовину стон - наполовину свист. А еще он забыл включить свет, отчего в погребе было темно, хоть глаз выколи - Сергей натыкался руками на банки, щепки и прочий мусор, что оказался в изобилии рассыпан на полу погреба. Сергей пополз туда, где тьма была наиболее осязаема - она клубилась черными тучами и лишь серебряный отсвет из окошка вверху, проходя сквозь толстый слой паутины и пыли, хоть немного разбавлял ее.

Потом он начал терять жизнь - она буквально выходила из него, просачиваясь сквозь многочисленные порезы и раны, вытекала кровью и гноем, свистящим дыханием, - белые горошины знали свое дело. Сергей почувствовал как грудь начала судорожно подергиваться, словно решила выдавить из себя немного веселья. Цель все больше отдалялась от него - та заветная, дальняя стена погреба откатывалась, оставляя борозды в земляном полу, отплевываясь щепками и ржавыми жестянками, огрызаясь осколками банок - Сергей поранил несколько пальцев, пытаясь подтянуть ставшее грузным тело, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к заветным дверкам.

Почуяв неладное, он попытался позвать божество, но вместо голоса из горла выходило нераздельное бормотание, бульканье - мир продолжил выдавливать его из себя.

Цель была близка. Он с грохотом взобрался на фанерный щит (последний свалился оземь в тот самый миг, когда Сергей ворвался в погреб - наверняка божество решило немного подыграть ему, вмешавшись в естественный ход событий, а может быть всему виной был обычный сквозняк, кто знает...), пополз по нему, чувствуя как каждое движение отдается потрескиванием пересохшей древесины.

Несколько последующих мгновений показались вечностью - он оставался на месте, скользя, рыча от нетерпения. Больше всего на свете он боялся, что из всей этой затеи ничего не получится. Там, за железными дверками - просто все та же темнота и сырость, и все что он найдет там - следы своего пребывания, когда он ворочался в глиняном чреве погреба, приняв за действительность голоса, звучащие в голове.

А потом он дотронулся до дверцы, и взамен нечто легонько коснулось разума, что-то выискивая там, перебирая мысли и воспоминания...

- Мама, а когда придет папа?

- Спи, уже поздно...

- Он придет, мама?

- Закрывай глазки, все будет хорошо.

Сергей лежал на боку, одной рукой сжимая заветный ключ, другой, прикасаясь к холодному металлу дверей, от которого исходила легкая вибрация. Голос божества стал сильнее, он окреп, заглушил пение существ, и серебряный лунный звон казался мышиным писком.

Голос вещал, рассказывал, что нужно делать:

- Ну же, глупыш, это так просто - чуток приподнимись и вставь ключ в замок. Там, за дверками все то, что ты так долго ждал...

Он убаюкивал, несмотря на звенящие нотки ярости, что проскакивали между ласковыми словами. Сергей с трудом удержался, чтобы не заплакать вновь. Ему было так худо, как никогда - хуже даже чем тогда, когда он сжимал онемевшими пальцами обжигающий металл в холодном, глубоком колодце, хуже, чем тогда, когда он вслушивался в ночь, замирая от каждого шороха, идущего из старого, покосившегося шкафа. Мир, отчаявшись избавиться от него, уходил сам, становясь похожим на решето, где в пугающую реальность, вплелись маленькие островки мглы, в которых не было ничего, еще немного, и Сергей останется сам, в окружении звенящей темноты, в преддверии тайны, до которой не хватило самой малости.

Сергей заставил себя, вернуться в реальность темного погреба, в эти опостылевшие, покрытые паутиной стены. Он просунул пальцы в щель между дверцами. Подтащил себя поближе. Вибрация усилилась, так же как и голос. Сергей сумел встать на колени, кое-как нащупал замочную скважину, и вставил трясущейся рукой ключ.

Вернее попытался - ключ не подходил.

(А с чего ты взял, что это именно тот самый ключ? Мало ли какое барахло копилось в коробке из-под обуви?)

- Нет! - ошарашено прошептал он, и попробовал надавить сильнее.

Гребаный ключ не влезал в замочную скважину!!!

Возможно этот ключ и в самом деле, от этого замка, но ведь прошло столько лет, наверняка все его металлические внутренности превратились в ржавую труху? Может быть - но замок совсем не был похож на поржавевшего доходягу, и внушал уважение размерами. Сергей пробовал и так и этак - замок не желал принимать ключ.

Потом он лежал на фанерном щите, рассматривая покрытый паутиной потолок. Там, за дверцами ждала награда - теперь он был в этом уверен. Когда он прислонил ухо к одной из дверок, то услышал тихий гул, словно там работал какой-то древний механизм. В ровное гудение вплетались скрежетание и металлические стоны - этот неведомый механизм казалось, доживает последние минуты, и Сергей знал, что было тому причиной.

Ночь заканчивалась, он чувствовал, что вот-вот произойдет то, чего он так страшился - тьма пропадет, развеется и вместе с ней исчезнут без следа тайна и волшебство - уже сейчас они сходили на нет, и можно было ощутить, как они покидают стены старого дома.

- А чего ты ожидал? - равнодушно осведомилось божество. - Ты думал, тебе принесут на блюдечке то, о чем можно только мечтать?

- Но я же делал все, о чем ты только просил! - простонал Сергей, поражаясь тому, насколько ослаб - он с трудом шевелил опухшим языком. В глазах двоилось, троилось, очертания погреба расплывались кровавыми кругами.

Божество рассмеялось. Его смех был похож на воронье карканье - оно откровенно наслаждалось ситуацией.

- Мне еще не доводилось встречать таких наглецов, ей-бо - только посмотри на себя! Все что ты делал - делал в первую очередь для себя. Или ты решил, что мне интересны твои убогие желания? Все, что способен родить твой умишко - лишь тени НАСТОЯЩИХ желаний. И ты думаешь, что небеса распахнутся навстречу, и ангелы вострубят, приветствуя нового героя? Нет, приятель - твой удел боль и сумерки - ты неудачник, неспособный на чудо, ты недостоин его... Все что ты можешь - лишь пьяно махать водопроводной трубой, не удосужившись разобраться до конца с непослушной женушкой. Те не из тех, кто идет до конца - посмотри на себя, ты, жалкое ничтожество - ты свернулся калачом, в шаге от того, к чему шел всю жизнь. Для тебя же будет лучше, если ты останешься здесь. Смотри же - ночь на исходе, и ты проводишь ее взглядом, полным сожаления. Эта ночь не твоя приятель, так что можешь либо оставаться здесь, на пороге, либо валить ко всем чертям - или ты решил, что тебе здесь рады? Ты просто тупой сукин сын, что вообразил себя невесть кем!!!

Сергей слушал глиняного бога, холодея от ужаса.

(Тебя в который раз поимели, приятель, и на этот раз ты проиграл!)

Рвота подкатила острым комком боли - она вывернула наизнанку, и кровавая пена была подтверждением тому, что эта ночь будет последней.

И ночь охотно приняла его к себе. Она стала слаще сиропа, нежнее пуха - обняла, убаюкала, забрала в плен...

Там, где много снов, казалось возможным все - любые желания обретали плоть, становились явью, но кому как не тебе знать, что все это обман, ожившие картинки, которые при первой же возможности снова застынут, станут неподвижными, пугающим!

(Ты знаешь...)

Он сжимал бесполезный ключ, и отрешенно наблюдал, как жизнь выходит из его измученного тела. Потом он что есть силы, зашвырнул его в противоположный угол погреба. Маленькая золотистая искорка унеслась прочь, на миг блеснула и тут же растаяла - ключ укоризненно звякнул отскакивая от стены, и затерялся во тьме.

Все в один миг стало ненужным, лишним. И даже голос божества, который не желал оставить его одного.

- Ты не достоин, дотянуться до неба, ощутить его свежесть. Ты не сможешь целовать облака, и мчаться холодным вихрем, сбрасывая листву с деревьев, пугая прохожих. Твой удел - паутина и сумерки. Не тебе заглянуть за дверцы. Все на что ты был способен - дрожа от нетерпения сорвать несчастную крышку с другой стороны. И ты надеялся, что вот так, запросто поимеешь чудо? Нет, малыш, чудо нужно заслужить. Ты сдался, отказался заглянуть за грань, - так чего же ты теперь хочешь? Чудо не упадет само в руки, оно не продажная шлюха - его не так-то просто обвести вокруг пальца...

- Что тебе нужно? - взмолился Сергей. - Я все делал так, как ты учил... - он плакал, размазывая по лицу кровавую грязь. Чешуйки подсохшего гноя отлетали, обнажая сочащиеся сукровицей ранки.

От боли Сергей на миг потерял голос - она прошлась по скорченному телу, сжарила, спалила заживо, скрутила в узел.

- Уйди, уйди... - Он ворочался, словно с него содрали кожу - не контролируя себя, ослепленный, жаждущий только одного - поскорее бы закончилась эта мука.

- О, как пташечка запела! - насмешливо заметило божество. - Я могу слушать бесконечно, твои пассажи...

Сергей заворочался, засучил ногами, лист фанеры пропитался кровью, и стал скользким. Божество с интересом наблюдало, даже не пытаясь помочь.

А потом, он зажмурился, и закричал, теряя голос. Он кричал, и сырые стены погреба поглотили крик, насыщаясь, впитывая...

- Да, да!!! - Кричал глиняный бог, набирая сил, возвращая потраченное... - Еще, малыш, сильнее!

Сергей оттолкнулся спиной, привставая - он развернулся, и что есть силы ударил по дверцам, чувствуя как вскипает в жилах ярость, ему хотелось сорвать их с петель, и топтать, топтать, бить кулаками, разбивая кости, с пьянящим восторгом, чтобы видеть как прогибается под его ударами металл, и это придавало сил - он бил как заведенный, и гул и вибрация, там, за ними, нарастали вместе с криком, он сорвет их ко всем чертям, и отбросит прочь, и ворвется туда, куда так долго стремился попасть - это его ночь, его время, и даже гребаное божество не в силах помешать ему сейчас, и если оно решится встать на пути - видит бог, ему нечего терять, так что пусть это время останется временем, когда исполняются все желания, кто бы их не загадал...

Он срывал боль и отчаяние, вбивал их в холодное железо, оставляя вмятины. Огромные хлопья ржавчины ссыпались хлопьями, пачкая руки - Сергей превратился в озверевшее существо, он бесновался, пытаясь проникнуть в запретное место...

Крик стих, и Сергей почувствовал странное умиротворение, как будто вместе с криком из него ушли боль и ненависть, страх и неуверенность.

В наступившей тишине, раздался отчетливый щелчок, Сергей поднял голову. Неприступный замок сдался - он висел на дужке, чуть поблескивая стальной улыбкой, словно приветствуя победителя.

(Хей, парень - зачем столько шума? Я обычный старый замок, и как ты недавно верно заметил - мои внутренности давно превратились в ржавую труху. Стоило так нервничать? Достаточно было ударить посильнее, и я к твоим услугам, приятель...)

Сергей замер, не веря самому себе - замок открылся сам собой.

- Ну, вот и все, дружок - тихо молвило божество, и Сергей с удивлением заметил перемены в его голосе. Если раньше его голос звенел сталью, сочился насмешкой и злорадством, то теперь он был торжественно печальным, словно они вместе прошли долгий путь, и теперь в самом конце этого трудного, полного приключений пути, должны были расстаться.

- Все так - ответил глиняный бог - здесь наши дороги расходятся. Каждому свое... Меня ждут покой и безмятежность - повелитель глины выполнил свое предназначение. Я был с тобой с самого начала, с того самого мига, как ты выдумал меня однажды - я до сих пор помню каждое мгновение того летнего утра. Ты простучал фанерный щит, даже не пытаясь вспомнить о том, что было раньше на том самом месте - ступеньки, ведущие из сырой осени в жаркое лето. Память хранила эти воспоминания, не давая тебе возможности окунуться в них, чтобы это не стало для тебя слишком большим потрясением. Ты сразу же понял, что по ту сторону щита - лишь продолжение погреба, и крышка в прихожей скрывает его волшебную темноту от слишком любопытных взглядов. И это действительно так - волшебство настоялось во тьме, и выросло вместе с тобой, чтобы одной прекрасной ночью явить тебе свое великолепие.

Стены погреба вздрогнули, и Сергей сумел различить, как по ним прошли глубокие трещины - существа, замурованные в них, выбирались наружу. Еще немного, и они предстанут пред ним во всей красе, и споют последнюю песню в его жизни...

- Не бойся - продолжило божество. - Нет никого в этих старых стенах, а голоса существ - что ж иногда воображение способно подменить творить чудеса, хотя если бы ты очень захотел того, кто знает - возможно, поющие из стен однажды вкусили бы от плоти твоей, но не думаю, что это привело бы тебя в восторг, не так ли?

Сергей кивнул. В горле першило, но мир становился на место, и ночь уже готовилась покинуть погреб.

- Ты ненавидишь меня? - спросил он.

- Возможно... - согласилось божество. - Ожидание было долгим. Все эти годы мне думалось только об одном - о волшебной ночи, когда каждый обретет то, что заслуживает. Ты слышал мой голос, долгими ночами, когда лежал без сна, но не очень-то спешил... Но теперь... мне даже немного жаль, что наш путь подходит к концу. Как только ты пройдешь этими дверьми - я исчезну. Стану тем, чем есть - обычной глиной, из которой делают свистульки - таков мой удел. Ты придумал меня однажды, надеясь, что я смогу помочь тебе исполнить все мечты - так и произошло.

- Но для чего, все это... ключ, и остальное? - Сергей уже не кричал, шептал, из последних сил. Мир становился на место, но ему казалось, что в этом мире не будет места для него самого - Белый Блум знал свое дело...

- Так было нужно, малыш - мягко ответило божество. - Ты мог бы спилить этот замок ко всем чертям, но что бы ты нашел за ним? Тот же самый погреб, в который можно попасть из прихожей, стоит лишь сорвать крышку, а это ведь не то, что нужно тебе. Я был с тобой, уговаривал (видит бог, как мне иногда хотелось, чтобы поющие из стен разорвали тебя, упрямого сукина сына, на кровавые шматки...), терпел все твои причуды и прихоти, иногда, не скрою, приходилось давать хорошего пинка, чтобы ты шевелил задницей как следует, не ленился и не натворил глупостей. Вытирал сопли, когда тебе становилось невмоготу от жалости к самому себе, но теперь ты уже не то слюнявое ничтожество, каким был вначале. Посмотри на себя - ты стал мужчиной, который точно знает, чего хочет. Только так, ты сможешь заглянуть за дверки, только так, не иначе... А ключ... ключ еще пригодится тебе, малыш - вот увидишь...

Тишина обрела плоть, сгустилась, стала осязаемой.

- И что теперь? - нарушил ее хриплый голос Сергея.

- Теперь ты получишь все, о чем только можно мечтать? - отозвался глиняный бог. - Я достаточно рассказывал тебе о том, что за этими старыми дверками...

- Ступени... - выдохнул Сергей.

- Да - просто ответило божество. - Девять ступенек, по которым ты поднимешься, а все остальное будет зависеть от тебя, от твоих желаний.

(У тебя же найдется пара-тройка желаний, парень?)

- Даже не сомневайся - криво ухмыльнулся Сергей.

- Точно! - довольно хмыкнуло глиняный бог. - Я никогда не сомневался в том, что ты тот еще сукин сын, так что давай, не медли...

Сергей кивнул. Он развернулся, потянулся к замку, и по-прежнему не веря, что удача вновь повернулась к нему лицом, вытащил дужку из скобок. Дверки чуть колыхнулись, из щели между ними подуло сквозняком. Сергей отбросил замок - тот ударился о фанеру, недовольно звякнув проржавевшими внутренностями, и в этот миг ночь стала уходить. Она выбиралась из щелей, и за мгновение до того, как она собралась покинуть стены дома, Сергей, даже не надеясь на чудо, попросил:

- Останови ее...

- Если захочешь, она будет вечной! - твердо ответило божество. - Но это уже не важно, поверь. Там, за дверками, тебя ждет летнее утро, и солнце, и ветер...

Сергей промолчал. Боль на мгновение вернулась, словно пробуя силы, и тут же пропала - похоже ему удалось убить ее, пусть и вместе с собой. Он протянул руку, чтобы открыть дверцы, но мир дернулся и встал на место с прощальным щелчком. В окошке под потолком заалел восход, и солнечные лучи заискрились, заиграли в пыльной паутине.

Он грохнулся на щит, и фанера недовольно заскрипела, прогибаясь от тяжести его тела.

Как хотелось бы сейчас закрыть глаза, и отдаться пьянящей неге...

Тихий шорох обоев, маятник неторопливо качается туда-сюда, и часы косятся глазками, следят за ним. Ты лежишь в колыбельке, и мамин голос убаюкивает, успокаивает сынишку:

Поздняя минутка, засыпай малютка.

Всем кто только просит - Сонька сон приносит.

Сонька-дремка знает, кто не спит, зевает

Деткам не послушным, глазки закрывает...

(Хей, парень!)

Голос божества выдернул его из снов.

- Ты совсем близко - ближе чем думаешь... Не сдавайся...

Сергей подсунул руку под грудь, и попытался оттолкнуться. Потом боднул дверку, пытаясь протащить свое тело туда, где его ждали.

- Стой! - воскликнул глиняный бог. - Поднимись. Не стоит возиться в грязи, подобно тем ничтожествам, что не способны понять главное - ты не червь! Ты не должен стоять на коленях, выпрашивая чуда - вставай, войди и возьми то, что принадлежит тебе по праву.

Сергей закричал, вставая на ноги. Он покачивался, замирая от собственной смелости, что пьянила как старое вино. Тихий хруст - он был прекрасен!

(Ты жив, приятель, а это главное!)

- Ключ... - нераздельно пробормотало божество, (оно умирало, но даже в последние минуты было готово служить хозяину, каким бы сукиным сыном он не был).

- Зачем? - непонимающе спросил Сергей. - Замок открылся.

- Ключ... нужен... - голос слабел, дрожал, но продолжал звучать, не сдаваясь.

Сергей на негнущихся ногах протопал в другой конец погреба. Он рылся в старом пыльном мусоре, пытаясь найти выброшенный ключ.

Войлочные стельки, ржавая консервная банка, треснувшая, полусгнившая доска, изогнутый гвоздь со сбитой шляпкой, кусок застывшей смолы, с налипшей грязью, бутылка с отбитым горлышком, пустой флакон из-под "Пемоксоли", моток проволоки, и масса, масса разных чудес - вот только ключ куда-то запропастился. Сергей, похолодев, шарил на полу, прошелся по полкам - безрезультатно.

- Где же ты? - он бормотал, выискивая крупинку золота, что мелькнула не так давно во тьме, и пропала, сгинула, черти бы ее побрали!

Потом, когда он уже совсем потерял терпение, небеса сжалились над ним. Ключ отыскался в самом углу - закатился мерзавец под кусок затертого до неузнаваемости линолеума. Сергей вытащил его, и потащился обратно. Наступил на щит - хруст костей удачно гармонировал с треском фанеры, остановился перед дверьми, сжимая ключ, шмыгая носом от нетерпения.

Что-то пронеслось в воздухе, и тихий голос божества (голос в голове Сергея) прошелестел, умирая - Прощай...

Сергей не ответил. Он в последний раз вдохнул прохладный, затхлый воздух погреба, ухватился за дверки, просунув пальцы в толстую щель между ними, потянул на себя, открывая. Дверки скрипнули, и мягкий свет принял его к себе. Сергей зажмурился и сделал первый шаг.


Свежесть летнего утра. Слабый запах меда - они выносили ульи в ласковое лето, чтобы занести потом, когда наступит щедрая осень. Время собирать урожай - ты никогда не любил ее, хотя и признавал надменное величие королевы желтых листьев и холодных дождей...

Зимний вечер, когда можно кутаться в теплый плед, слушая дедушкины истории, от которых не спалось потом долгими ночами...

Весенний день - бегут ручьи, и кораблики качаются на волнах, а в глубоких лужах отражаются облака.

Лето - лучшее из времен. Ты понял это однажды, принял его объятия. Много позже ты полюбишь весну за то, что после нее начинается лето, но сейчас, нет ничего лучше этих теплых, бесконечных дней, когда с раннего утра и до позднего вечера пропадаешь на улице, и мир врывается в грудь миллионами запахов, звуков, цветов...

Чтобы ты не выбрал - все будет только для тебя, и таким как захочешь ты.

Открой глаза - убедишься сам!!!


Гудение усилилось. Сергей стоял, расставив руки, наслаждаясь покоем. Больше всего он боялся обнаружить себя стоящим в темном закутке подвала, на сыром глинистом полу.

Осторожно он открыл глаза.

Ступеньки были на месте. Они уходили вверх, заканчиваясь у большой двери. Латунная ручка блестела в лучах утреннего солнца - они проникали в коридор сквозь широкое окно в стене. Стены коридора сверкали побелкой. Сергей оглянулся - сзади темнела пасть погреба, но он не собирался возвращаться туда.

Он ступил на первую ступеньку, ощущая, как та приятно вибрирует под ногами. Это казалось прекрасным - он готов был стоять так вечность, если бы не... все те чудеса, что ждали впереди!

Утро сочилось из окна, и Сергей чувствовал тепло солнечных лучей. Он смотрел обоими глазами, и ему не было больно. Он поставил ногу на следующую ступеньку, и не спеша перенес на нее тяжесть тела, поднимаясь к двери.

(Здесь все - свежесть утра, и послеобеденный покой. Летний вечер и короткая ночь, что подобна взмаху ресниц - иди же скорее...)

Он поднимался, с каждой ступенькой становясь легче и чище. Где-то на середине пути, он с восторгом заметил, что ноги больше не тревожат его - омерзительный хруст пропал, и он, еще не веря в это, сдерживался, пытаясь не перепрыгивать через ступеньки, но с каждым шагом навстречу лету, ему все больше хотелось взбежать, вознестись вверх легким ветерком.

На предпоследней ступеньке он сбросил мешающую одежду, оставшись в одних шортах, а потом, сделав последний шаг, остановился, рассматривая дверь. В своих мечтах он представлял ее обычной неказистой дверкой, но здесь она оказалась не такой. Эта дверь была огромной, или казалось таковой, быть может, потому, что сам он стал меньше. Сережка прислонился ухом к теплому дереву. Дверь мягко вибрировала, а еще за ней, Сережка услышал звуки солнечного лета...


Это ласковый ветерок играет листвой.

Это поют птицы в саду, приветствуя новый день. А прямо под раскидистой яблоней, на небольшом столике, бабушка уже расстелила ослепительно белую скатерть. Дедушка качается в кресле качалке, попыхивая трубкой, и сложенная газета покоится у него на коленях. Он, прищурившись, наблюдает, как неутомимая супруга расставляет тарелки.

Завтрак почти готов - останется вынести из летней кухни скворчащую, плюющуюся во все стороны кипящим жиром сковороду, на которой румянится жареная картошка с салом, в небесно голубой масленице томится сливочное масло, а в салатнице истосковался салат из свежих овощей.

Сережкина мама, с самого утра забралась в малинник, и уже успела насобирать полный таз крупных ягод. Она с трудом выпутывается из колючих зарослей малины, стараясь не исколоться.

- Сережка, ты где? Расставляй стулья, завтракать будем...

Дед ухмыляется в бороду - когда-то он сам был босоногим сорванцом, и помнит, как иногда тяжело выбраться из теплой постели, когда впереди целое лето, и нет необходимости куда-либо спешить.

А за забором уже заждались друзья, и зовут громким свистом, приглашая с собой, в мир вечного счастья...


Все это там, за дверью. Нужно только открыть ее, чтобы попасть в волшебный мир детства.

(Самое время малыш, сделай это, и не тревожься сомнениями. На этот раз все будет хорошо...)

Сережка, сопя, вставил ключ. Тот легко вошел в скважину.

Замок щелкнул, и гул, наполняющий коридор, прекратился в тот же миг. Сережка на мгновение замер, переполняясь надеждой, вспоминая давно ушедшие дни, отчего захотелось смеяться и плакать.

Но вместо этого, он набрал полную грудь воздуха, и закричал, радуясь обретенному счастью:

- Хей-хо!

А потом толкнул дверь, и вывалился в теплое, бесконечно длинное, пьянящее лето...


Эпилог


Такси остановилось у неприметной улочки, что отходила в сторону от дороги. Надежда рассчиталась с таксистом, и вышла из машины. Постояла некоторое время, примечая, как все изменилось со временем - кирпичная кладка заменила старые, растрескавшиеся, плохо крашеные заборы, не так давно вошедшие в моду чугунные ограды, скалились заостренными пиками, а вместо плебейского шифера сверкала металлом черепица. Впрочем, кое-что осталось без изменений - покосившиеся белые хаты без хозяев, они словно гнилые зубы торчали тут и там, проглядывая коричневой глиной сквозь облупившуюся побелку. Их унылый вид прекрасно вписывался в осеннюю картину - умирающая природа и брошенные, забытые дома, оставленные хозяевами, удел которых медленно разрушаться, оседая, разваливаясь комьями глины, под унылыми, монотонными дождями.

Надежда улыбнулась. Изменились не только места ее детства - в первую очередь изменилась она сама. Сейчас она мало напоминала ту озабоченную лишним весом толстушку, что возилась по хозяйству. Проклятая рыба не обманула - в той, другой Надежде, не было ни малейшего сходства с ослепительно красивой женщиной, что рассматривала осеннюю улицу сквозь солнцезащитные очки.

Той страшной июньской ночью она навеки распрощалась с собой прежней, чтобы начать новую жизнь. Первые дни она металась в бреду, лишь изредка приходя в сознание, чтобы рассмотреть мелькающие тени, в которых смутно угадывались силуэты родителей...

Ее обнаружили случайные прохожие - окровавленную, размазывающую слезы по разбитому лицу, в разорванном халате, она ползла, не разбирая дороги, ее цель была - не останавливаться ни на секунду, уползти как можно дальше от проклятого дома.

Она потеряла самое дорогое, что у нее было, и боль утраты, казалось навсегда останется шрамом на измученном сердце женщины, так и не ставшей матерью. Чуть позже, когда ей стало немножко легче, она равнодушно созерцала скудную обстановку палаты, погружаясь в холодное безразличие.

Больше месяца она провела в больнице, понемногу восстанавливая силы, наблюдая, как тает прежний облик - впервые она обнаружила это, когда самостоятельно спустилась в холл, где для ходячих пациентов, заботами администрации выставили небольшой телевизор, расставили стулья - каждый вечер у голубого экрана собиралась практически одна и та же компания, и Надежда сначала оробев, присела на краешек дальнего стула. Поерзав некоторое время, недовольно скривила носик - по телевизору передавали политическое ток-шоу, совершенно ей неинтересное, и Надя поспешила покинуть сообщество любителей острых дискуссий. Проходя по коридору, она невольно обратила внимание на зеркало, висящее на стене - оно отразило ее фигуру, но несколько иначе, чем привыкла Надежда. Подойдя к зеркалу, она некоторое время пыталась сообразить в чем же подвох - в нем отражалась она, и в то же время совершенно другая женщина. Возможно все дело в болезни, запоздало сообразила Надя и поспешила обратно в палату.

На следующий день, она снова стояла перед зеркалом, жадно всматриваясь в свое отражение - та другая женщина вновь явилась ей, и на этот раз Надежда даже сумела рассмотреть очертания ее лица. Затем все затуманилось, и Надежда почувствовала, как теряет опору. Подбежала нянечка, случайно проходящая мимо, и отвела наверх. После этого Надя обнаружила для себя новое хобби - каждый день он спускалась вниз, и жадно выискивала малейшее сходство с той незнакомкой - она гладила лицо, проводила руками по телу, пытаясь уловить изменения, что, так или иначе, происходили с ней. Персонал больнице провожал понимающим взглядом пациентку с лихорадочным взглядом, но Надежде было плевать - она стала терять вес, причем так стремительно, что вскоре пижама, ранее приятно обтягивающая тело, начала напоминать тряпку, которую по странному недомыслию следовало накидывать на плечи. Мать не сразу, но обратила внимание изменения в облике дочери, и однажды, озабоченно вздыхая, вытащила из сумки напольные весы.

Надя осторожно встала на них, зачарованно наблюдая за тем, как измерительный диск остановился в десятке делений от заветной цифры - если весы не врали, а делать это им не было никакого резона, она действительно похудела. Мать тут же схватилась за голову, и с удвоенной силой принялась восстанавливать утраченное - теперь в тумбочке оставалось все меньше и меньше свободного места от бесконечных передач, тем более, что у Надежды совершенно пропал аппетит, и все что она могла съесть за день - пару бутербродов, да стакан молока.

Теперь к ее новым увлечениям добавилось еще одно - проснувшись, Надя первым делом вставала на весы, с удивлением и ужасом констатируя совершенно невероятное - она худела, таяла на глазах.

Потеряв первый десяток килограмм прямо в больнице, она встревожилась не на шутку - пыталась запихивать в себя как можно пищи, но кусок не лез в горло, да и после первого же бутерброда в животе образовывалась приятная сытость, так что все ее поползновения не имели успеха. Она теряла и теряла вес, более того изменения коснулись не только злополучных килограммов - она стала немного выше, и уже в плечах. Черты лица смягчились, стали более приятными.

Загадочная женщина одерживала победу за победой - всматриваясь в тревожную гладь зеркала, Надежда все чаще подмечала, что образ незнакомки стал проступать более отчетливо, пускай это и казалось невероятным. Уже тогда Надежда могла представить ее - та другая, была необыкновенно хороша собой, ее стройные ножки, аппетитная попка и упругая грудь могли бы стать предметом вожделения для каждого мужчины. Это немного пугало ее, но незнакомка была так прекрасна!

В какой-то степени именно это помогло ей немного прийти в себя. Отвлечься от боли, что сидела занозой. Ей часто снился один и тот же сон: они вместе с дочкой кормят огромную Жданов-Рыбу, и та шевелит плавниками, довольно открывая рот. Проклятая рыба обвела ее вокруг пальца, но не обманула в одном - Надежда менялась на глазах.

За все время, проведенное в больнице, она потеряла половину веса. Это было так непривычно - только темные круги под глазами выдавали пережитые волнения, но с каждым днем они становились все менее различимыми, и ближе к сентябрю пропали совсем, оставив только привычку носить очки с темными стеклами.

Новая жизнь застала ее врасплох. Она заново постигала утраченное искусство быть женщиной - пришлось вспомнить, как пользоваться косметикой, учиться ходить на каблуках (это оказалось неожиданно приятно - ощущать, как пальцы ног стягивают заостренные носы модных туфель на высоченных шпильках), порой ей даже начинало казаться что та, старая Надя - просто старая фотография, найденная среди прошлогодних открыток, и прочего мусора, который так любят собирать домохозяйки.

О том, что она стала вдовой, ей сообщили, как только она начала "адекватно воспринимать окружающую действительность" - отец долго мялся, избегал смотреть в глаза. Из его скупых фраз, слух Надежды вычленил лишь несколько слов, которые сложились в одну фразу, о том, что она больше не жена Сергея. Как ни странно, эта новость не вызвала в ней никаких особых эмоций - так, легкое беспокойство, словно она уже давно похоронила все то, что когда-то было между ними...

Его обнаружили внизу, в погребе. Сергей лежал лицом вниз, обхватив руками железные дверки. Огромный замок, прежде запиравший их, валялся неподалеку. Тучный, усатый участковый, отворил дверцы, и, наклонившись, стараясь не испачкаться, заглянул внутрь. Там, за дверками не было ничего стоящего - несмотря на скудное освещение, (пыль чуть поблескивала в лучах света, падающих из квадратного отверстия в потолке) можно было рассмотреть следы недавнего пребывания хозяина дома - неровные борозды, оставленные пальцами Сергея, клочья одежды, да окровавленные клочья волос. Когда перевернули тело, все присутствующие поспешили отвернуться, с трудом сдерживая рвотные позывы - беззубый рот, запавшие губы, огромные гнойные раны, словно Сергей был мертв уже давно, и только по странному недомыслию перемещался по дому, бродя живым мертвецом - его следы остались на лестницах, в коридоре, соединяющем лестничную площадку с залой, в спальне - тут и там находили лужи засохшей крови и отставшие кусочки плоти. Он гнил заживо, но при этом нашел силы проделать немалый путь, оставив глубокие царапины на потертых ступенях.

Осматривая кухню, участковый обратил внимание на пустую бутылку из-под водки. Понюхав горлышко, он, понимающе кивнув, и уселся за стол, ожидая приезда оперативников. Он так и не рассказал никому, что почувствовал в тот миг, когда открыл железные дверки погреба - в глазах потемнело, а еще он услышал тихий звук лопнувшей струны. На мгновение пол ушел из-под ног, и ему пришлось схватиться за стенку, чтобы не упасть. Потом все прошло, и он поспешил убраться из этого странного места. Некоторое время ему снились сны, как будто он подбирает с пола небольшой отрезок водопроводной трубы, подбрасывает его на руках, замахивается, ощущая приятную тяжесть - в этом месте, он просыпался, и некоторое время испуганно моргал, приходя в себя. Потом все прошло, заслонилось чехардой похожих друг на друга рабочих дней, выходных, редких праздников, и лишь иногда, обходя участок, он, сам не зная почему, останавливался, подолгу замирая возле того места, где за высоким забором темнела громада дома...

Всего этого, конечно Надежда не знала. Все что случилось с ней, она была склонна рассматривать, как нечто вполне объяснимое, вот только каждый раз возвращаясь в мыслях к той ночи, Надя приходила к выводу, что все же было в ней что-то такое необычное... Словно злое волшебство разлилось повсюду, и ночь превратилась в страшную сказку.

Выписавшись из больницы, она наотрез отказалась жить с родителями. Больше всего она боялась, что не сможет вернуться в тот страшный дом, но все ее опасения развеялись, как только она переступила за порог. Дом показался мертвым - он больше не жил своей отдельной жизнью. Похоже, со смертью хозяина, злое волшебство навсегда покинуло его стены.

Не тратя времени понапрасну, Надежда вступила в права наследства, и дала объявление о продаже. Покупатель нашелся сразу - невысокий, крепкий, из новых "хозяев жизни", он сразу же ухватился за возможность приобрести дом. Промчался по комнатам, прикидывая, оценивая, и не торгуясь, выложил сумму, достаточную для того, чтобы купить небольшую квартирку, и жить, не думая о будущем. Он же помог оформить документы, чтобы избежать ненужной канители, благо во всех инстанциях нашлись свои люди. Похоже, расставание с домом, было угодно небесам.

Избавившись от дома, Надежда не смогла отказать себе в желании посмотреть на него еще раз - приехав через пару месяцев, она была приятно удивлена. Тот старый дом, ничем не походил на угрюмого старика. Новые хозяева сменили забор, (Надежда прошлась вдоль ворот, прикасаясь к чугунной решетке ограды), поставили новые окна, разобрали крышу, унылый шифер заменила голубая черепица, разбили у входа два небольших цветника - что и говорить, дом оказался в хороших руках. Надя не стала заходить внутрь - не захотела тревожить хозяев. Постояв немного, развернулась и пошла вдоль дороги, надеясь, что никогда больше не вернется сюда. Уходя, оглянулась - дом, словно прощался с ней. Нахмурившись, Надежда ускорила шаг, навсегда покидая этот город...

И вот теперь, у нее оставалось еще одно, последнее дело.

Надежда прошлась вдоль дороги, громко цокая каблуками, остановилась. От дороги в сторону вела небольшая улочка. Если идти по ней до самого конца, можно попасть в сказку.

Дорога осталась позади, Надя осторожно шла по улочке, вспоминая, заново обретая прошлое.

Когда-то давным-давно, улица обрывалась шлагбаумом, за которым ржавели железные ворота электрической подстанции. Вдоль бетонного забора, змеилась тропинка, а еще дальше, за кучами строительного мусора, колыхался камыш.

Тропинка обрывалась небольшим металлическим мостком через неглубокий ров. Сколько Надежда помнила, ров всегда был заполнен темной водой. Сразу за мостиком, белели стены стадиона.

(Как во сне!)

Правда, кое-что все же изменилось. Кривая пустынная улочка осталась такой же кривой, вот только от шлагбаума остался только торчащий из земли рельс, а вместо куч мусора, расположились огромные шлакоблочные боксы, с широкими металлическими воротами.

Надежда прошла мимо, заметила, как замерли рабочие в промасленных робах, жадно рассматривая, восхищенными взглядами.

И это тоже стало привычным. Она прибавила шаг. На помятых воротах подстанции, висела табличка "Частная собственность", а на треугольных выступах бетонного забора красовался давно забытый лозунг, совершенно не уместный теперь: "Воруя у государства - воруешь у самого себя"

Надпись вызвала улыбку на красивом лице Надежды. Она прошла дальше, не задерживаясь. Место снов звало ее - теперь она ощущала магическую силу, что влекла вперед, заставляя прибавить шаг.

Кое-где, мусор все же остался - взгляд выхватывал куски обожженного кабеля, осколки изоляторов, битый кафель. Но тут и там, сквозь разбитые останки пробивался камыш, словно отвоевывая захваченное мусором пространство.

Надя поспешила дальше, спотыкаясь, с трудом удерживая равновесие. Каблуки застревали в глинистой почве, но она уже не обращала внимания на подобные пустяки. И только когда металл мостка загремел под ногами, она остановилась, впитывая осеннюю тишину этого места.

Метрах в пяти, когда-то располагались железные ворота - запасной выход со стадиона. Ржавая цепь надежно удерживала половинки ворот, не давая пробраться за них. Сейчас о воротах напоминали только ржавые петли, что торчали из кирпича, словно гниющие выросты. Поле заросло сорной травой, а некогда сверкающий белизной побелки забор местами обвалился. От трибун остались только бетонные сваи, с безобразными темнеющими потеками грязи.

Надежда повернула голову. Тропинка, по которой она пришла сюда, огибала угол подстанции. Ров уходил в сторону, втиснувшись в узкий промежуток между забором стадиона и служебными зданиями подстанции, отчего те казались вырастающими прямо из воды. Красный кирпич стен кое-где осыпался прямиком в воду.

Ров заканчивался дальше, отсюда не разглядеть. Надежда прищурилась - верхушки ив, склонившиеся к воде, обозначили его путь. Нечего было и думать пройтись вдоль забора, проваливаясь в холодную тину, раздвигая высохший камыш. Проще обойти вокруг стадиона, и уже с другой стороны, неподалеку от главного входа, там, где до железнодорожной насыпи рукой подать, обнаружить все то же болото, заросшее камышом.

Надежда не стала этого делать - она осталась на месте, застыла изваянием, ощущая мертвую сущность осени. Она была во всем - в желтых листьях, что покачивались на водной глади, в пушистых верхушках камыша, даже в разбитых изоляторах, что громоздились кучей неподалеку...

- Здесь всегда осень. Даже в летний день, когда солнце выжигает все вокруг, достаточно закрыть глаза и прислушаться - осень никогда не уйдет из этого места. И ранней весной, когда сойдет последний снег, ты услышишь все тот же шелест камыша, печальные крики поездов, вот только провода уже не гудят за кирпичными стенами подстанций, но поверь, достаточно и того, что есть. Это место моих снов, и возвращаюсь сюда, почему-то надеясь, что это в последний раз...

Надежда не ответила. Втянула ноздрями сладковатый запах гнили, что витал повсюду - запах осени, и повернулась, рассматривая мужчину в черном плаще, что неслышно подошел сзади.

Степан стоял возле мостка, словно не решаясь вступить на гулкую рифленую поверхность. Он опирался на трость, и смертельная бледность его лица убеждала в том, что пережитые мгновения оставляют отпечаток не только внутри, но и снаружи.

Где-то вдалеке вскрикнула электричка, и на миг, что-то отозвалось внутри подстанции. Тонкий электрический гул, пронесся в воздухе, и исчез, растворился в мирном шелесте. И осень вспыхнула, умирая, покидая насиженное место. Вернее она осталась желтизной листьев, шорохами высохших стеблей, но теперь им обоим стало ясно - она здесь не навсегда, и возможно, когда придет время, все окажется совсем другим.

Королев шагнул на мосток, и тот загудел, принимая его изнеможенное тело. Он хромал, приближаясь к Надежде, и та не сводила глаз, пытаясь запомнить его таким, как есть - лоб, расчерченный глубокими морщинами, большие залысины, торчащие уши. Степан был похож на смерть - невероятно худой, словно злые руки выжали его как губку, оставив только шелестящий каркас. Сбрось с него плащ, и там под ним не будет ничего, только перекошенная улыбка да мысли, что взовьются вверх мелкими злыми молниями.

Возможно та авария все же пошла ему на пользу. Надежда убедилась в этом, приобретя в книжном магазине новую книгу писателя, в мгновение ока ставшую лидером продаж. И даже название показалось ей в чем-то знакомым.

Безумный писатель, без конца шевелил губами, диктуя тысячи слов, чтобы потом они, переложенные на бумагу руками секретаря, превратились в ровные печатные строчки. Надежда прочитала книгу до конца, ненадолго погрузившись в темное безумие снов. Королев разворошил ночные кошмары, и вместе с тем придал им законченности. Оставалось только поставить жирную точку.

Быть может, именно за этим Надежда и приехала сюда, в место снов писателя, в место своих снов.

Она вздрогнула, когда Королев накрыл ее узкую ладонь своей, но так и не убрала руку. Осень хмурилась тучами на сером небе, обрывала продолговатые листья ив, и бросала в воду, пуская желтые кораблики.

Далеко проносились электрички, заставляя петь рельсы, и красный кирпич стен осыпался с тихим шуршанием в воду, но мужчине и женщине, стоящим на мостике было не до того.

Надежда чувствовала, как на руке Степана бьется жилка, и это новое ощущение показалось невероятно важным, словно там, впереди было что-то такое, невероятно хорошее, как легкое касание чуда, как ветер, бьющий в грудь, как тихая свежесть весеннего утра.

Степан приблизился к ней, и чуть приобнял, словно пытаясь согреть... так они и стояли вдвоем на краю мостка, в скупых лучах выглянувшего ненадолго солнца.


Славянск. 2005-2007г.