# Предназначение 1 (трилогия)

Александр А Стеклянников

ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ


Это рассказ о Сеятеле и Семени.


Предисловие.


Что такое писатель? Это шестьдесят миль голой плоти - мог бы сказать некто из числа героев этой повести. Неважно, был бы он прав или нет, важно, что сам он - существо из этой плоти, а не плод чьего-то воображения.

Я описывал мир, в котором я живу. Благодаря этому я прослыл ханжой, беглецом и т. д. Но меня это мало волнует (я не сказал, что не волнует вообще). Этому меня научила Мать. Возможно, здесь просто фантазии, подобно ОNE Ричарда Баха. С радостью признаю, что реальный мир гораздо проще и цельнее, чем мы его видим и ощущаем, и поэтому гораздо непостижимее. Многие думают, что фантазировать легко; да, но труднее при этом держать в сознании свою основную цель - реализация не себя в этом мире, не своей личности, могуществ, качеств и всего остального милого хлама, а реализация Божественного (в себе). Сие есть цель, к которой сознательно и бессознательно движется всякая частица Универсума. Но чтобы постоянно знать, какова твоя цель, и видеть её, нужно быть весьма широким и многообъемлющим в существе своём, в чём подавляющее большинство нас, людей, видит непреоборимую трудность. Могу лишь пожелать стремления к раскрытию своего предназначения...,

Р.S. ..., и попросить прощения за бесстыднейший плагиат.

1994 г.


## Глава 1.


Пробуждение.


Это был сон, обычный сон. Мне снилась фея, живущая на N-ом этаже блочного дома на главном проспекте большого города.

В её жизни было всё, чего она хотела..., почти всё. Не особо привлекательная: большой выпуклый лоб, редкие волосы, полное приземистое тело; маленькие глаза, не очень выразительные, но очень чистые и бездонные до такой степени... если, конечно, долго и внимательно смотреть в них. Но обычно этого никто не замечал, что, в общем-то, было даже и лучше: не позавидуешь судьбе некоторых красавиц, отваживающих с утра до вечера многочисленных женихов; так ведь можно и жизнь прошляпить...

Имя ей... ну, скажем, Йу.

Она любила цветы. Каждую весну на балконе в ящике с землёй она сажала десять семян; к середине лета распускались десять больших цветов, чей аромат проникал во все соседские окна и чей вид радовал взоры соседей и детей. К осени на каждом цветке созревало по одному-единственному семечку, Йу собирала их и хранила до следующей весны: в этом была радость Ожидания, которая превращалась в радость Жизни. В радость дышать и жить, просто дышать и жить...

Эти семена были с севера, с гор далеко за полярным кругом, и было странно, что они так хорошо принялись в местном климате. Объяснить сие можно было лишь тем, что люди называют лёгкая рука. Есть такие человеки: кажется, палку в землю воткнут, она и зацветёт. Видимо, Йу относилась к разряду таких людей. Необычным было то, что каждый цветок давал лишь по одному семечку - был ли тому виной местный климат, земля, человеческий фактор, либо просто судьба так распорядилась...

Круги мировых событий, по которым так удобно скользить, неуловимо превращаются в спирали, возносящие нас от привычной гармонии настоящего в неизведанные высоты, что влечет за собой разлад, ломку, крушение, как кажется с первого взгляда, нашего идеального порядка, чреватое в конечном итоге чем-то восхитительно новым, о чём невозможно было даже помыслить...

Встретить свою семнадцатую весну и при этом знать, что у тебя есть почти всё, о чём мечтаешь, сидя в уютной комнате за любимой книжкой - тоже радость. И в один из солнечных мартовских дней Йу в очередной раз вышла на балкон с коробочкой в руках, в которой лежали десять семян, и с нежностью во взгляде, которую так хорошо чувствуют растения, ибо она помогает им укореняться в каменистой почве, противостоять ветрам, укрепляет корни, и возносит крону. Невозможно быть садовником, не имея этой силы во взгляде, дающей лёгкость руке и плавность движениям.

Йу высеяла семена, присела на стул и долго глядела в колодец двора, простор неба и робкую зелень распускающихся листьев на очень старых дубах и берёзах сквера. Тишь была в существе её; штиль мыслей и эмоций.

Лето прошло быстро и незаметно. Листва на деревах запылала и зазолотилась. Небо стало ниже и серьёзнее, а на высохших былинках в ящике с землёй вместо радующих глаз цветов красовались десять вселяющих Надежду Ожидания семян.

В то утро Йу встала поздно и, приведя себя в порядок, вышла на балкон с коробочкой в руках, чтобы собрать семена... На краю деревянного ящика с землёй сидела большая красивая птица. Йу ни разу не видела такой в здешних краях, и неудивительно. Эти птицы гнездятся на севере далеко за полярным кругом, на высоких пиках гор. Птица была измучена и сидела нахохлившись, а все десять семян были съедены. Йу долго смотрела на сухие былинки, на птицу, а потом села на стул и тихо заплакала.

Печаль овладела её сердцем, и вдруг она услышала голос: Прости меня, я не думала, что тебе будет так горько. Но стечение злосчастных обстоятельств было причиной моего поступка, а не желание сделать больно. Ты видишь, я очень истощена; а мне ещё предстоит долгий путь в южные страны. Эти растения - единственная наша пища на моей родине - в Северных горах.

- Конечно, слезами не поможешь, - отвечала Йу, - ты меня тоже прости. Я тебя отлично понимаю, и сама бы отдала тебе семена, попроси ты их у меня снова. Но эти цветы.., они были такие красивые... - и слёзы снова потекли из её глаз.

- Не печалься. Нити судьбы, бывает, связываются самыми невероятными узлами. И я тебе говорю - надейся. Вполне возможно, что к весне тебя ждёт сюрприз, и твой ящик с землёй не будет пустовать.

И птица, взмахнув крылами, улетела, оставив удивлённую Йу на балконе блочного дома большого города.

Зима выдалась суровая, заполярные бураны не раз за зиму совершали набеги на город, и Йу часто вспоминала о птице и её словах, полных загадочного смысла. Произошло ли это на самом деле? Или сны уже стучали в двери её реальности настойчиво и бесцеремонно?

Когда-нибудь зима пройдёт - думала она, собственно, не очень-то доверяя своим мыслям. Но законы природы - это законы тоже, хотя бывает (правда, редко), что их можно аннулировать, если ощутить рычаг мировой мощи и знать, куда его повернуть. Но для этого надо быть самому без границ, а это... о, почти невозможно!.. Зима обессиливала с каждым днём.

Йу глядела в окно, был солнечный день и.., о радость, на карнизах с теневой стороны появились сосульки, а сугробы у крыльца почернели. Она до вечера наблюдала неуловимое наступление весны и легла спать с радостной тревогой в сердце. Следующий день был первым весенним днём.

Йу проснулась от тихого постукивания в балконное окно и не сразу поняла, снится ей это, или сие происходит наяву. Ведь вчера была зима, а нынче, по крайней мере в ощущениях, Йу была полна сил и радости жизни, как это бывало обычно летом. Солнце вовсю жарило через окно, нагрев линолеум на полу так, что по нему было весьма приятно ступать босыми ногами.

Йу распахнула дверь балкона, вышла. На краю ящика с землёй сидела большая птица - её осенняя знакомая.

- Здравствуй, Йу. Надеюсь, ты не держишь зла на меня, и твоя печаль растворилась в нежности твоего взгляда.

- Что ты! Я рада тебя увидеть. Ты для меня сейчас первый вестник весны, и твоё появление вселяет Надежду.., как это раньше делали десять семян... - смешавшись, Йу замолчала и, зажмурясь, подставила лицо солнечным лучам.

- Йу, я хочу подарить тебе вот это, - и птица положила на протянутую ладонь Йу большое золотистое семечко. - Этот удивительный цветок из южных стран - очень редкое растение, даже там. Здесь же его никогда не видели, и мало кто вообще знает о его существовании. Птица, склевавшая семя этого цветка, становится разумной и способной говорить на языках всех живых существ Земли. Именно это когда-то произошло со мной. У растения этого есть много других свойств; их ты откроешь сама; пусть это будут сюрпризы. Оно очень прихотливо. Но, судя по тому, как великолепно выращивала ты цветы моей северной родины, рука у тебя лёгкая и есть надежда на удачу. Прощай, меня ждут сородичи. Хочу лишь пожелать... постижения цели, смысла и сути Жизни.

И птица улетела...

В чем притягательность Нового? В том, что одним своим присутствием, загадочностью своею оно обещает изменить жизнь, внести в неё закваску неизведанного? Каким бы ни было гармоничным старое течение существования и как бы резко ни вламывалось, врывалось, влетало Новое в нашу жизнь, мы, тем не менее, рады ему, ибо оно несёт Изменение.

Йу долго думала над словами птицы. Семечко лежало у неё на ладони, круглое, ощутимое своей твёрдостью и тяжестью, как кусочек самородного золота. И оно как будто обладало собственным сознанием своего бытия. Неужели же оно будет расти здесь, в этом ящике, а тысячи людей так и не узнают о нём и будут продолжать жить своей жизнью! Решение было принято.

Лишь только сошёл снег, в центре городского парка, на большом газоне появилась уютная деревянная беседка. Её выстроили по заказу Йу рабочие парка, унеся в карманах почти все её сбережения - плату за работу. Лёгкая ажурная крыша держалась на шести резных столбах, соединённых скамьями для сидения, а земля под беседкой обогревалась трубами парового отопления. Сюда Йу и посадила семечко, с замиранием сердца ощущая прилив совсем незнакомых доселе чувств. Домой она в этот вечер не пошла, опасаясь досадных случайностей, и легла спать тут же, в беседке, благо ночи были уже совсем тёплые. Звёзды мерцали в просветах между резными столбами, шумела листва деревьев; Йу была в блаженстве.


*


Совершая утреннюю пробежку, он вдруг заметил золотистое сияние, исходящее со стороны центрального газона парка. Он был любопытен от природы и достаточно наслышан о различных аномальных явлениях и чудесах; не раздумывая, он понёсся на свет, как мотылек на свечу, уже видя в воображении своё имя на центральных полосах газет, ряды репортеров, кинооператоров и ведущих популярных телепередач. Сильное упругое тело было послушно приказам мысли; стройная осанка, богатырский разворот плеч, длинные великолепные ноги, лицо кинозвезды с греческим носом и пронзительным уверенным взглядом. Современный принц; миновав последний поворот, он вынесся на площадку и замер перед газоном, восхищённый удивительным зрелищем: прямо в беседке из земли тянулся нежный стебель с тёмно-зелёными, как будто лакированными листьями, а его верхушку венчал неземной красоты цветок, испускающий золотое сияние; но не он привлек внимание молодого человека: на одной из скамей беседки спала незнакомка редкой красоты.

Утончённые черты лица, плавная линия густых бровей, - изящный изгиб; пропорциональное тело, что привело бы в восторг специалистов от скульптора до модельера. Это была воплощенная богиня, и он, не долго думая, направился в беседку, не заметив некоего переворота реальности, происшедшего в тот момент, когда он переступил невидимую черту.

Йу, конечно же, летала во сне. Её грудь мерно вздымалась и опускалась, полные губы приоткрылись, полуобнажив перлы зубов; это была не дикая красота степных джейранов, не пышное богатство жизни южной богини леса, не суровая утончённость чистокровных северных гордых скандинавок - а всё это вместе, но в возвышенном полёте душевного стремления, чистоты детской, но сознательной. Он осторожно протянул ладонь, желая коснуться её плеча, разбудить, познакомиться, пригласить в театр.., и тут же отдёрнул руку, не узнав своих холёных ладоней в скрюченных узловатых пальцах с длинными грязными ногтями, покрытых тёмной сморщенной кожей, как пергаментом. Паникуя, кинулся осматривать себя: спортивный костюм висел мешком на приземистом горбатом теле, как минимум на пять размеров больше требуемого. Кривые ноги гнома, длинные обезьяньи руки. Он выхватил из кармана зеркальце, уставился в незнакомое отражение носатого нахмуренного карлика со злобным взглядом блестящих глаз подлеца. Странно знакомо было это лицо; из зеркала на него смотрел он сам, без масок и обманчивых внешних прикрас. С глухим вскриком он выскочил из беседки и принялся ощупывать своё тело: всё было как всегда, костюм был впору, а из зеркальца снова глядело красивое лицо молодого человека - девичьей сухоты. Он обернулся: незнакомка пошевелилась во сне и повернула голову; локон каштановых волос откинулся в сторону, обнажив розовое ухо и висок с пульсирующей жилкой. Он снова тихо вошёл в беседку. Спортивные брюки медленно наползли на кроссовки, а руки свесились ниже колен, коснувшись страшными скрюченными пальцами лодыжек. Не раздумывая он кинулся из беседки и скрылся в утреннем сумраке, ни разу не оглянувшись, а чудесный цветок тихо покачивался на ветру, и было ощущение, будто удручённо качает головой сама Аврора, что, низойдя в свете, нашла детей своих погруженными во тьму и грязь, однако с гримасами удовлетворения и похоти на масках лиц.


Он возвращался домой короткой дорогой через парк, пошатываясь и глядя в землю тоскливым взором несостоявшегося разоблачителя. Болело тело, кружилась голова. Мда, последний косяк был явно лишним; и низов было многовато - до сих пор всё как в вате, не оглохнуть бы.

Но ноги знали дорогу, по которой уже не раз без ведома хозяина на автопилоте доносили домой отупевшее тело.

Когда-нибудь всё это кончится, - думал он в скорби, - мир саморазрушается, и не нам искать причину и тем более лекарство, что принесло бы облегчение. Ведь требуется не это самое облегчение, но изменение, и радикальное. А мы даже на полумеры не способны, даже на то, чтобы понять, в конце концов, кто мы есть. Да на что мы вообще способны, кроме как не на собственное уничтожение! Да и это проблематично, в конечном счёте, ведь...

Он наткнулся на беседку, которой здесь раньше не было, это он знал точно. Изваяно было, чёрт побери, со вкусом, в красоте он разбирался. Обойдя вокруг беседки, он замер вдруг от волшебного зрелища и стал соображать, от кого же идёт сияние: то ли от необычайнейшего цветка, каких он никогда не встречал, то ли от прекраснейшей феи-хранительницы, почившей на скамье рядом со своим благоухающим сокровищем. Он привык брать то, что дают, и шагнул в беседку, не особенно задумываясь о том, что же он скажет ей, когда разбудит, и достоин ли он вообще брать то, что не в силах был не только унести, но хотя бы объять и осмыслить...

Его не стало. На земле рядом с цветком копошилась безвольная серая в красную крапинку медуза, по форме отдалённо напоминающая человека. С трудом приподняв грузную плоть, она с пыхтением вывалилась из беседки, и вот он, вконец протрезвев, испуганно ощупывает своё тело, как человек, потерявший бумажник. Удостоверившись в сохранности себя, он бросил взгляд в беседку, вздохнул и, чуть помедлив, снова шагнул внутрь... Ситуация повторилась.

Он потёр виски, сел на газон и закурил, задумчиво глядя в никуда. Потом щелчком выкинул окурок в кусты, поднял глаза к небу и тихо засмеялся: Чего ты хочешь от меня? Ты же слышишь, в моём смехе звучит отчаяние. Может быть, ты хочешь этого? - он вынул из кармана сигаретную пачку с оставшимися девятью, скомкал её в кулаке, уронил на газон. - Или, быть может, этого? - он вынул из другого кармана пакетик с травяной смесью, развеял его содержимое по ветру. - А может быть, ты ничего не хочешь? Ну так я теперь тоже, раз уж на то пошло.

Он говорил с собой: Скажи, когда ты стал таким? Можно разглагольствовать о лени, безалаберности, путях самоуничтожения, но дело в другом. На этом пути ты ни черта не найдёшь. А только потеряешь то, что имел. Не тебе ли только что показали, кем ты стал?... Он долго глядел вдаль, перекатывая шары мыслей, но затем, рывком встав, закончил тягостный бильярд и скрылся за поворотом, изредка оглядываясь и посмеиваясь над игрой случая и своей незадачливостью. Ветер играл тишину, шурша прошлогодними листьями.


Саах никогда не мечтал о том, что не являлось его сутью. Поэтому свободное время своё проводил, воплощая мечты: иногда на бумаге, иногда прямо в жизни. Часто не выходило, бывали срывы, и судьба не раз пребольно щёлкала по лбу. Но он не считал это крушением надежд. Недостаточная подготовленность определённых элементов существа была, как он думал, причиной очередной неудачи. Он не считал себя красавцем и знал, что другие тоже так не думают, созерцая худого низкорослого сутулого парня с длинными руками, узкими плечами и неподвижностью в бескрайних озерах пробитых глаз, в глубине которых, если долго в них смотреть, появлялась вдруг страшная напряжённость, почти крик, бьющий через расширенные зрачки в неистовстве зверя и неподвижности камня. При беглом общении это не было заметным, но при эксцессах сия амальгама бешенства и неподвижности во взгляде выводила оппонентов из себя, и он часто бывал сбит с ног неожиданными ударами тех, кому был не по нутру его отрешённый взор. Саах умел подниматься и идти дальше...

Выйдя на центральный газон, он остановился, поражённый увиденным, и сердце его преисполнилось восхищения. Возможно, впервые в жизни он созерцал три настолько совершенные вещи сразу, вместе: беседка, цветок и фея. Или, может быть, они дополняли друг друга, создавая законченность пейзажа, до такой степени..? Возникала мысль о триединстве. Он неподвижно стоял и впитывал красоту вместе с золотистым сиянием неведомого цветка, и был он так счастлив в тот момент, что, ей-богу, я сам позавидовал ему!.. Уже всходило солнце, чьи лучи, смешавшись со свечением чудного венчика, превращались в волны душевного тепла, столь ощутимого почти физически, что, будь вокруг снег, он бы мигом растаял... Ну что ж ты стоишь! Иди! В самом деле, я не властен писать то, что хочу, всё зависит от тебя, друг! Войди в беседку, преобразись, возьми её за руку, влейтесь в мир парой, какой не знали с начала времён; и люди снова поверят в то, что боги нисходят на землю! Воссияйте, правьте, творите добро и свет, множьте сынов и дочерей солнца, реабилитируйте святая святых семьи! О, золотой век, ты так близок в этот момент, но... что это? Куда?

Саах медленно повернулся и пошёл прямо, не разбирая дороги, дальше, как можно дальше от этого места, прочь из города, из материка, из этого мира, из вселенной того, что встречается для того, чтобы расставаться. О, дурачок, но ведь оно расстаётся, чтобы встречаться!

- Я не достоин!

- Чушь! Вернись, это говорю тебе я! Если не ты, Саах, то никто!

- Значит, никто... Пока никто. Может быть, позже...

- ?!! ?!!

- Не отчаивайся, но я не могу. Я чувствую, что сейчас должно быть сделано не это. А это будет... шагом назад.

- Ты бредишь, Саах..! О, горе мне! Почему я должен описывать человеческую глупость! ...недостоин, где ты набрался таких слов, чёрт бы тебя побрал! Я не собираюсь писать об этом!.. Я бросаю перо! Не буду!

Саах улыбнулся; не оглядываясь, он удалялся от беседки всё дальше... На сердце было тяжело, как перед свершением нелёгкого, но правильного шага, последствия которого ещё неясны.

- Последний раз повторяю, остановись! Иначе я закончу рассказ и не буду дальше писать!

- Придётся писать. Это ведь от тебя не зависит.., так же, как не зависит от меня мой выбор, в любом случае я сделаю то, что должно сделать... Даже через кровь, печаль и тоску.

И он ускорил шаги, а потом побежал навстречу ветру, чтобы никто не видел, как он плачет... Встречный ветер быстро высушил слёзы.


## Глава 2.


Большой бунт.


Саах видел цель и ничего более. Так иногда бывает, и трепещешь осиновым листом, и мечешься испуганной снежинкой в мировой вьюге катаклизмов, и так ничтожен и мал: чуть теплее - растаешь, чуть ветер дунет - разлетишься в пыль, и мимолётное дыхание космического прохожего превратит тебя в каплю испаряющейся на глазах жидкости, и единственная твоя сила - во вторичном возрождении, многократном и... бесполезном? Всё может быть, лицом к лицу не увидать... Саах знал вторую свою силу, второй путь - его несла Мать. Когда-то, века назад, произошёл некий скачок сознания, переворот, и Саах, будучи снежинкой, стал вьюгой, рождающей снежинку; будучи снежинкой и вьюгой, стал ветром, рождающим вьюгу; будучи снежинкой, вьюгой и ветром, стал миром, вмещающим и вращающим ветер..; о, став снежинкой, вьюгой, ветром и миром - Матерью, рождающей и вращающей миры. Нет-нет, такое не происходит сразу и навсегда; нет, лишь постепенно, молниеносно, вечно, но в вечности своей почти неподвижно. И поэтому он остался Саахом, плюс к этому ещё кое-чем.

Первое время он не мог сделать и шагу, ощущая, что каждое его движение сотрясает миры далёкие, как звёзды, но близкие, как собственный локоть. Он лежал в постели тяжело дыша, натянутый, как центр бесконечной паутины, разрываемый этой громадной цельностью собственной бескрайности. Один врач, сокрушаясь, говорил, что у него астма, другой пичкал его успокоительными средствами, соседка-знахарка лечила его от порчи и сглаза. Он, насколько это было возможно, не обращал внимания на действия окружающих, ожидая перехода в другое состояние, понятия не имея, что за процесс происходил в нём, но, тем не менее, сознавая каждое движение внутри своей необъятности и причины этих изменений.

Возникал гул, далёкий, как зов предков из-под седых напластований времени, и тело его трясло в лихорадке. Он проходил через смутные образы непонятных, загадочных событий, летел чёрными пустотами бессознательности, пробивая покровы того, что позже, уже научившись думать и называть, определял как ложь. Мелькали звёздочки в этой пустоте.

Временами он проносился мимо центра непонятной плотности, интенсивности, чуждой всей этой пустой черноте. И в нём на миг пробуждалось что-то, отзывающееся на эту интенсивность нежностью и навеки забытой радостью. Одна минута этого могла напитать мощью на целую вечность любых полётов, ожиданий и мертвенных, непонятных погружений. И он почти угадывал свою истинную природу, природу любви и радости, отдающей себя пустоте недвижной, отрицающей и тоскливой, где, может быть, тоже затерялся снежинкой какой-нибудь Тот, Другой; и эта радость даст ему сил открыть свою бескрайнюю силу, действующую не неистовостью, но мгновенным перемещением, незаметным, о!, бесконечно нежным и, о!, могущественным в такой степени, что само понятие могущества становится бессмысленным, о!

Возможно, он погружался в прошлое; и само его имя, могло ли оно быть чем-то отличным от него самого? Здесь - не знаю. Может быть, там, в прошлом, нет. Нужно ли было ему заново проживать всю эту старую историю? Но не он выбирал предназначенное, и не было случайным стечение странных, фантастических, невероятных, но, тем не менее, совершенно физических, я бы сказал - материальных, обстоятельств. Всё шло по плану.

И вот, вспышка, световой выброс. Их протащило корёжистыми извивами и швырнуло на горное плато под красным небом. Под красным небом они были ничтожно малы. Под красным небом. Небо это дышало тем, что одинаково у всех неб, какого бы цвета и свойства они ни были. И это стало первым, что они увидели - красное небо.

Уже потом, тяжело дыша и перевернувшись на живот, Стеах разглядел горячий кварцевый песок, уходящую вдаль равнину, миражи на горизонте. Вероятно, если бы сначала они увидели это, а не красное небо, у них было бы меньше энтузиазма.

Взявшись за руки, они с Таро, увязая в песке, шли вперёд; временами Таро бросал искристый, улыбчивый взгляд, полный жизни и неистовости, на Стеаха и говорил:

- Вот, здорово! Мы построим город хрусталя и поселим в нём эти гигантские миражи, - Таро показывал рукой на горизонт. - Это будет красиво, Стеах!

И Стеах верил каждому слову, ибо ещё не умел ничего другого; а Таро всё говорил, фантазировал, ибо тоже ещё не умел ничего другого... Они построили город хрусталя. Проходя изгибами анфилад, можно было ограничиваться до тех пор, пока не попадал в изнанку сути, и тогда уж берегись, ибо кровожадные Ораты и Хаетсы набрасывались и грозили превратить тебя в пыль, втоптать её в небо и, довольные, унестись в поисках новых жертв.

Стеах заканчивал Книгу героев, Таро достраивал очередной надмирный комплекс, сгущая стремления и порывы в импульсы созидания и кладя их готовыми кирпичами в проёмы пространств. Кипела работа, всё более многочисленные проявления использовались Таро как субстрат форм. И он углублялся всё ниже, вскрывая новые пласты того, что было до времён; но пласты эти были созданы неизвестной древней силой, о которой они как-то узнали, что она называлась Врагом и не была в сути вещей, а следовательно, не могла быть до времени... Странно. Неужели в мире жил кто-то до них? И что он знал? Какую тайну этого мира, какие вехи оставил? Или сгинул, не оставив следа, в одной из слепленных собственными руками форм?

Таро пришёл к Стеаху, весело сверкнул взглядом и молвил:

- Пошли, покажу! Яма столь глубока, столь бездонна!.. Это интересно до боли в глазах.

Стеах оторвался от Книги героев, выпрямился, положил кисть и, выбросив вверх очередное облако стремлений и порывов, опустился на дно зрачков Таро:

- Я пишу это, - и указал на подымающееся и рассеивающееся облако, - мир сей полнится и начиняется тем, что я перевожу отсюда, - и положил ладонь на центр груди, - книга ведь ещё не готова, Таро.

Тот вынырнул из бесконечности друга, отвёл взгляд от его сердца, рассыпал золотой песок самобытности, того, что он есть, по ветру:

- Я тот, кто я есть, - (пока - возникло в нём.) - И тот, кто научил меня отличать себя от другого, ска...-

- ...нас никто этому не учил, - впервые в жизни перебил друга Стеах. - Это ведь часть возможности, из множества которых мы состоим, но никто не заставляет тебя строить из себя темницу.

- А существует это... - и Таро покрылся панцирем, душным и непрозрачным. - Видишь меня? Ага, я тоже тебя не вижу! Здорово?!

- Зачем это? - Стеах впервые видел то, чем он не был.

- Так легче копать вглубь, ничто не мешает... Ну, так ты идёшь? Нет ничего интереснее, как стоять на краю пропасти, ведущей в яростную неизвестность. О, там молнии и шквалы, сносящие мириады форм и превращающие их в пыль, но я, Орат, там всесилен.

- Какой такой Орат? Ты Таро!

- При чём здесь верность?

- Ты Та-... Хм... Я не знаю... Вещь сужается... Возможно... Возможно всё.

- Ладно, пошли!

Они неслись по коридорам, из всех щелей дуло, искрился купол в необозримой вышине, было свежо, прохладно, тепло и одинаково повсюду.

- О, вот это да! - Стеах задержался у одного из изгибов.

- Пошли, - потянул его Таро, - это слишком мягко и уступчиво, я устал, когда доделывал этот угол.

- Но здесь прямо-таки присутствует Она... Знаешь, вероятно, я сейчас войду к Ней, погоди минуту.

- Она ведь так далеко! - Таро не отпускал руку Стеаха, он впервые осознал, какие они разные, и не понимал стремлений друга, а тот изумлённо вскинул брови, затем рассмеялся:

- Далеко?! Удачная шутка! Неужели твоё сердце так далеко от тебя? Я в восторге!

Стеах ушёл вглубь и вверх, оставив Таро держать его за руку; он погружался в Её снежную радость:

- Мать, это ненадолго, сия Игра меня привлекает. Я вернусь скоро.

Он оказался в бескрайних объятиях и блаженно закрыл глаза, пребывая маленькой запятой на коленях Той.

- Дитя моё, у меня есть для тебя кое-что. Скромный подарок... Иди, но возьми это, - и Стеах почувствовал, что стал больше.

- Что это, Мать?

- Это Безмолвие, в положенный срок оно откроет тебе свои сюрпризы и возможности и.., если вдруг на пути твоём встанут преграды, оно будет верным мечом, инструментом, помощником. И вот это...

- А это что?

- Любовь. Это сила, связующая то, к чему ты стремишься, с тем, что ты есть и чем ты не являешься, но станешь в будущем. Если ты вдруг забудешь дорогу ко Мне, свет её приведёт тебя в обитель моей солнечной страны.

Стеах засмеялся:

- Какую дорогу, ты ближе ко мне, чем я сам! И снежной страны я не знаю. И солнечной тоже.

- Есть много вещей, которых ты не знаешь, гораздо больше, чем можно представить. И вспомни, что сказал тебе Таро только что...

Стеах задумался:

- О, да, он сказал, что Мать далеко. Но ведь он пошутил... Во всяком случае, у меня есть для него сюрпризы, два дара Матери, я поделюсь с ним.

- Дитя моё, когда бы ты ни встретил меня, ты тотчас узнаешь свою Мать. Ты нежен и хрупок. Но ты пройдёшь... Я буду там, внизу; приду, когда наступит время. И мы кое-что сделаем вместе.

- Время чего? - Стеах слушал, почти не понимая, но завораживала загадочная прозорливая реальность сказанного.

- Время готовности Универсума к вхождению в вечность. Это будет, конечно, непостижимая и величайшая реализация для вас, многочисленных, вспомнивших и забывших, умерших и родившихся, уносящихся в светлые дали розовыми чайками* и погруженных в смуту однодневной рутины. Каждый из вас станет Мною. Это игра, вы будете великолепно обескуражены и растеряны, узнав после миллионолетнего бессознательного сна, кто вы есть в сути. Но игра лишь начинается, беги, тебя ждёт Таро. Он ведь, не зная того, играет по моим правилам и движим мною же.

Стеах почувствовал в своей холодной руке жаркую мозолистую ладонь Таро, ответил на его рукопожатие, и они понеслись в центр схождения коридорных извивов, застывших, как гигантские змеи, мощной и гармоничной композицией созидательного искусства, уходящей в бесконечность вечно новой живой конструкцией.

С краю, под тяжёлой каменной крышкой виднелся колодец, из которого веяло непредсказуемостью. Таро одним мощным движением откинул крышку. Вдвоем они остановились на краю бездны, устремив солнечные взгляды в непроглядную черноту там, внизу, где яростные энергии обрушивались друг на друга, порождая недолговечные формы, изменяющие космический масштаб; и возникали новые закономерности, разрушающие эти же формы, на смену которым возникали другие, ограниченные и непонятные, существующие лишь благодаря непрерывной смене бесчисленных поколений; время здесь стало, неизвестно почему, врагом, разрушителем, Кала, неумолимым палачом сущего, хотя они ясно видели его бескрайнюю лучащуюся суть. Непостижимо. Кипел вселенский котёл; мировое дно. Таро оказался прав, это было интересно; захватывало дух в предвкушении новых приключений, открытий неизведанных возможностей, миров и свойств.

Они переглянулись, звонко восторженно засмеялись и шагнули в неизвестность, успев услышать, как бездна ответила на их чистый смех дьявольским хохотом, выплеснувшимся дегтярной волной из непостижимого колодца и гулким эхом прокатившимся по пустым анфиладам, и почувствовав, что покрываются толстыми, тесными, душными панцирями. В головокружительном полёте или, скорее, падении они забыли себя, чтобы вспомнить спустя долгие тысячелетия и став бесконечно более обширными. Но сие было ещё далеко впереди...


* * *


Все в Стеархе ныло болью нескончаемой, нестерпимой, непонятной. Он метался в полусне, полураспаде собственного существа, и был бескрайним серым хоботом, в бесконечных изгибах своих давно потерявшим и начало, и конец, и середину себя.

Он медленно разворачивал кольца не имеющего пределов тела, распутывал узлы, невероятно запутанные и стянутые в тугие серые нагромождения, уходящие в беспредельные просторы того, о чём он мог сказать: Это я.

Стеарх как бы пытался воссоздать свою первоначальную божественную простоту, очевидно, безрезультатно. И болело везде, чем он был, вращаясь среди звёзд - прообразов бушующих ядерных светил, но болело как-то не так; и эта боль возникала от невозможности вернуться к исходному состоянию, в котором Стеарх пребывал до рокового таинственного толчка, давшего вращение всему, чем он был (а был он всем); толчка, безвозвратно нарушившего гармонию его стабильного бытия, но возникшего где-то вне пределов Стеарха, и это было непостижимо, так как ничто не могло быть вне его.

Он перестал знать, радоваться, существовать и превратился из неподвижности в процесс, из бытия в становление, из знания в разделение, из любви в поглощение, о!

И... он вспомнил золотой голос Той: две пары солнечных глаз, песчаное плато под красным небом, города хрусталя, предназначение Вселенной (о, безнаказанно ли?); и тут же перестал быть, став точкой, началом. Это была тоска, горечь, снова боль; начало, нет ничего...

И ценой величайшего напряжения точка создает в себе непреодолимую, чудовищную жажду расширения и... Взрыв, возникновение пространства, времени, материи и (о!, облегчение-то какое!) незнакомого нечто, от чего можно оттолкнуться в развертывании того, чем он был. Он напрягся, породил изначальное вращение и потерял осознание себя.


## Глава 3.


Три брата. Маленький Стерх.


Неподвижное изначальное вращение мира феноменов; пока ещё, по прошествии миллиарда земных лет, Стерх не осознавал его. Воистину, он был сыном своего отца и своей матери и достойным братом, как старшего, так и младшего. Первый заканчивал аспирантуру, готовился к защите кандидатской и был весьма социально перспективен, умён и практичен, намереваясь сделать себе имя в фармацевтике, в чём младший брат никак не видел смысла жизни и деятельности. Маленький буян, он был заводилой всех беспорядков в школе, равно как и дома, где он бывал столь редко, что спокойствие жилища в общем-то не нарушалось; и все знали, что если он и появится, то запрётся в своей комнате, в лучшем случае бренча там на стянутой с какого-то концерта электрогитаре; или, лежа на диване, потягивая пиво, будет строить планы относительно создания нового музыкального коллектива на смену распавшемуся; и дома он не очень досаждал.

Стерх был средним. Братья не утруждали себя общением друг с другом, а родители попытками чему-нибудь научить троицу своих сыновей, и уж тем более Стерха, которого в семье считали серым неудачником, так себе, средней личностью. И ярких эпизодов в его жизни было немного, хотя Стерх твердо верил в то, что рождён он был не зря. О, эта вера часто представлялась ему чем-то бессмысленным, не имеющим никакого основания пребывать в нём. Ведь всё его предполагаемое будущее было столь далеко от радужных перспектив старшего и дерзких, заманчивых, разрушительных планов младшего, столь непонятным, серым, туманным и безрадостным, что это часто приводило его в отчаяние, и он страстно желал иметь хоть каплю той жизненной неистовости, которая переполняла его братьев, его умного, но донельзя невыдержанного отца и его добрую, любящую, но слишком развязную и подверженную всем порокам и дурным привычкам мать, что не мешало ей, однако, быть образцовым директором автотранспортного предприятия. Он считал себя слабым и неспособным, но, видимо, кто-то (или Что-то) лучше его знал, что такое сила, и к чему предназначался сей человеческий инструмент.

Нет, свет не снизошёл на Стерха, не посетило его ни величайшее озарение, ни интуитивное откровение, ни глубочайшее видение тайн мироздания. Просто однажды он понял, что он - не он. Это взволновало его, но... тому Стерху это было, как всегда, до лампочки. И медленно происходило распределение всего на круги своя, и каждая вещь, как бы то ни было, в любом случае входила в свою маленькую вечность, где радость и краски, каких ещё нет, а лишь грядут, и свет, и любовь, и то, чего нет и найти невозможно, но что приходит, когда всё выскальзывает из ваших рук, и вы тет-а-тет сначала с пустотой, а затем с тем, что правит Игрой и одно во всех и вся, а затем... О, далее смыкаю уста, ибо эта вещь столь же проста, сколь непостижима.


* * *


Взгляд изнутри, со дна чёрных зрачков, видение над, со стороны, в полном отрешении; рука весело, игриво, не поспевая за карандашом несёт святой (для меня) бред (для других), и тот, кого изображаю, так или иначе найдёт приют во мне, в мире меня... Ну, как ещё сказать?.. Велика роль восставшего поперек закона, и во все времена такие (редкие) особы (весьма распространенными) особями либо не замечались, либо уничтожались. Часть игры? То, что вопрошает, в любом случае не вместит этого... Как Ты считаешь должным быть, так и будет. Изменить лишь отношение. Затем полная отдача. И далее будет видно. Всё яснее. Как становится всё яснее видна дальняя перспектива по мере восхождения на холм.


Проникновение.


Маленький Стерх стал странником. Это решение возникло спонтанно. Оно не зрело в прошлом и ничего не обещало в будущем. Лишь некое желание неизведанного в груди и стремление идти-идти-идти в ногах являлись стимулами этого решения. Удушающие заботы, невыносимые разговоры и весь багаж масок был оставлен ненужной серой грудой на полу его комнаты. Лунный свет тихо подбирался к этой груде, печально улыбаясь её обреченности. Заботы суетились по мере приближения лунного света всё больше, всё напряжённее, забираясь вглубь кучи, боясь, что он высветит их ненужность и иллюзорность; они испуганно перешептывались, хватаясь и прячась друг за друга. Разговоры вели напыщенные речи о своей нужности, научности, и вообще, необходимости в обыденной жизни, не подозревая, что через пару минут будут аннулированы в своей поверхностной важности потусторонностью белесого блика. Маски испуганно корчились, чувствуя, что на этот раз им никого не удастся обмануть фальшивыми гримасами и резиновыми улыбками. Вся куча этого хлама, оставшаяся без хозяина, тихо трепетала, медленно засыпая, уходя в царство дяди Морфи, - может быть единственное место, где они могли бы вдруг обрести свою реальность.

А Стерх, банально покинув спальню через окно и пробравшись чёрной тенью по городским улицам, бесшумно пронёсся сквозь пригород, низводя великолепие красы оливками глаз прямо в гущу своего искрящегося существа. Великолепием была луна, несущаяся вровень со Стерхом где-то там, за тучами; её смутный лик, прозрачной бледностью своею тревоживший сны детей, плохо укрытых одеялами от этого проникающего голубого света, этот лик заглядывал в глаза Стерха, не находя там чего-то, тревожась; и он сам, переставая быть Стерхом, не находил себя в глубине блестящих глаз, где лишь ветер, восторг, и... смутный страх бились в тревожно-лихорадочном... оцепененьи (да, лишь луна может так примирять противоположности). Великолепием было живое молчание поля, обнимающее Стерха серебряными объятиями, безмолвным гулом заставляющее сознание переместиться из мира домов и машин в мир фантазии и сказок... или? Реальности?.. Ну нет, всё это игра воображения! - стерховы мозги доставали его своей практичностью. - Ну что ж, молодой человек. Одним экзотическим бездельником больше. Ладно-ладно, бегите. Но не промочите ноги.

Как-то незаметно пронеслась граница пригорода и поля, где урбанизация, терпя потери, вынуждена была отступить перед натиском архаичного материнского полевого спокойствия. Ноги успокоились и дали телу отдых и возможность обрести монолитное созерцание вечно новой ночи. Стерх осторожно ступал по траве, чувствуя холодок от пропитавшей обувь и добравшейся до кожи ног росы. Он вздрогнул: неясная тень маячила справа, метрах в двадцати, выделяясь застывшим пятном или... замершим, готовым к прыжку, нечто. Стерх с усилием расслабился и отогнал неприятную дрожь в теле, ушедшую через ноги в землю. Подошёл ближе. Это был сруб колодца, стоявший посреди луга, как знак человеческой власти, а проще, как признак пастбища. Он предназначался к тому, чтобы поить в знойный день коров и лошадей. Стерх прошёл мимо. Он задумался о природе ночных страхов, делающих из человека пугливого зайца, боящегося собственной тени, оживлённой лунным светом, и шума собственных шагов в загадочной тишине. Вот и сейчас он ощущал этот эффект: шорох его шагов как бы раздваивался, отражаясь от стены леса впереди, и возникало ощущение, что за ним след в след кто-то шагает. Стерх знал, что, если оглянется, то увидит лишь простор поля с кромкой леса вдали, но он не оглядывался, а шёл, наслаждаясь восторгом подкатывавшего к горлу детского страха, заставляющего детей всех времён и народов искать спасения под одеялом. Эффект двойных шагов за спиной всё усиливался, что было следствием приближения к периферии леса. Стерх пожалел, что он был один, и не с кем поделиться переполнявшими его чувствами.

...Негромкий кашель за спиной заставил его ноги стать ватными, а голову пустой и звенящей от отсутствия каких бы то ни было мыслей, кроме одного безмолвно вопящего страха, острого желания оказаться как можно дальше отсюда, с головой под одеялом, с заткнутыми ушами, зажмуренными глазами и захлебнувшейся во вдохе грудью. Время тягуче загустело. Он с усилием обернулся, пытаясь сглотнуть ком в горле, и увидел перед собой фигуру человека в шляпе, в плаще и с посохом:

- Я тут вот иду за вами. Уже давно... Да вы успокойтесь. Вы очень чувствительны, я знаю. Как и каждый из нас, - голос незнакомца был хрипл, но просторен, напоен ветрами и ромашковым ароматом. - В конце концов, раз уж вы видите меня, значит, ваше решение стать странником необратимо.

Человек в шляпе оглядел Стерха внимательным, проникающим в самые глубины взглядом, от него веяло теплом и спокойствием. Усмехнулся:

- Да, порядочную кучу хлама, должно быть, оставили вы дома, раз так летите. Прямо, как бумажный змей. У вас выросли крылья? - человек засмеялся звучно и широко, затем обернулся по сторонам:

- Ладно, моё дело сделано, начало положено; до следующей встречи!

Он развернулся и быстро зашагал, непостижимо исчезая в пространстве далей, растворяясь в просторе того, что было настоящим: поля, леса, неба, луны.

Стерх медленно оттаивал. Первым начал работать ум, наводнив полупарализованный страхом, но уже начинающий подавать признаки жизни, мозг потоком мыслей и предположений, устроивших в голове дикую пляску, пока Стерх ударом воли не заставил их вести себя потише. Спазмы в горле, груди и животе прошли, затем спокойствие спустилось в ноги, заставив их подогнуться и вытянуться на траве без сил, вопия о хотя бы минутном отдыхе.

Стерх сознавал, что вырос он в аристократической семье злобствующих материалистов. Что некоторые вещи он, как и его родители, скорее приписал бы галлюцинациям и бреду, чем видимой реальности; но это были смутные, к тому же уже всем известные и скучные доводы, да и ко всему же...

Стерх встал, подошёл к месту, где стоял незнакомец, вгляделся: трава была примята, ясно виднелись две ямки следов от от чьих-то ног, а в росистой серебристой траве - тёмная дорожка, ведущая к (Стерх вскинул голову: Полярная звезда чуть спереди и слева) северу. По телу пробежали волны мурашек, ноги наливались силой, как бы подстегивая, мол: Встречи встречами, а мы хотим активности. И Стерх пошёл снова. Реальность вокруг теперь имела совсем другую окраску. Можно сказать, что сейчас в мире его сознания произошёл некий переворот, открыв ему дверь в неведомое; но и, заодно, открыв неведомому дверь в него. Он не имел деда, могущего просветить его магическое незнание.

Стерх увидел впереди тёмную полоску. Он приближался, запахло камышами. Шелест воды... Река тихо охала, вздыхала, о чём-то устало нашептывала берегам, - мистически застывшим стражникам, не внемлющим ни мольбам своей пленницы, ни угрозам своей разрушительницы, размывающей их зыбкую песочную плоть.

Волосы Стерха встали дыбом, он не мог заставить себя подойти к реке поближе. Страх, тьма, неведомые звуки в тишине: о!, всё это, видно, пришло к нам ещё от давних предков, чутко прислушивавшихся к полной опасностей мрачной ночной неизвестности и в панике убегавших от жестоких саблезубых тигров и всяческих зубастых дьяволов. О!, напряжение в груди нарастало, но он заставил себя сделать несколько шагов, ещё несколько... Вот он на берегу.

Река шептала, как и века назад, о чьих-то горестях, печалях; она, словно старушка в чепце, полушёпотом перечисляла имена ушедших во мрак небытия... или бытия другого рода. Размеренно-спокойно и в то же время чуть суетливо катила она свои чёрные в этот час воды в бесконечность (имея в виду именно это), и камыши, казалось, стремились туда же, вдаль; они не хотели торчать на месте, но им не хватало силы стремления. Они были гибки, податливы и малость индифферентны в своём пребывании в тёплом речном иле. Они оправдывались тем, что там, ниже по течению, их никто не ждал...

Пугливой тенью Стерх вошёл в воду прямо в одежде и долго стоял, пока ноги не задубели и дрожь не пошла по всему телу, обычная, нормальная, человеческая дрожь: мелкие сокращения мышц от переохлаждения организма, защитная реакция тела. Он был в большом поле, крохотный Стерх, зачем-то забравшийся так далеко от дома, да ещё и ночью, в эту глушь. Ночью нужно спать. А днём читать книжки, есть и разговаривать. А не мёрзнуть тут, в глупейшем положении, стоя выше колен в воде... Зубы стучали, руки тряслись, ну, достаточно...

- Бог в помощь, только, сдаётся мне, не сезон для купания, ведь осень.

Стерх вздрогнул так сильно, что по реке пошли волны, ему вмиг стало жарко, лоб взмок от пота, а и без того огромные глаза расширились в пол-лица. Дом, день, еда, разговоры улетели чайками прочь. На берегу, там, где он вошёл в воду, сидели рядком несколько мужчин... нет, там было даже две женщины.., и все как один смотрели на него. Он внутренне выругался на себя, подстегнул, убедил того, кто был Стерхом, не валять дурака, а выбраться на берег и выяснить всё, в конце концов... Несколько рук одновременно протянулись к нему для поддержки, он замер, разжал кулаки, подумал, вздохнул полной грудью и взялся за них обеими онемевшими от холода ладонями...

О! Это была вечность в осязаемом касании. Свет в глазах странников сиял ярче пламени костра, освещавшего их убогие одеяния. Они сидели кружком вокруг пылающих поленьев, а на шестах висели для просушки стерховы брюки, кеды и носки. От них валил пар, как и из стоявшего на углях котелка. Один из новых друзей Стерха взял котелок за ручку, прямо так, голыми руками, и стал разливать в кружки душистейший, ароматнейший отвар, кто-то достал хлеб, кто-то распаковал коробку рафинада, протянулась рука с куском масла в пакете. Ему налили кружку и сунули под нос бутерброд.

- Как там мои? Небось, волнуются, - Стерх жевал пищу, вкуснее которой, казалось, он не пробовал за всю свою жизнь; или просто он был голоден до такой степени, что обычный хлеб казался амброзией? Крохотный Стерх внутри всё ещё пытался убедить его в необходимости общепринятых мерок, рамок, моралей.

- Да, - говорил он, - если мама увидит, что моя постель пуста, то-то будет шуму...

На него недоумённо пялились и отворачивались, пряча в кулаках улыбки.

- И где же таки мой Стерх? - скажет она. - Я ведь...

- А кто такой Стерх? - спросил как бы между прочим кто-то из сидящих; все замерли, и Стерх почувствовал на себе добрые, но настойчивые взгляды. Старик в овечьей шапке поднял от земли свой могучий, недвижный взор и воззрился на Стерха. Его глаза не мигали, лицо было абсолютно спокойно, на губах застыла полуулыбка существа, находящегося где-то не здесь, улыбка сверхчеловека. Весь вид старика, и особенно то, что излучалось из глаз, вызывало ощущение Реальности, бескрайней, живой, неподвижной. И вдруг во взгляде старика промелькнул нездешний интерес. Как будто он узрел нечто непостижимое и удивительное. Он снял шапку и ещё пристальнее вгляделся в стерховы глубины.

И Стерх как будто вошёл в зелень тепла, шелест травы и синеву неба. Пылало солнце, но не яркий шар над головой, а ослепительнейшая вещь внутри, а также и снаружи его, вещь пугающе интенсивная и наполненная вселенским восторгом. Саа-а-а-х-х-х! В честь любви Стерх высвободил свой закостеневший ум из черепа; во славу Экстаза Стеарх взмыл туда, где бессмысленны понятия верх и низ, в тепло светоносных просторов; в порыве радости Стаах воздел к небу руки, обнимая мир в счастливом единении; он, большой Саах, наконец, ощутил монументальное спокойствие, нисшедшее в него, подобно текучему водопаду масла, без единого всплеска заполнившему опустошенный сосуд тела. Спокойствие, ещё с рождения царящее где-то за покровом, в глубине сознания, а теперь пребывающее в полной силе гигантского штиля на волнах того мира, что звался Стер...? Саа...?

Догорал костёр, все сидели молча, в тишине глядя кто в звёздное небо, кто в красные угли, кто в глаза соседа...

- Я видел, как ты прошёл в Высшее, что есть Конечное и Бесконечное, Цель Пути. И...

Старик в овечьей шапке слева от него замолчал, выдержал паузу, глядя в огонь:

- ...И, невероятно, ты вдруг исчез выше, там, где не бывал даже я. Говорят, что тот, кто пройдёт Туда, никогда больше не возвратится и не будет рождён. Ослепительное поглотило тебя, но я не в силах был следовать за тобой и поэтому не слышал твоё имя. Кто ты теперь?

Паренёк был абсолютно спокоен. Так спокоен, как не бывает спокоен дуб в знойный день, как не бывает спокоен спящий младенец. Это молчание шло из сути проявления, или из того, что за ним. Он молчал.

Светало. Странники ждали. Саах молчал. Великолепный восход выплеснулся в поле, в лес, в мир, на город, на дальние холмы и озера. В очередной раз он пробил саван бледной тени, хлынул живительным светом на сущее... Саах молчал. Странники вставали один за другим, разбредаясь в разных направлениях, исчезали в мире, чувствуя, что сегодня они были свидетелями чего-то совсем удивительного, неповторимого, а чего - они не знали.

Последним ушёл старик в овечьей шапке, так и не дождавшийся ответа. Саах сидел один возле горсти золы на берегу реки. Молчал. Затем встал, натянул брюки, носки, зашнуровал кеды и пошёл; но не в направлении дома, а совсем в другую сторону.


* * *


Время текло вертикально, да ещё и вспять. Разбредаясь закоулками вселенных, уносились галактики, прочь от Большого Центра; раздваивалось Единство, растраивалась Двойственность, объединялась Множественность; она сокращалась и вздыхала; под вечным взглядом Неподвижности не было места для ограниченности. Всё пребывало в бесконечном аспекте, но лишь взгляд мог это ограничить и назвать предметом, вещью или миром. Суть бесконечного от этого не менялась. Росло лишь сознание и понимание, а это уже была работа Матери.


* * *


Саах прошёл сквозь времена и оказался на безлюдной улочке будничного дня большого города. Может быть, это был его город. А может быть, он был его жителем. Профессор, судорожно шаря по карманам, нашёл, наконец, очки, водрузил их на переносицу и уставился на неизвестно откуда взявшегося молодого человека. Саах подошёл к скамейке и уселся рядом:

- Добрый день. Не уделите мне часть своего свободного времени?

- Не более 15-ти минут, - он деловито глянул на часы. - У меня сейчас лекция, Расширение сенситивно-логического спектра путём сознательной дифференци...

- ...профессор, когда у вас кончится завод, кто сменит вам батарейки?

Чёрные глаза глядели сквозь него, профессор хмыкнул, воззрился на наглеца скучным взглядом поверх очков, погрозил пальцем. Тут было нечего ловить, стоило поставить чудика на место или просто уйти. Но он остался, сам не зная, почему. Проговорил, медленно складывая газету и запихивая её в дипломат:

- Абсурд. Типичный грубиян. Но вы мне нравитесь. Вы студент? Я вас не видел на лекциях, хотя, постойте...

Выходящие в этот час из дверей ВУЗа студенты могли заметить своего обычно молчаливого и замкнутого преподавателя по античной философии сидящим на скамейке рядом с парнем в поношенной куртке; старик о чём-то оживлённо вещал своему молчаливому собеседнику. А тот время от времени вставлял несколько скупых фраз, которые заставляли учёного задуматься, качать головой, морщить лоб или удивлённо подымать брови.

- ...впрочем, бытие относительно.

- Думаете ли вы, что знаете о бытие и небытие?

- Не нарывайтесь, юноша. Я, как видите, дожил до периода сбора урожая, а Вы пока ещё только в начале периода засевания.

- Кто же мешает Вам засеять поле во второй раз? И разве не сказал некто весьма уважаемый вами, что учиться можно даже на смертном одре? Речи, недостойные любителя мудрости слышу я.

И было странное несоответствие между смыслом сказанного и печалью в тёмных глазах.

Профессор помолчал, пристально глядя на собеседника:

- Так о чём вы там говорили? Бытие и небытие?

- Мы можем продолжить... - Саах говорил тихо, а слова вливались в профессорское существо мощным валом прорвавшей запруду реки, оставаясь внутри застывшими кристаллами, - сегодня в 20.00 ч. на Центральной площади, возле памятника... Пожалуйста, не ищите дел, не прячьтесь за занятость. Почему бы вам не прийти доверчивым ребёнком, не впитать? Впрочем, всё это... я даже не знаю... - Саах встал. - До встречи. - И исчез в переулке.

Профессор протёр очки, покачал головой, глянул на часы, тьфу! Разговор продолжался не более десяти минут, а его голова была пустой, как колокол. Он с усилием раскачал маятник ума... О чём он будет сегодня говорить? Сенситивно-связующая логика...? Нет, связь интуитивной сенситивности...! Нет, логика сенситивного постскриптума...? Мысли замерли, подобно серым змеям, причудливо изогнутые в самых невероятных положениях. Он раздражённо поморщился: Успеть бы просмотреть конспект. Надо же! Неужели, склероз? Что-то кричало и пело внутри, но очень тихо, как смех ребёнка, слышимый за километр, на грани восприятия.

Профессор встал, сел, потом снова встал; медленно побрёл по тротуару. Его мощный разум, никогда не подводивший хозяина, ни на минуту не отпускающий своей цепкой хватки, которой он держал вещи в пределах понимания, на этот раз полностью безмолвствовал и был похож на слона, пребывающего в параличе.


*


- Здравствуйте, профессор.

- Где меня носило? Не понимаю, почему я сюда припёрся. Сегодня на редкость неудачный день! Подумаешь, несколько раз оговорился, перепутал слова; зачем же сопровождать всё это взрывами хохота. Ох, студенческое сословие... Надеюсь, вы продолжите свою мысль, начатую сегодня днём. У меня это из головы не выходило. Знаете, я поделился с коллегой вашими соображениями, так он ничего не понял, осёл.

- Вы называете это соображениями?

- А как прикажете это называть? Изящно, но... не для всех. Далеко не для всех.

- А я потому вас и выбрал.

- Так, отсюда поподроб-...

Удаляющаяся саахова спина заставила старика замолчать и, через полминуты раздумий, сорваться с места и догнать этого удивительного парня в лохмотьях (как ещё назвать сие подобие одежды):

- Так зачем вы хотели встретиться?

- Вы давно прогуливались просто так, в лес, в поле? Давайте обойдёмся без вопросов и ответов; войдём в то, что уже давно в нас. Оставьте мысли здесь, на площади, и в путь... В конце концов, раз уж вы потрудились прийти сюда, так выпейте чашу до дна.

Саах мягким движением руки предупредил импульс противоречия, готовый вылиться в открытую оппозицию, поглядел на спутника кротко и печально, улыбнулся, рассасывая остатки враждебности.

У профессора было ощущение, что он мальчишка, маленький и глупый, а глаголит с ним мудрость веков, свет мира. Мудрость веков шагала рядом, тяжело шаркая разбитыми башмаками по асфальту.

- Похоже, издалека... Много пришлось отмахать? Небось, на поезд и денег-то нет, - профессорские глаза начинали понемногу открываться миру, высвечивая вокруг факты событий.

Саах молчал. Молчал и профессор, раздумывая о путях жизненных. На перроне он уже готов был пойти на поводу у сомнений, мощным валом хлынувших в него, заполонивших ум и устроивших где-то на уровне живота дикий танец.

Саах смотрел на рельсы, склонив голову; и профессор соврал бы, если бы сказал, что тот погружён в свои мысли. Это было что-то другое, мыслями там и не пахло. Недвижный саахов профиль вызывал ощущение боли, тревоги и... любви? Не знаю, ничего не знаю - профессор снял очки и тоже воззрился на две металлических полосы рельсов, лежащих здесь очевидно давно; ведущих из ниоткуда в никуда; пока перед глазами у него не замелькали вагоны состава.

Они сели на электричку. Сильно трясло. Вагон гудел, дребезжал, визжал на все лады. Мелькали станции. Саах неподвижно, глядя в окно, пропускал сквозь себя мир, как рыба пропускает воду сквозь жабры. Людей в вагоне оставалось всё меньше. На предпоследней лишь они двое вышли из поезда, прогрохотавшего мимо, показавшего хвост и унесшегося вдаль. Но даже сейчас старик не испугался, хотя, возможно, стоило бы.

Тишина, звеня, наваливалась на них, столь ощутимая после шума вагона, что у них от этой тишины заложило уши. Профессор никогда не чувствовал что-либо подобное; просто не замечал ни разу. Они вошли в лес, скрывший от них звёздное небо, и тихо шагали по застывшему во снах гигантскому организму.

Ни дуновения, ни звука. Гул тишины. Тело расправлялось, как будто до этого оно всю жизнь было свёрнутым в рулон, туго упакованным персидским ковром, и вот его развернули, оно вдохнуло, не лёгкие, но всё тело, вдохнуло воздух вместе с золотыми звёздочками, вспыхивавшими в глазах или в пространстве.

Профессор развернул плечи, вздохнул глубочайше и с наслаждением под нежные пристальные взгляды берёз и сосен; ноги сбросили груз вековых накоплений; ему стало жарко. Саах шёл рядом, но был таким отсутствующим, что профессору казалось, будто он один перед огромным лицом леса, осторожно и с любовью держащего его в ладонях и согревающего своим мощным смолистым дыханием маленькое двуногое насекомое в пиджаке и брюках.

Сознание леса - плотное, живое и любящее. Это не было воображением или рассуждением. Это не было галлюцинацией. Позитивное переживание, конкретнее булыжника и нежнее цветка.

- Я... не хотел бы забыть всё это!

- Вы не забудете.

Они вышли в поле, восхитительное живое поле, замершее у них под ногами. Неслась в небе луна, обгоняя тучи и скорбно глядя на смирную землю. Присутствие было ясно ощутимым; улыбка существования, выдохнувшего из себя звёзды, истачивала золотую дверь, скрывающую тайник в груди. Они встали посреди поля, подняли взоры к небу... От края до края протянулся Млечный Путь. Свет невидимых далёких солнц притягал с неимоверной силой, мощно расширяя внутренние пространства существа, углубляя его до состояния бездны, страх и восторг завораживали; но над всем царило величие некоего чего-то, сознания, возобладающего над всем этим и проникающего всё в каком-то внутреннем, дополнительном (или основном) измерении.

Они легли на траву, раскинули руки и ноги, и ушли в поток...


* * *


Эли вдохновенно вещал:

- Правильно, душа, чистая реальность в человеке, должна руководить, выйти вперёд и стать властелином, как...

- Нет, душа должна уйти, отступить на задний план...

Возникла долгая пауза.

- Саах, ты говоришь ерунду... - он быстро перекрестился. - Как вообще это возможно, то, что ты говоришь? Всегда просветление осуществлялось выведением души на передний план.

- Просветление? Хм... - Саах усмехнулся. - Да, изначально тело управлялось душой, было руководимо ею. Это была временная мера, stop-gap* , а мы решили, что это цель окончательная и единственная. Душа должна уйти... - Эли напрягся. Саах продолжал. - И не только душа, но и все жизненные силы. Тело, оставшись в критическом состоянии, само найдёт высший закон, пробудится к другой жизни.

- Но... как это возможно... в случае этой ограниченной материи? - Эли усмехнулся, похлопал себя по телу. Саах продолжал:

- Субстанция не есть то, как мы её воспринимаем. Это нечто.., эта материя есть нечто, о чём мы ещё ничего не знаем, так как мы ещё не жили за эти три миллиарда лет. В общем, тело... это тело животного... оно не будет больше одушевляемо, как тело животного. Оно будет само Господином, Властелином...

- Ну и откуда ты это взял?

- Как всегда, высосал из пальца... В общем... Налей-ка мне кофе, а?

- Ага... Вот... - Эли подал чашку, он был задумчив и отрешён. Было неясно, кому он говорит, себе или Сааху, но, по крайней мере, он снова расслабился:

- Во всей нашей жизни достаточно света; что заставляет нас искать путей к порабощению. В нашей жизни нам отпущено не так уж и мало дней - мы достаточно времени проводим в безделье (достаточно для чего?). И чем я буду заполнять эти дни, если профессиональную деятельность считаю бесполезной, хобби - потерей времени, а бездействие - губительной инфекцией для души? А религия; для меня эта вещь совершенно определённая - обратись к ней, если ты не можешь владеть собой, или полюбить своих детей, или найти смысл своей жизни... Не обращайся к ней, если ты желаешь выделиться среди других, если хочешь доказать её нежизненность или необоснованность, если хочешь найти тёплое местечко в нежелании напрягаться и бороться. Тем не менее...

- ...тем не менее, как лучший, ты уже на пути, без всяких тем не менее... О, прости. Я поспешил.

Эли исподлобья долгим взглядом посмотрел на собеседника, вздохнул, перекрестил чашку с кофе, прежде, чем пить. Саах внимательно наблюдал за его действиями:

- Не имей неосторожности попасть в конфессию людей, которые, говоря, что они поклоняются богу, на самом деле чтят дьявола... Обстоятельства постоянно сталкивают меня с таким типом людей, и становится видно, что этот тип - наихудший. И это молодые люди, не какие-нибудь старики-старушки. Впрочем.., ты прорвёшься, я в тебя верю.

Эли поглядел в глаза Сааха, сказал просто и обыденно:

- Это гордыня. В тебе дьявол.

Саах был уверен, что в нём бог, и поэтому промолчал.

- Саах, ты ведь неверующий, зачем тебе всё это?

- Почему ты решил, что я неверующий? Даже не узнав обо мне, не спросив. Из спесивости? Я вот, к примеру, считаю неверующим тебя. Ваше мировоззрение - мировоззрение материалистов. По мне, так оно далековато от истины... но я не говорю, что в этом нет истины. Она повсюду, и некуда скрыться от неё.

- Так говорят атеисты, не желающие посмотреть правде в глаза. Очень просто взять и перевернуть всё с ног на голову. Слова, слова, бог мой!

- Да, слова. И я могу тебе сказать: я... моя душа... она изведала и радость борьбы против бога в своей атеистической ярости, исключающей саму возможность существования объекта отрицания, и тьму несознания от забвения себя. Всё это внесло неповторимый аромат в букет вкусов и запахов, вручённый моему существу Тем, кого оно вначале так яростно отрицало, а позже так страстно искало. Но теперь высший возлюбленный не покидает тайник сердца, изливая на душу бескрайность радости, спокойствие силы, мощь любви... Но опять же, я не считаю атеизм созданием дьявола. Честный атеист намного лучше лукавого верующего, ибо в нашем пути к Нему важна лишь наша искренность. Атеист, если он искренен, приходит к богу быстрее. И какая разница, кому из богов ты отдашь предпочтение: в той области нет существ, поклонение которым могло бы быть вредоносным или идущим в разрез с промыслом. А мир, куда мы погрузили свои ризоиды.., да, тут на каждом шагу жди обмана; и знай, кому служить, а кого выставить за дверь. Там такая ситуация - нонсенс. Но в будущем, - Саах помедлил, обратив взор поверх головы собеседника, будто всматриваясь в это будущее, - я надеюсь, что в будущем такая ситуация будет нонсенсом и в этом мире, в корне грубого материального... Впрочем, об этом я уже говорил.

- Это гордыня, ничего больше. Ты омрачён ею. Абсолютно. Как многие, подобные тебе.

- Я сказал ему о любви к богу, а он услышал греховные речи. Я от души порадовался, ибо скучно было бы жить в мире, где все мыслят одинаково.

Ему не было жаль Эли; это была одна из сцен вечной комедии вечного Актёра; и бог в зрительном зале, бог за портьерами, а также на сцене, под рампой, в осветительной и гримёрной улыбался. Улыбался и Саах. Эли интерпретировал его улыбку по-своему:

- Ты моё искушение. Спасибо тебе.

- Пожалуйста. Но Он тоже ждёт от тебя... хотя бы благодарности.

Эли вздрогнул, как от удара:

- Это всё грех. Это неправильно! - как крик раненой души.

Саах усмехнулся:

- Возможно. Но Ему не с кем было посоветоваться, когда Он создавал мир и всех нас: тебя ведь, разумного и благородного, ещё не было на свете. Ручаюсь, что под твоим водительством мир получился бы гораздо более совершенным. - Тут Саах перегнул палку, и сам это почувствовал.

- Саах, друг мой, то, что ты говоришь, призвано лишь обидеть меня. Истины тут нет, и я тебя прощаю.

Саах молчал. В конце концов, не ему решать, кому какой дорогой идти. Он знал свою цель, а Эли (Саах надеялся на это) - свою.

Настало время антракта. Все способы были испробованы, оставался последний, самый верный и надёжный, но будет ли Он рад такому повороту событий. Саах замолчал надолго. Как будто ушёл в камень. Вечная, прозрачная глыба покоя. Стал прохладным монолитом тишины; как будто навсегда. Сердце Эли сжалось, он вдруг встал и подошёл к окну:

- Меня пугает твой размах, Саах... Не потому, что я боюсь. Просто это... грешно. Это от дьявола.

Саах засмеялся глухим, глубоким смехом. Эли почудилось, что смех этот шёл из непостижимой глубины какого-то другого пространства за Саахом, откуда-то изнутри (!) вещей, и в то же время извне.., не из другого мира, нет,.. но и не из нашего, это уж точно.

- То, что ты называешь размахом, пугает не тебя, а маленького Эли в тебе. Сам же ты спокоен, как лев. Но я тебя разочарую. Это слишком близко к земле, к простоте обычных вещей физического мира, чтобы быть страшным. Настолько близко, что этого никто не ощущает. Но дыра пробита, идёт инвазия светом, и ты бессилен воспротивиться своей радости, даже если умрёшь от так любимого тобой страха. Тебя осторожно и настойчиво за шиворот возвратят обратно; и будут возвращать до тех пор, пока тот, кого возвращают, не выучит урок и не исчезнет, как отдельный предмет мира, родившись как нерождаемый хозяин материального алмаза духа. О, хватит слов, я хочу ещё кофе, мой изумительный Эли! Угости меня своим изумительным кофе, будь добр! И прибавь громкость, эта песня изумительна, тут он взял. Взял. Да...

Они слушали Дио. Светало. Износа больше не было. Нечто пылало, и когда оно Было, то становилось Саахом всего. Он шёл по полю. Ветер развевал волосы, схваченные пеньковой тесьмой. Никакие волосы, никакой он в никаком мире. Прошлое? Или...?


* * *


Саах поднялся по лестнице под самую крышу, толкнул дверь, ввалился в свою каморку.

- Саах, - Лира вскочила, маленькая и бойкая, сверкая янтарными глазами, - опять у тебя дверь нараспашку, а в квартире никого. Вот, это Эли, она... - Лира заговорила тихо, - ей нужна помощь. Страждущая душа... - и громче, - Эли, это Саах...

Странное совпадение. Впрочем, многие имена этого сумасшедшего языка этого безумного мира бесстыдно гермафродитны. И уж лучше она, чем он со своими иконами и никому не нужными крестиками на тесёмочках. А она - тёмный глубокий взгляд серо-голубых глаз скользнул по Сааху, задержался на его переносице, степенно-оценивающе окутал прозрачной тишиной и неспеша углубился в его существо. Саах ждал. Он не мог встречать Эли раньше; он бы это запомнил - такие люди величайшая редкость. Но что-то знакомое излучала эта незнакомка. Сродство? Скорее, притяжение силы... О чём было с ней говорить?.. И такие глаза!.. Тут слова были пылью.

- Как Дора?

- Не знаю, - Саах пожал плечами, - по-моему, она снова на что-то обижается. Впрочем, это её перманентное состояние.

Лира внимательно глядела ему в глаза, она всегда так делала в разговоре с людьми:

- Расскажи. Мне хотелось бы иметь мнение. Картинно, да?

- Хочешь поглядеть? Идём, - Саах вышел в коридор, постучал в соседнюю дверь, та распахнулась.

- Дора, ты не брала мою куртку?

Соседка окинула Сааха презрительным взглядом, отвернулась и, ни слова не говоря, захлопнула дверь перед самым его носом.

- Видишь? - Саах улыбнулся. - Она как дитя. С соседями мне везёт; каждый из них чему-то да учит меня.

Саах знал, что Дора будет обижаться на него ровно до тех пор, пока ей что-нибудь не понадобится. Тогда уж она станет улыбчивой и мягкой и постучится в его комнату, дабы озвучить просьбу. Получив желаемое, через некоторое время снова начнёт придираться по поводу неополоснутой половой тряпки, выключенной лампочки в коридоре, отсутствия средства для мытья посуды в умывальнике или ещё каких-то мелочей.

Сааху внешнему всё это казалось то кровоточиво-болезненным, как уколы скорпиона, то смешным и абсурдным, как игры детей, к которым те относятся с серьёзностью взрослых. Сааха внутреннего это не задевало. Ибо чем была его жизнь, как не большим путешествием? А какое путешествие без экстрима? Ведь тогда это получается не путешествие, а туристический поход.

Молча, втроём, они сидели на ковре и пили чай с пышками: маленькая Лира, большой Саах и что-то спокойно-огромное по имени Эли. Ничего необычного. Так сказал бы любой. Но это была не Эли, Саах ясно это видел. Встречаются люди с тёмной, прозрачной бездной в глазах, но тут было что-то ещё, вне его компетенции; он растерялся.

Наступил вечер, сулящий прогулки под звёздным небом, в тишине поля, в вибрирующей чистоте. Эли согласилась.

- Ну, вы идите, а я домой, - Лира быстро оделась и убежала.

Они шли молча, приминая вянущие осенние травы, не оставляя следов. Что ты можешь, Саах. Свет твой - враг твой, когда ты в нём один, - сааховы мысли текли привычной колеёй. Он шёл в ногу с медленно плывущей в тишине Эли, которой не было.

- ... ты попробуй обратиться вверх, свет примет тебя, - Саах всё пытался что-то изменить.

- Кто, ты? Кого тебя? Пустота; о, снова это. Лжёшь. Я тоже лгу; надеваю маски, потому что без них я причиняю людям боль. Но маска, это ложь. Может быть, так. Он снова выходит, но что он может!.. Говорит. А потом серое... Вид нескончаемой массы серости...

- Кто он?

- Ум.

Саах был маленьким наблюдателем тайного процесса, происходящего за кулисами человеческой личности Эли; скорее, даже, крохотной части процесса. Он ничего не понимал, совсем ничего.

- Кто из вас, ты или Лира, решил сделать из меня Спасителя? - Саах бросил это энергично, ударился о ничто, отлетел, задумался.

- ... Спасителя... Кто... Сделать... Да. Конечно, это было глупо.

- Что?

- Делать из тебя спасителя. Разве их делают? Конвейер... - медленно шевелилось ничто, до жути восторженно.

- Нельзя. Это слабость! Нельзя быть такой слабой! - Саах откровенно лгал, пытаясь изменить не то не тем.

- Нельзя... Слабость и сила... Опять лжёшь. Глупо... Это состояние, я в нём растворена. Опять, как будто обволакивает. И вид печальной тишины тревожит сердце... - Она заплакала. Саах семенил рядом и молчал. Она была больше его, гораздо больше.

- Почему ты решила, что тебе нужна помощь? Ты сама кому угодно поможешь, - Саах остановился, рассыпал слова по ветру, - многие стремятся к такому состоянию, как у тебя.

Она фыркнула искрометно, мощно развернулась, широко пошла, Саах поспешил следом.

- Да, я сразу поняла, когда увидела тебя, что ты не сильный человек, что ты не сможешь помочь мне.

Саах взвился на дыбы, она смотрела мимо искристым взглядом, вездесущая, большая.

- Ты так разбираешься в людях? Ха! Тоже мне! Ты хоть знаешь, что такое сила? А, Эли?

Она молча смотрела вдаль, туда, где не задают вопросов, оставив маленького Сааха с его вопросительными знаками, границами, эгоизмом и тишиной в одном из вселенских мирков, пусть даже очень большом и красивом. Она могла бы взять его с собой, но не она решала это. Да к тому же, пришло ли время? И Саах чуял странное проникновение. Он снова изменялся под воздействием одной из частиц этого большого мира, и всё, что ему оставалось, это расслабиться и плыть туда, куда его несло течением. Течение не врёт, оно не может врать. К тому же, Эли являлась прекрасным проводником. Эта встреча необходима была обоим.

- Эли, а может быть тебе нужен не сильный, а светлый человек? Силы в тебе самой достаточно.

- Да.., светлый... - она возвращалась, вынужденная что-то отвечать; её невозможно было обидеть, задеть, опровергнуть. Её не было.

- В тебе, Эли... ощущение: тёмная прозрачная бездна. Такое бывает, когда ум безмолвствует, но существо не обращено к свету.

Они плыли в этой тёмной протяжённости, в которой, как в вате, вязли мысли и чувства. Хотя поле, оно было вот, здесь, живое, сознательное; даже, как никогда ранее, сознательное и доброе... Тянулся процесс бесконечной тёмной пустоты.

- Да, я человек-волк. Мне часто снится, как я душу собак. Это значит, душить друзей. Я говорю, что я такая, но... Пиши прогнозы, парень. Они все здесь, в этом городе, пишут письма гусиными перьями о невозможности творить. О, снова это. Обволакивает; пусто и темно... - глаза её снова повлажнели.

- Ты это смакуешь? Нель-...

- Не строй фантом. Ещё один теоретик, как вы мне надоели. Почему всякий желает приписать мне манию величия? Чисто механически, - она достала платок, и шумно высморкалась. Усмехнулась.

Они гуляли до четырех утра. Саах перестал что-либо понимать, он сегодня увидел, узрел ясно и отчетливо, что совсем не знает людей. Он изучил лишь грань какой-то сложнейшей фигуры и решил, что теперь он - знаток действительности... Нечто пребывало поверх всех фигур и действительностей; даже Эли этого не знала, а он - тем более. Они подошли к её дому.

- Вот, ещё один ищущий, заблудший, купившийся на собственное невежество, скольких таких, как ты, я уже повстречал на своём пути! - Саах попытался заставить её взглянуть на себя хотя бы под таким углом зрения.

- Вот, ещё один теоретик, ещё один правый среди многих правых... Все правы. Чисто механически, я сейчас не то говорю, да? Хоть ты и слишком слаб.., тем не менее, спасибо, парень. Ты лучше многих.

Она глядела слишком лучисто, это не было тяжело или мучительно. Она улыбалась. Приятно, знакомо и в тоже время ново, как будто смотрел очень близкий друг. Но никого не было. Смотрело что-то. И свет там все-таки был. Где, там? В чём? Исчезло чье-то лицо с серо-голубыми глазами, растворились дома вокруг, ушло небо, разбежались звёзды. А Оно, Эли, осталось, отсутствующее и улыбающееся, потом усмехнулось и отпустило его. Он задергался, кинулся туда, сюда. Глянул вверх, успокоился и уплыл...

Переходы этих снов таили нечто, светлый луч. Рос кристалл, сверкала огранка; воронка духа впитывала сюжеты один за другим; выковывались искры осознания. Но всё это происходило слишком быстро, и тигель тела гудел, едва удерживая связи естества, раскалялся докрасна от бушующего внутри пламени.


Стоять было больно. Саах напрягся, стиснул зубы... Стоп. Есть зубы, есть тело, он отождествлён... Саах пронёсся лабиринтами улиц, прозрачными коробками зданий; глядя сверху, обозначил точку соприкосновения, раскрыл глаза в ночном баре, сидя за столиком. Ткнул пару раз вилкой в салат, пригубил лимонад... Чужой город, снова его, саахов, чужой город. Один из многих городов. Возникло в мыслях незнакомое, загадочное, тёплое слово Эли. Странно, откуда? Это было то, что уже жило в нём. Почему уже? Почему такое знакомое и близкое? Неважно. Это были просто ощущения, они не нуждались в определениях. Он снова исчез, уйдя в себя...

Что ж, он мог здесь остаться. ...Снова его, саахов, чужой город... - так, кажется, это было. Пусть будут друзья. Да, у него здесь должны быть друзья. Определенно... Саах перечислил их имена, вышел из кафе, огляделся, запоминая местность и расположение домов, чтобы не заблудиться при вторичном посещении, улыбнулся нелепой вывеске - кафе Пенкраф - и скрылся в переулке.

Видимо ль где-либо,

Чтобы болела душа?!

Это планета Земля,

Здесь начинают с нуля...


## Глава 4.


Переход.


Жизнь - каркас ловушки для снов.


Кто тогда мы?


Протяжённость от одной части Большой


Базальтовой Скалы до другой,


забывшая сама себя?


Искрилось всё: небо, солнце, облака. Крыши домов, их фасады, фланги и тылы. Блещущая нежность захлестывала неподвижно сидящего Сааха; медленно разворачивалась перед его взором драма жизни, единая и неделимая в совокупности множества судеб всех мыслимых и немыслимых существ. Он созерцал, будучи монолитным и безмолвным взглядом, пробивающим время в своём стремительном продвижении... Куда? В своём бескрайнем молчании, как тайном разговоре с самим собой, пребывающим через века и века в будущем и через века и века в прошлом... Какая глупая иллюзия! Время и Пространство давно перестали быть для него символом реальности, но лишь завесой, прозрачной линзой, или, скорее, призмой, разлагающей Единство на мириады миров и времён...

Он созерцал; был маленький Саах, приросший к стулу за столиком в маленьком кафе с нелепым названием Пенкраф, где любил бывать его друг Свет. Сейчас он сидел рядом с Саахом, пил вино и монотонно пережевывал вслух свои мысли. Понимал ли он сам, что говорил?.. Протяни руку, и ты коснёшься самого доброго, нежного и бесконечного во всем мире. Никуда ехать и лететь не надо. Но мир, он слепо соткал себе сети, запутался в них, потерял нить своего бытия и злобно философствовал на все лады о его, мира, судьбах. Мудрено ли тут стать несчастным. Кусочек этого мира сидел перед Саахом - Свет, его давний друг... Кусочком этого мира (парадокс) был и сам Саах.

- Все эти вещи, все эти абстрактные искусства, кубизмы, пуантилизмы, вся эта экстравагантная чушь, зачем это возникло, где во всём этом гармония? - Свет был эстетом, и Сааху это нравилось.

- Ну, лично я начал понимать абстрактное искусство тогда же, когда понял небо. Нет ничего абстрактнее рисунка облаков и нет ничего красивее и неповторимее. А всего-то - испарившаяся вода.

- Не-е-е-ет! - качал головой Свет, и это качала головой сама непреклонность. - Вокруг лишь скотство, человеческое скотство. Мир людей спасут дети, эти искры во тьме, огоньки во вьюге... Повсюду грязь! Мы засажали землю кирпичом, бетоном и железом, думая, что они поддержат нашу жизнедеятельность, но из них ничего не вырастет, увы. Мы сами готовим свою смерть; и я бы тоже так думал, если бы не ключ. У меня есть ключ, и мне видится, что всё это идёт не к погибели, но... к новому рождению.., хотя, не все достигнут финала; многие, очень многие исчезнут в пути, рассыплются. Потому что у них нет ключа, настоящего ключа. Их жаль, но что поделаешь. Нужно быть храбрым.

Можно ли, будучи всем сразу, одновременно быть частью этого всего?.. Мне по сердцу эта картина - думал Саах.

- Храбрость: привычка к опасностям? Ну что же! Храбрость, конечно, хорошо, - Свет пил маленькими глоточками, смакуя вкус вина и своих мыслей. - Путешествия, видения, события, общения, погружения, всплывания. Отлично! Но, как бы ты ни владел собой, в единственный момент своей жизни ты запаникуешь. А именно в момент смерти. Это правило, и из него нет исключений.

Свет налил ещё вина, залпом опрокинул стакан в себя, тряхнул головой и, медленно подняв глаза на Сааха, продолжал:

- Так вот, ни одно существо, никакое познание не спасёт тебя от испуга в момент смерти, а меня вытащит тот, к кому я обращал всю жизнь свои действия: Он. Я делаю то же, что и ты, но именно тот, к кому я всё это обращаю, поможет мне во всем этом... А-а, ладно!

Сопя, Свет уронил голову на руки, вздохнул, замер и, спустя минуту, тяжко промолвил:

- Всё это слишком воняет Системой.

Саах молчаливо согласился с ним. Тело его было напряжённым кристаллом, по нему пробегали мурашки. Все слова, теории, вся эта болтология казались мышиной вознёй. Но вот она, чёрт возьми!.. Жизнь, Реальность... - Саах сжал руку в кулак, разжал, сложил ладони ковшиком:

- Вот она, Реальность, бери, пей.

Он поднёс ладони к носу оторопевшего Света, застыл. Что-то билось здесь, совсем рядом, плотное, обволакивающее всё на свете сияющим покрывалом. Оно было настолько прочным, вечным, бескрайним, что... его никто не замечал; не замечал за своими системами и идеями. Этой единственной настоящей вещи не видел никто, кроме разве что некоторых. Это было очень плотным. Вдвоем они смотрели в никуда, на это Плотное, рассыпав взгляды в пространстве. И мир никуда не делся, он просто был виден с изнанки, изнутри, а не с фасада. Они смотрели:

...миллионы, миллиарды существ шли, текли сплошным потоком из прошлого, теряющегося в Безначалье, в будущее, исчезающее в Бесконечье. Бушуя электронами на орбитах, кристаллизовались минералами, вспучивались органическим бульоном, разбиваясь на плазматические комочки, эти миллионы существ росли, вбирая окружающую субстанцию, множились, коагулировались в комплексы, отращивая конечности, выбирались из вод измученными задыхающимися амфибиями, вставали во весь рост, делая первые несмелые шаги, неслись в бескрайних небесных просторах голубыми птицами, вновь падали, хватали камни, палки, копья, изумлённой обезьяной двигаясь вдоль своей эволюционной стези, извергали из неуклюжих ротовых аппаратов первые несмелые звуки чудной речи, шли, шли цельным потоком из прошлого в будущее. По закону... И кто-то постоянно двигался поперёк потока, в противоположную сторону, пробиваясь из будущего к прошлому, натыкаясь на монолитное Встречное, как женщина, бегущая по эскалатору метро в обратную сторону, против движения, в изнеможении просачиваясь сквозь мешанину тел. И этот кто-то рвался, продирался, как будто стремясь найти тайну начала, добраться до самой основы Становления. А поток сшибал, сносил, толкал туда, вперёд, только вперёд. А этот кто-то упирался, работал плечами, ногами, руками (когтями, зубами, крыльями, плавниками...), меняя шкуру, возрождаясь, туда, назад, только назад. А добрый взгляд пребывал над временем, наблюдая всё это в процессе и всё сразу одновременно, находясь во всём этом, и над всем этим, и...

Саах и Свет неподвижно смотрели друг на друга или друг сквозь друга, вытаращив глаза, замерев в неудобных позах. Затем Саах расслабился, медленно убрал руки от лица Света, закрыл глаза. Свет ошалело моргал; потом он вылил из бутылки остатки вина в стакан, выпил, молча встал и вышел вон, оставив застывшего Сааха в полумраке зала.


*


Пешеходный переход; автомобили, как голодные нетерпеливые звери, бьющие копытами, урчащие, ждали, когда он в страхе, семеня на полусогнутых, каждую секунду ожидая быть сбитым с ног сорвавшимися с цепей металлическими ракшасами, пересечёт проспект и окажется на спасительном тротуаре.

Он шёл по улицам, и ему ничего не хотелось: ни есть (он миновал кафешку, ибо желудок его был полон), ни спать, ни болтать с друзьями (ибо всё уже было давно переговорено). И Свет со смешанным чувством воспринял понимание того, что он ничего не хочет, и внутри у него пусто, с самого рождения. И заполнить эту пустоту нечем. Не об этом ли говорил Саах? Ты пока не видишь той ужасающей пустоты, от которой бежишь. Но это пустота всей нашей жизни; и она доказывает то, что жизнь пока ещё не нашла себя. И это было абсолютной правдой: у него были деньги, но не было ничего, на что он хотел бы их потратить; он мог пойти куда угодно, но он стоял на перекрестке фонарным истуканом. Есть что-то неуловимое, что поддерживает жизнь и вообще всё в этих мирах. Если ты захочешь поймать это в силки своего разума, оно утечёт сквозь пальцы - это невозможно, как невозможно поймать луч прокручивающего фильм кинопроектора рукой с экрана, являющейся частью этого самого фильма.

Что он там ещё говорил?.. Как это достигается... М-м-м... забыл. Свет наморщил лоб, вспоминая: ага, вот - аннулирование себя? Как ни странно, он понимал, что это означает. Конечно, иначе бы он с тобой и не общался, - непрошеная мысль в голове, откуда она всплыла? Свет пожал плечами; проблема лишь в недостатке воли и отсутствии контроля над умом. Но без этого никак. Нет, проблема в отсутствии жажды. Саах был прав и на этот раз, и внезапно в груди Света возникло чувство благодарности за эту правоту, потому что она давала Надежду. Эти мгновенья пустоты не бесполезны. Это единственные мгновенья, когда я могу повернуть зрачки внутрь и узреть полное отсутствие чего-то неуловимого, но основополагающего. Остальное - дело времени. Тень Сааха стояла над городом. Свет видел его спокойный профиль в ночном небе; ветер стих, дома, машины, столбы стояли выпуклые и настоящие; даже их поддерживало великое безмолвное плотное присутствие, даже эти воплощения искусственности и уродства.

Свет зашёл-таки в близлежащее кафе, приготовился заказать вина, но передумал. Взял чаю, примостился за крайним столиком в закутке между стеной и колонной, отхлебнул чаю и стал смотреть. Чай был лишь предлогом остаться, иначе бы его попросили. Звуки музыки, людские голоса, смех - всё это становилось фоном, за которым гудела тишина господина души; тишина была добрая, - странное определение для тишины, но только теперь Свет понял, как это возможно. Тишина была мощная - плоть её была едина от чашки чая в руке до границ мира и даже дальше - плотное протяжение. Тишина была живая - её вибрацию Свет чувствовал отчётливо, и это было непостижимо: одновременная неподвижность и живое движение; но непостижимо лишь для ума.

И тут Свет вспомнил то, чего не должен был помнить: слова Сааха... или это был не Саах... Но неважно. Он вспомнил, что эта тишина - лишь начало. Так можно встать на Путь. И жизнь твоя может кардинально измениться... Если ты не упустишь момент. Если не пристрелишь его на взлёте возвратом к старому образу мира; к шумным пустым тусовкам, пожирающим твою жизнь и силу; к пустой напыщенной поэзии, которая использует крохи этой реальности для собственного возвеличивания; к пустой музыке, занимающейся тем же самым - утилизацией капель света для собственных эгоистических целей. Если ты будешь бдителен, всё перевернётся. И начнётся путь в гору. Лишь в середине этого пути ты сможешь вновь найти поэзию, музыку, общение, но содержащие уже собственные, не украденные, свет и реальность. Но это будет в середине, не ранее; так что будь бдителен.

Свет шёл домой, продвигаясь вдоль фасада мира, впервые сознавая, что за этим фасадом в гудящей тишине есть лучащаяся суть чего-то, о чём не писано ни в одной книге этого самого мира. ...и почему, почему так мало в людях жадности к новому, неизвестному?! - он вспомнил эту свою фразу, сказанную Сааху пару часов назад, свои разглагольствования, глупые мелкие идейки, зажмурился и застонал. Он понял, что это не вопрос понимания, не вопрос думания, а вопрос видения, которое просто и капитально: ты не познаёшь, ты просто увидел по-новому Ту-Же-Вещь, на которую смотрел ещё, может быть, глазами ящерицы. Он смотрел сейчас на ту же вечную Вещь глазами того, кто только что перестал быть Светом... на одну минуту.

А чуть позже Свет шёл по городу, и лишь мимолетная память о происшедшем трепещущей запятой билась где-то внутри, в глубине. Да-а. И в этой немного душной атмосфере солнце и небо, как альфа и омега бытия, - подумал он, исчезая в прохладном вечере.


*


Саах не понимал, что произошло в кафе, но ему не хотелось искать объяснений. Он шёл по оцепеневшему городу, сыном которого он так и не стал. Сияние ночи вызывало вспышки великолепных воспоминаний... Сгорбленная тень скользнула в ближний подъезд, проговорив старушечьим голосом: Шарахаетесь тут, бездельники! Руки на вас нет!

Внезапно пролился дождь, по-летнему быстрый, но из тех, кои в минуту могут промочить до нитки, хотя и льют всего минуту. Саах нырнул под козырёк ближайшего подъезда. Вместе с незнакомой парочкой - молодая мама и пятилетний мальчуган - они стояли и пережидали дождь. Девушка закурила, нервно подёргивая плечами. Мальчик еле слышно всхлипывал; и тут заплакал в голос.

- Что, опять тошнит? - откликнулась мать. Пацан не отвечал. Склонился над кустиком, и его вырвало.

- Ну, этого не хватало! - мама вытащила платок и стала утирать рот сыну, отведя в сторону другую руку с тлеющей сигаретой. Мальчик тихо подвывал, будто на громкий плач у него уже не оставалось сил:

- Не хочу больше ездить в такси! - и снова заплакал.

Лицо его было бледно, под глазами тени. Что и ожидалось от ребёнка, растущего среди табачного дыма и городских выхлопов, и выкормленного пищей с бронебойными дозами красителей, ароматизаторов, консервантов и чёрт-те чего ещё. Саах видел его существо, еле сбитое хилой жизненной силой. И сердце его переполнилось печалью, как всегда бывало в подобных ситуациях. Радость не исчезла, нет (ведь ничто не могло бы поколебать громаду верховной Радости, властвующей над всем его существом), но отошла на задний план, вытесненная состраданием.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Девушка скользнула равнодушным взглядом по Сааху, дёрнула сына за руку, и они пошли своей дорогой; пацан семенил рядом с мамой, которой он, неясно, был ли нужен вообще. Саах от души пожелал ему удачи в нелёгком деле бытия ребёнком. Ужаснее родителей, наверное..., только нацисты! - вспомнил он фразу Лувра, горестно улыбнулся и тоже пошёл своей дорогой.


*


На проспекте одинокая легковушка подрулила к обочине, притормозила, и водитель, высунувшись в окно, бойко предложил подвезти до дому, добавив, что в такие смутные времена лучше не шляться по ночам в-одиночку. Саах непонимающе глянул на водителя, поблагодарив, отказался, ускорил шаг и вышел на Центральную Площадь. Было просторно, темно, пустынно и так тихо, что у Сааха возникло ощущение, будто он оглох. Но тишина эта звенела. Или гудела. Саах вспомнил недавно записанную мысль из дневника: Того, чего нет здесь, нет нигде. Он вспомнил, что строительство города началось с этой площади. Он вспомнил свет в глазах своего деда, когда тот говорил пятилетнему Сааху-Стерху:

- Новое - хорошо забыто старое? Нет, брат. Новое и старое неразрывны в принципе. Ведь насколько мы грязны, настолько мы должны стать чище.

- А как это сделать? - Саах сидел в песочнице, пересыпая песок из ведра в ведро.

- Я не могу советовать.

- Почему, дед?

- Совет должен быть, как молния, краток и мощен.

- Да, а твои советы, как гвозди, загнанные в мою маленькую бедную голову, - задумчиво говорил маленький Саах, глядя в песок и не замечая опешившего деда и того, что дед присел рядом с равнодушным внуком и тихо говорил:

- Ой, братуша, вижу, несладко тебе придётся. Много зубов и ногтей обломаешь. Всё нахрапом норовить будешь взять. А ты не спеши. На самую важную в своей жизни встречу никогда не опоздаешь, если не будешь спешить, если всё будешь делать спокойно.

Дед вставал, уходил по делам, а Саах сидел в песочнице, перебирая нити будущего, и мысли перекатывались в голове, как ртутные шарики. Начинала болеть голова от обилия этих мыслей. Он бросал ведерки с песком и уходил в дедов огород, среди картофельных кустов которого он чувствовал себя великолепно. Дед говорил, что во вселенной никто не умеет так радоваться и печалиться, как человек. Даже сейчас, спустя столько лет, стоя на Центральной, Саах не мог сказать, что прочувствовал это. Радость и печаль всегда растворялись во внутренней тишине, безраздельно властвовавшей в существе Сааха, казалось, с самого рождения.

В этой тишине снова оформились воспоминания. Они всегда были строго выборочны, и выбор этот происходил по какому-то неизвестному Сааху критерию. Почему они возвращались? И что их вызывало? Как будто они несли ему некий ответ на вопрос, до которого он ещё не дорос, не добрался в своём странном, сумрачном, непонятном путешествии.

Саах вспомнил слова Света: Бабушки, которым настолько одиноко в четырёх стенах социальных жилищ, что они готовы потратить несколько монет и сходить в кафетерий попить чаю, только бы среди людей, только не одной, в тишине, в молчании; в многонедельном молчании, когда забываешь, как произносить слова - ненавистный вынужденный отдых для голосовых связок. Но это не помогает, потому что и в кафе ей не с кем поговорить, она сидит и молча жуёт пирожок и прихлёбывает чай среди чужих людей, которые её даже не видят. Вот, может быть, я живу и для таких людей тоже, чтобы дать им понимание, потому что они ищут полноту не там; полнота, она внутри. Но кто виноват, что этих бабушек никто не учил не только тому, где искать истину, но даже тому, что эта истина хотя бы существует. Их избегают, старых, сгорбленных, с палочками, обладающих теперь, к старости, бездной свободного времени - это их проклятье - и чем-то ещё. Чем-то таким, что отрешённо и мутно светится в их слезящихся глазах. Что это? Какое-то знание, которое они сами не осознают, но которое погружают в нас с такой интенсивностью, что мы готовы кричать от необъяснимого чувства, зарождающегося под ложечкой (какой дискомфорт для деловых обезьян в галстуках! Да как они посмели!)? Боль озарения? С ними не садятся за один столик все эти обычные люди. Только какой-нибудь сумасшедший джада вроде меня испытывает к ним интерес, рождённый и поддерживаемый жалостью. Я сижу рядом с ней и украдкой наблюдаю, как она ест. И мысль о том, что, возможно, в молодости она была мегера мегерой, не волнует меня. В конце концов, важна лишь эволюция материи. Я даже готов был простить свою тёщу, ибо всё, что она делала, она делала в темени души.

Да-а-а, Свет был поэтом, не иначе. Почему Саах вспомнил этот случай? Они тогда вдвоём перетирали за жизнь. А она встала и очень медленно поковыляла к дверям. Что там случилось в безднах её организма, неясно. Она упала. Свет кинулся к ней, Саах окаменел за столиком.

- Не смей, слышишь, мать! - бормотал Свет, пытаясь заново запустить заглохший мотор её сердца; мял её, шлёпал по сморщенным старческим щекам, гладил по голове. Его слова до сих пор звучат в сааховых глубинах: Не смей, мать! Тебе ещё жить да жить. Ну-ка, дыши, ядрит-твою-в-ангидрид!

Любовь Света к окружающему миру была безгранична. Но была ли это та любовь, которую искал и которой верил Саах? Вся жизнь его была как письмо к другу; когда события, отдалённые во времени, сближались, смешивались, влияли друг на друга, рождая непостижимый разумом итог. О господи, разум, этот странный инструмент, который дал нам так много, но которому мы позволили возомнить себя хозяином ситуации! Саах давно, ещё в самом начале, жёстко объяснил этому инструменту, кто есть кто, и с тех пор они подружились и больше не ссорились.


*


Он постоял, оттаивая, глядя на ночники звёзд и лампаду месяца, и направился к ротонде.

Все стены подъезда-ротонды были исписаны стихами, мыслями, идеями, пророчествами, призывами, исповедями, криками души и бог знает чем ещё. В свете коридорной лампы Саах стал разбирать тёмные каракули:

- Где взять силы для жизни?

- В сердце. Если не знаешь, что это, молчи везде и всегда, и слушай. И когда услышишь его - оно тебя поведёт. Только молчи - оно будет говорить, и не двигайся - оно будет двигаться, и не желай - оно будет желать.

О, не тщись всуе! - гласила другая надпись

- Вы кто? - раздался голос из-под лестницы.

- Мы?.. Мы - атеисты, - картинно высказался Саах. Под лестницей зашуршало, потом всё затихло.

- Эй! - Саах замер, ожидая ответа. - Эй, к вам можно?

- Отгадаешь загадку, пустим. Вопрос на засыпку. Для атеиста. Что ты будешь делать, когда умрёшь?

Саах улыбнулся (что ж, вам хочется поиграть словами, пожалуйста. Только не обижайтесь потом). Он наклонился в проём:

- Учти, всё, что я сейчас отвечу, ложь. Так вот, я буду лгать тому, кто лжёт для себя.

Тишина, потом в нише завозились и скучно ответили:

- Залазь!

Было приятно провести ночь в обществе загадочных незнакомцев.


* * *


Утро застало его на ногах. Саах загасил восторженный огонь, рвущийся наружу из всех дыр его тела, вошёл в подъезд и остановился перед дверью в квартиру ! 27 в нерешительности. Пригладил волосы, поправил куртку, глубоко вздохнул, прогнал оторопь, охватившую внешнее существо, ушёл в себя (о, как трудно было делать это в присутствии Нико) и нажал кнопку звонка...

Нужно ли было заходить сюда тоже? Он не знал. Насчёт Лин, Лувра, Асты, Света он не сомневался, но Нико...

Воспримет ли он... - думал Саах, плывя сквозь прихожую на кухню и плохо разбирая смысл фраз, методично бросаемых ему Нико. Слова были точны, кратки, ясны, деловиты, но пусты, попросту не нужны. Они создавали иллюзию серьёзности.

Вот уж, воистину, в этом деле он мастер - Саах сидел напротив окна, пытаясь чистосердечно отвечать на вопросы друга. Но слишком часто беседы с ним напоминали допрос в мягкой форме.

Нико вдруг вскочил и отошёл в дальний угол кухни:

- Извини, я пукнул и не хотел, чтобы тебе было неприятно.

- Ничего... Мне приятно, - Саах смотрел сквозь Нико на стену за его спиной, оклеенную розовыми обоями. Нико постоял с полминуты, вернулся и снова сел за стол:

- Как твои дела, Саах?

- У меня нет дел. Я бездельник.

- Смешно... А как твоя мать?

- Хорошо.

- Как у неё здоровье?

- Не жалуется.

- Ты давно с ней виделся?

- Давно. С полтора года, когда последний раз был на кладбище.

- Каком кладбище?

- Где её могила... Она умерла 4 года назад.

- Прости.

- За что?

- Я не знал.

- Я тоже.

- Что? - Нико сделал недоумённый взгляд.

- Что она умрёт. Но так вот всегда: не знаешь, а как снег на голову.

- Саах.

- Что?

- Ничего.

Саах пожал плечами.

- Саах, как у неё может быть хорошее здоровье, если... её нет на этом свете?

-Теперь-то у неё уж точно нет проблем со здоровьем.

В слегка гнетущей тишине раздался резкий свист - закипел чайник.

- Саах, тебе в какую чашку наливать?

- О, ты знаешь, мне всё равно. Я его пить буду.

- Ну а всё-таки. В розовую или с цветочками?

- В какую угодно.

- Мне нравится вот эта. Моя любимая.

- Ну давай в неё.

- Саах, она маленькая.

- Ну и..?

- Я просто думал, может быть, ты любишь из больших пить, помногу.

- Ну и..?!

- Так в какую?

- ...!!!

- Прости.

Нико деловито разлил чай по чашкам, распаковал конфеты. Саах взял одну, повертел в пальцах:

- Да, давно я не ел конфет... Таких особенно, - и далее тишина, живительная для Сааха, неловкая для Нико...

- Саах, где ты берёшь деньги?

- Мне дает их Мать.

- Но ты сказал, что твоя мать умерла 4 года назад.

- А разве это может помешать ей давать мне деньги? - Саах уходил в поток.

- Но ведь она в могиле.

- Да, и там тоже, - Саах говорил уже оттуда.

- Что, хочешь сказать, что она не только там?

- Да. - Свет вытеснял последние сааховы мысли. Ширь.

- А где же ещё?

- А где бы ты хотел?

Нико выдержал паузу:

- Для начала, чтобы иметь возможность содержать тебя, она должна быть там, где есть деньги.

- Она там есть.

- Ты уверен?

- Да.

- Да?

- Да... - Саах твёрдо положил ладонь на стол. Нико взял чашку и стал молча глотать чай. Всё это было крайне глупо; Сааху хотелось взять Нико за руку, увести в лес, рассказать ему о соснах неботаническим языком, о звёздах неастрономическими терминами, послушать его восклицания, боже, ну хотя бы проявление каких-то эмоций. Нет, Нико не был автоматом, конечно же; он любил танцевать, очень живо рассказывал, чем его привлекают танцы, общение с молодыми юношами, красивыми девушками... Да... Хм!.. Пожалуй, Сааху не хотелось бы видеть проявление его эмоций. Что-то захватило его, подняло со стула, понесло в прихожую, он стал торопливо одеваться.

- Уже уходишь? Возьми конфет на дорогу.

- Нет, спасибо.

- Возьми, угостишь кого-нибудь.

- Нет, они растают в моих карманах.

- Я положу их в пакет, - Нико побежал на кухню.

- Я ушёл! - крикнул Саах, быстро вышел, сбежал по ступенькам и вырвался в уличный простор, задохнувшись выхлопными газами...

Вынырнул, взорвался, разбросав вокруг куски панциря, вывернулся наизнанку, растёкся стремительными проспектами, тесными улочками, пригородами, лесами, реками и ещё многим чем... Увидел Сааха, бредущего к окраине города в направлении ему одному знакомого места проживания им одним почитаемого поэта, мало кем из всей этой толпы полусформировавшихся организмов в пальто и пиджаках читаемого. Ибо каждый видел смысл лишь в собственных деяниях. И каждый имел рядом соседа; не для сравнения, нет. Для чего, догадайтесь сами. Бог бесконечно одинок, так как кроме него во вселенной нет ничего и никого. Ведь он - это всё. Что ж, он друг сам себе в мириадах форм и существ, через которых он в радости открывает себя себе же. Как может быть бесконечно одинок тот, кто есть всё?

Вот, вы на один шаг от тайны мира. Однако...


* * *


- Они заладили не пей, не пей. Да какое им дело до того, как я гроблю своё тело! - Света нельзя было назвать нерешительным, отнюдь. Находясь рядом с ним, Саах всегда чувствовал себя стоящим на вершине горы, где насквозь пронзающие ветра рвут с головы шевелюру и норовят сбросить тебя в ущелье. Мда. Тем не менее, печаль в глубине сааховых зрачков выбивала у Света из-под ног почву. Он обожал своего единственного друга... Но ещё больше он обожал выпить.

- Мне, мне решать, что я буду делать.., а что не буду!

Стоило ли объяснять ему, что гробит он не своё, но общее тело, частью которого является. Что пополняет он не свою, но общую копилку несознания. Что кому-нибудь когда-нибудь придётся всё это за него чистить. И что Саах чувствует в своих жилах каждую каплю выпитого Светом зелья. Саах не злился на него; бог мой, за что злиться-то?

Он глядел в стену, без мыслей, без слов; один взгляд, концентрированно внимающий движениям мировых сил. Он имел власть повернуть одно из завихрений этих сил в другую сторону, выправить морщину. Но какой в этом толк, она ведь снова сморщится. Даже если его дражайший друг сейчас что-то поймёт, просветлеет, обратится, то через пару часов всё его осознание исчезнет, и природа снова возьмёт своё. А через пару недель он вообще забудет о Саахе.

Нет, насилие над природой - не выход. Тут требуется кардинальное изменение самой субстанции; а это не может совершить один человек, даже очень могущественный. Нужна критическая масса понимающих, согласных на то, чтобы поселить в своих телах - а не только в уме и жизни, - именно в физических телах, в клетках, то высшее, чего он достиг, то солнце, о котором не знали даже мудрейшие из странников. То, что он загарпунил в итоге своего долгого восходящего пути; и что он день за днём, ночь за ночью тащил вниз, в этот земляной колодец, тащил, спотыкаясь, падая, получая тысяча и одну зияющую рану.

Свет не унимался:

- Абстракционизм готовит из нас плюшевых зайцев. Когда выглянет солнце, мир будет покрыт синтепоном и флисом. И она, именно она будет искать одну травинку, единственную травинку, искру жизни среди образчиков перепроизводства. Она её не найдёт и возглавит процесс суррогатной эволюции, эволюции тканезаменителей. Природа не знает фиаско... Постой! Не ходи туда, там темно, гулко и пахнет плесенью! - в Свете погибал поэт, нет, мегапоэтище. Саах кивнул и, тем не менее, встал и направился в уборную.

- Стой! - что на него нашло, временами Свет бывал просто невыносим. - Погоди! - он стремительно поднялся, чуть не опрокинув столик, схватил Сааха за плечи, вперился в его глаза. В них было черно.

- Я тебя уважаю, Саах... Люблю... Как друга. Ты мне друг? А? Скоро рухнет мир. Он рухнет, а я останусь. Но и ты тоже останешься. Хочешь, а? Хочешь поглядеть на мир после потопа, чисто умытый и ангельски безгрешный? Я там буду, и я тебя найду.

Девушка за соседним столиком прыснула в кулак.

- У-у-у, селёдка! - Свет погрозил ей пальцем, заставив её ухажёра напрячься и заиграть желваками, и снова вцепился в друга.

- Ты приходи, приходи... - жарко шептал он в уши Сааху, сам не сознавая своих слов; ворошил его волосы, гладил по щекам, ущипнул за нос. Что за сила вошла в него?

- Куда приходить? - спокойствие, тишина и бездонная печаль во взгляде.

- Что?

- Куда, спрашиваю, Свет?

- Что куда?

- ПРИХОДИТЬ куда?

- Куда? - Свет быстро замигал набрякшими веками, возвращаясь из каких-то ему одному известных миров. - Ну, куда-куда, на Центральную, конечно. Приходи на Центральную площадь. Через месяц.

И тут он успокоился; совершенно. Пошарил невидящим взглядом по залу, шатаясь, обошёл столик, рухнул на пластиковый стул; замер.

У Сааха першило в горле от оглушительного, нереального, кошмарного дежавю. Откуда он взял? Нет, откуда он знает? Откуда я знаю? Он был абсолютно спокоен. Если бы не это спокойствие - подарок высшего, необходимое условие пути, верный помощник - он бы давно потерял рассудок.

Саах не знал, что собирается делать, и поэтому просто делал должное. Вот и сейчас... Он поглядел на друга: мда, на сегодня ему достаточно. Заплатить по счёту, проводить до дома, вернуться в свою каморку и писать, писать. Впрочем, огромный, неповоротливый мировой ковчег уже поднял якорь. И Саах слышал скрежет измождённого скелета земного корабля, слишком долго пребывавшего в дрейфе. Но откуда же он узнал? И откуда я знаю?


* * *


Саах поднялся на последний этаж и постучал в двери своей каморки. Отворил Эл:

- Привет. А ключи где?

- Потерял. Дашь мне завтра свои, дубликаты сделаю?

- Ты мог и не спрашивать. Квартира-то твоя.

- Угу.

Эл помялся в нерешительности:

- Саах, я поживу ещё пару дней?

- Без проблем. Ты мне не мешаешь... Что, развёлся?

- Да.

- Ну и отлично...

Изумлённый взгляд, пауза, тишина.

- Скажи, Саах, а когда это закончится?

- Что? Ты про развод?

- Ну да. Страдания эти, тоска: когда она уйдёт. Через месяц, год, полгода?

- Пока не встретишь другую женщину.

- Да?! Это как же?

- Для обычного человека - да. Если ты не... встал на Путь. В этом случае тебе уже не нужна будет женщина: тут вступают в действие другие законы.

- Нда-а-а... - Эл задумался. - Значит, пока я не встречу другую девушку, мне всё время будет не хватать этой?

Саах кивнул.

- Ну а ты? Как можно жить одному? Человеку нужен человек.

- Обычному человеку нужен обычный человек. А если ты выбрал что-то иное... короче, тут всё по-другому. Я, по терминологии древних, сумасшедший. И женщина, выбравшая меня, будет несчастна. Если только она тоже не станет сумасшедшей, как та царица, жена слепого царя, которая всю жизнь носила на глазах повязку, чтобы быть как муж.

- Что за царица?

- Была такая.

- В древности? - Эл усмехнулся.

- Ага.

Эл помолчал, видимо, по-своему интерпретируя услышанное.

- Ладно... Я в душ схожу? Можно?

- Угу... - Саах погрузился в себя, сконцентрировался, подхватил поток, сел за стол, выдернул из пачки лист и стал писать. Спустя минут десять отложил бумагу и ручку, растянулся на матрасе, закрыл глаза, расслабил всё тело до последней мышцы, раскинулся как тряпка и ушёл в сны. Сегодняшней ночью ему предстояло пережить сложное и опасное путешествие.


* * *


- Да ну этого Сааха! Чего он меня прогнал? Как увидел, что я с детьми играю, влез, потащил куда-то, идём домой, идём домой.

- Ты пьяный играл с её детьми?!

- Я не пьяный, отстаньте!

Жан сморщился, как от зубной боли:

- Степень твоей стоеросовости впечатляет. Ты помнишь, как ты просил его помочь? Ты говорил, что хочешь бросить...

- Я взрослый человек, в конце концов. Что я такого сделал?

Жан покачал головой:

- Ну ты и дура-а-а-ак... Ох и дурак.

Свет мрачно глядел в пространство, глаза его нехорошо блестели. Жану ничего не оставалось. Что он мог сейчас сделать? Только говорить:

- Сколько раз он говорил, что травите вы не своё, но общее тело. И что потом кому-то придётся всё это вычищать. Возможно, ему. Но вы, как тупые упрямые ослы, заладили - моё тело, что хочу-у-у, то-о-о и де-е-елаю с ни-и-им! И пальцем о палец не ударите, чтобы хотя бы делать по утрам паршивую гимнастику. Нет, будете шаркать, сгорбившись, стукаться об углы, ойкать, проливать чай из чашек, с кряхтеньем, еле ворочаясь, вставать по утрам с вонючей постели, обжираться; короче, весь спектр лени и несознания; но телом не займётесь, мать вашу! А тело, это, по существу, единственное, что у вас есть. Всё остальное - наносное.

Он замолк и отвернулся. Возможно, потому, что не в силах был сейчас вынести этого равнодушного взгляда, в котором вязли, теряли силу, попросту умирали его слова.

- Это всё, что у тебя есть, - повторил он. - Но вместо того, чтобы сделать малюсенькое усилие и внести в своё тело хоть чуточку сознания и света, ты отдаёшь его на поругание чёртовым эскулапам - невежественным людям, называющим себя врачами, но на самом деле на знающим ничего о теле и физической субстанции. Что же, пусть; они отравят таблетками и изрежут скальпелями бедное тело, и ему прибавится работы, а в мире прибавится удушья и несознания. Ты знаешь, сколько непонимания он вынес, сколько боли... Ведь этот мир набит ложью, и она вызывает боль и желание разрушить всё до основания; либо всё изменить. В этом твоём непонимании тоже кроется ложь мира. Но тебя ведь, чёртов осёл, это не волнует! ты даже не знаешь, что такое воля. Картонная марионетка вампиров, сосущих соки из материи; той , которая призвана быть божественной!

Свет усмехнулся, повертел в руках пустой бокал:

- Божественной?.. Хм... Ладно... Ничего... Всё уладится... Знатную речь ты мне тут двинул. Только мы не в детском садике.

- Да пошёл ты!

- Уже ушёл... Хочешь... редиску? Ну, или булочку?.. Да всё уладится..! Пойду схожу... по нужде.

Свет поставил на стол стакан, тяжело опершись о подлокотники, встал и, пошатываясь, вышел из кафе в ночь.

- Туалет в другой стороне, - тихо пробормотал Жан, не поднимая взгляда от липкой столешницы. Кому он это говорил? Ведь Свет не ребёнок, он прекрасно всё понимает. А словами человека не проймёшь. Хотя... как знать.

Жан качал головой, морщился, будто спорил сам с собой. Кричала надоедливая попса из динамиков, воздух в кафе был спёртый, влажный, а над городом всходила луна, освещая улицы голубоватым светом. Жан глядел на неё.

На неё же глядел Саах из окна своей комнаты. Это было красиво, нежно и духовно, но под лунным светом не росли цветы, он не грел и не давал сил. Духовный путь был пройден, но силы, реальной силы изменения этого мира он не содержал. Это был всего лишь путь ухода из этого мира. Нужно было идти дальше, туда, где не бывали даже провидцы прошлого, не говоря уже о странниках.


*


Саах почистил картошку, покрошил в котелок, залил водой и поставил на газ. Зазвонил телефон. С той стороны трубки неистовствовал пьяный Свет:

- Ну что! Вот я и дома!!! И что!!! А?!

Саах молчал.

- Ну, ты вытащил меня из гостей, сказал идти домой, и что теперь!! Ты хотел поговорить?!

- У неё ведь дети. Я просто не хотел, чтобы ты в своём теперешнем состоянии на...

- Я трезв!!! Я сейчас прямо иду на экспертизу, чтобы доказать, что я трезв!!! - язык его, конечно же, заплетался, но дело было в другом. - Что тебе там наговорили все эти твои вонючие вонючки-Линки-Жаны..! Ты хотел поговорить?! Давай, приходи, поговорим!! Я сейчас же еду на экспертизу!!!

- Езжай, - устало проговорил Саах.

Свет бросил трубку.

Почему у всех пьяниц такое непреодолимое желание спорить с очевидностью? Сааха передёрнуло... не от отвращения, нет. Он снова почувствовал эти липкие пальцы Лжи, подбирающиеся к нему, в этот момент со стороны его друга. Штука эта идёт рука об руку с Ложью мира. Хитрая липкая ложь находит в ней великолепного союзника, с которым они вместе борются с Истиной, не понимая, что сами они и существуют только благодаря этой Истине. Именно этот союз с Ложью делает адепта с одной стороны таким магнетичным, с другой стороны - грубым и несознательным. И он слёзно просит помочь, а когда ему протягивают руку помощи, он кусает её, не замечая одной ужасной вещи - что он сам в этот момент начинает верить в ту ложь, которую говорит.

Саах жевал картошку, глядя перед собой, и тут что-то ощутил. Если бы не его эмпатичность, он бы этого не заметил. Это было что-то агрессивное, пытающееся навредить ему. Саах не мог больше есть, положил ложку, встал и принялся ходить между кухней и коридором, взывая. Воздействие понемногу рассасывалось. Ох уж этот Свет... Дойти до подобной ненависти к тем, кто встал между ним и бутылкой?


* * *


Вездесущие кухни, неиссякаемый чай, всё тот же расклад, по кругу. Они втроём сидели на квартире у Жана, тихо наигрывала музыка в другой комнате, что-то этническое, флейта и барабан. Жан чувствовал некоторую неловкость. Карл говорил, а Саах слушал, опустив голову и помешивая ложечкой чай. Карл рассказывал о своём учителе, о группе, которую он ведёт, о тренингах, о работе над собой, над своими эмоциями, комплексами, зажимами. Саах же просто молчал.

- В общем, приходи, если интересно, - Карл поглядел на Сааха спокойным изучающим взглядом; от него ничего не могло ускользнуть, от этого взгляда. Острый клинок озарённого интеллекта, умеющего находить Причину.

- У них общество... - Жан запнулся, напоровшись на этот клинок, блистающий светом ясного созерцания. Карл вздохнул, покачал головой:

- Не общество. Это целевая группа. Мы занимаемся...

- Я знаю, Жан рассказывал, - перебил Саах. - Извини, мне это не слишком интересно.

Карл отхлебнул чаю, улыбнулся еле заметно, самыми уголками губ, глядя в стол; водил пальцем по столешнице, гонял хлебные крошки. Пульсировала жизнь в необозримых пространствах, в галактической дали. Бибикали машины за окном; они работали на износ. Карл знал, зачем он здесь. Знал ещё до того, как Жан его позвал, сказав, что приехал Саах и что им обязательно нужно встретиться и поговорить, что это по меньшей мере будет интересно.

Карл поднял голову, оглядел собеседников:

- Да, как я и ожидал. Ничего интересного. Уверен ли ты, что действия твои правильны, что ты не в иллюзии относительно своего пути? Если не уверен, спроси мастера, он тебе промолчит.

Саах пожал плечами, глядя Карлу в глаза чёрным взглядом; взгляд этот не выражал ничего. Просто два чёрных колодца. Карл глядел в них и не видел ничего замечательного:

- Саах, тебе вообще есть что сказать? Что-нибудь новое?

- Сказать?

- Да, сказать. Выразить, так сказать, невыразимое.

- Ну, представь - у человека живёт ручная шимпанзе. Она видит, как хозяин каждый вечер берёт с полки книгу, садится в кресло и углубляется в чтение. Он замирает неподвижно, глядя в одну точку и лишь изредка шелестит бумагой - так она это видит. Как ты объяснишь ей смысл его действий? Со временем она начинает повторять за хозяином - берёт кусок бумаги и сидит с ним, иногда переворачивая его. Получает ли она то же самое, что хозяин от книги?

- То есть я, по-твоему, такая шимпанзе?

Саах еле заметно улыбнулся.

- Ну, знаешь ли, эгоизма тебе не занимать.

Жан поморщился, как от лимона, глянул умоляюще на Сааха, на Карла:

- Карл, причём тут эгоизм?

- Чтобы делать такие утверждения, Саах должен быть уверен, что находится на уровне хозяина, а не шимпанзе. Что он более развит, чем я.

- Ты этого не допускаешь?

- Жан, он должен это доказать.

- Как?

Карл не отвечал.

- Как ты докажешь горилле, что ты выше её по уровню, что ты более развит? Твои доказательства для гориллы не существуют. Она просто покалечит тебя, ибо для неё показатель уровня - быть сильнее. Для тебя показатель более высокого уровня - быть умнее, быть моральнее. Но не допускаешь ли ты, что для иного уровня существуют иные критерии?

- Жан, пока ещё я вижу просто человека Сааха, в котором не ощущаю ничего, кроме претензии на некую непостижимость и...

- Да, блин, а что видит обезьяна, когда смотрит на тебя!? Просто другую обезьяна, обернутую в тряпки и делающую совершенно непонятные и ненужные для обезьяны вещи с претензией на некую непостижимость. Она просто не в состоянии понять смысл твоих действий, когда ты читаешь книгу или чинишь автомобиль. И никогда не поймёт, потому что у неё нет для этого инструмента.

- А вот тут мы подошли к сути. Ты хочешь сказать, что у меня нет некоего инструмента, чтобы понять Сааха?

- Понять - это и есть инструмент. И да, он в данном случае не пригоден.

Карл развёл руками:

- Ну тогда это бессмысленный разговор, не-с па? Поскольку обезьяна, - он усмехнулся, взглянув на Сааха, - никогда не сможет понять человека.

- Но она может изменить отношение. Одна обезьяна любит своего непостижимого для неё хозяина и защищает его, другая пытается его покалечить.

Карл в упор долгим взглядом посмотрел на Жана. Этот острый взгляд можно было пощупать рукой. Вздохнул, отвернулся:

- Ну, а ты, Саах, ты-то сам когда-нибудь пробовал медитировать?

Саах нахмурился:

- Какой в этом толк? Сидеть с постными или сладкими физиономиями в позе лотоса? Нет ничего более идиотского.

Карл ухмыльнулся:

- Ребята, сделайте лица попроще, не на похоронах же. Самые большие глупости в мире делались с серьёзным выражением лица.

Саах еле заметно вздрогнул:

- Но далеко не все вещи, сделанные с серьёзным выражением лица, являются глупостями, Карл. Надеюсь, ты не руководствуешься столь убогой логикой?

Карл глядел на Сааха в упор, пристально. Положил ладонь на стол, проговорил медленно, чётко:

- Ты хоть знаешь, что такое вичара?

Саах отвернулся к окну:

- Это из буддизма...

- Да не просто буддизма. Это основное понятие древних, основной инструмент знания.

Саах молчал. Он мог бы сказать Карлу, что тот, возможно, путает вичару с простой мананой; и ещё он мог бы сказать, что основными инструментами были дришти и шраддха: видение и вера, рождающая уверенность и ведущая к видению, а никак не вичара (и тем более, не манана). Но Саах молчал.

Разговор не имел смысла, он лишь сеял раздор в атмосфере, а не вёл к единению и пониманию. Это ничем не отличалось от схватки двух самцов за территорию, с той лишь разницей, что оружием служили не зубы и когти, а философские понятия. Саах снова начал задыхаться:

- Медитации... не спасут мир.

Они посидели молча. Это было бесполезно. Они сидели друг напротив друга по разным углам фатально разделённого мира. И Жан ничего не мог сделать. Зачем он позвал Сааха? Что он хотел услышать или доказать?

- Извините, мне пора. Пойду. Счастливо.

Саах быстро оделся и ушёл.


*


- Гордыня. Он так высокомерен. Даже не знаю, что тут сказать. Как бишь его, Саах? Возомнил о себе невесть что. Думает, что готов принять все по...-

- Что ты можешь понять! - Жан покачал головой, в горле стоял ком, поэтому голос его дрожал. Он не понимал, что с ним происходит, просто он чувствовал, что от этих слов в нём поднимается сила, способная сильно навредить Карлу. И он не знал, как поступить. Но сила решала сама:

- Ты любишь деньги, но ненавидишь людей. Я не такой. А он.., он знает, что только любовь спасёт. Одна любовь, только она на это способна... А ты живёшь во тьме. Вокруг тебя ходят люди, но ты во тьме, и ты борешься за свои права и не знаешь, что это права варвара, раба... Он не такой, он не в этом. Одна любовь. Только любовь может помочь. А не твои медитации, чёрт тебя дери! Твои смердящие, никому не нужные, эгоистичные медитации и твоё самосовершенствование, нужное тебе одному, лишь тебе одному в этом мире... Ты пойми, что это ЛЮДИ, они же вокруг тебя. А где-то в тебе - Он... Я не верю тебе; я верю лишь в любовь, горящую всюду, куда ни глянь. Он посвятил жизнь этому. Пойми! Всю жизнь он посвятил любви. Ты вообще способен это понять? Понять, как можно посвятить всю жизнь любви... Ты видел его глаза? Ты вообще что-нибудь заметил? Хоть что-то? Ты видел где-нибудь ещё такие глаза? Этот взгляд. Это не взгляд любящего человека, нет, это взгляд самой любви... А твои занятия... Твои медитации не спасут мир! Пойми же ты это, наконец...

Жан смотрел на Карла, говорил и всё никак не мог остановиться: - Ты жил во тьме. Ты и сейчас во тьме. Зачем ты здесь? Ты это понимаешь? Или ты здесь только для того, чтобы самоутвердиться?.. Много разных вещей окружают тебя, и только одна любовь стоит жизни. У этой жизни есть только одна цель. Всё остальное - жизнь во тьме... Через что только он ни прошёл, чтобы найти и доказать это. Он меньше всего думал о себе. А ты говоришь гордыня. Это дело между душой и Высшим. Только любовь, одна любовь. Мне жаль тебя. Понял ли ты сам всё то, что говорил здесь? Высокомерен. Он даже не агнец, который всего лишь умирает, бросая мир в конце концов на произвол судьбы. Нет, Саах, он тихо, просто и без фанфар отдаёт себя, потому что только любовь... Не крест, не смерть, а жизнь, отданная без остатка. Не смерть, а жизнь спасёт... Умереть легко, даже на кресте. Гораздо труднее победить тут, не где-то в заоблачных божьих царствах. Да что там говорить - ты глаза его видел?! В этих глазах... в них всё. Они прекраснее, чем поля, луга. Чем небо и солнце. Ты вообще хоть что-нибудь заметил? Ты во тьме. Лишь любовь может...

Карл не отвечал. Возможно, он был скручен и подавлен этой прущей из собеседника силой. А возможно, ему было безразлично. Дело было даже не в том, что говорил Жан, но в том, как он говорил, не стесняясь, не прячась за цинизм, просто и искренне; и какая сила напитывала его слова, внося в них совершенно другой смысл, не тот, что они, якобы, несли. Жан когда-то сам определил этот смысл - смысл безбрежной любви к божественному и поклонения только ему одному, без лукавств и без поверхностных эмоций. Не беспокойся, это сила божественного, - говорило что-то в нём, и Жан не беспокоился, просто передал ей вожжи и раскрылся.

А Саах грустно улыбался, шаркая по тротуару. Мир бережно нёс его на своих плечах, а Саах нёс на плечах боль, из которой только и состоял этот мир. Ну и кто кого несёт, в конце концов, - с усмешкой проговорил он, садясь в маршрутку.


Бичарня.


Это была настоящая окраина, печальная и убогая, убогая до боли в сердце. Саах прошёл через пустырь, приблизился к ветхому двухэтажному дому, держащемуся на честном слове. Было ещё рано, Альма зарычала и шмыгнула внутрь бичарни через дыру в двери. Сквозь двери и тёмную прихожую, наполненную колыхающимися тенями, он прошёл на кухню, плюхнулся на диван. Было тепло и уютно от горящей газовой плиты, пусто и немного одиноко. Стены и потолок, расписанные, разрисованные, закопчённые и кое-где ободранные, ограничивали настоящий коллективный домашний очаг, а не просто куб пространства; под обоями шуршали тараканы.

Саах молча, замерев, чутким ухом ловил редкие рубины звуков...

Хрустнула ветка...

Пробежала мышка под плиту...

Загудел поезд в неимоверной дали...

Тихо...

Прошелестел по крыше упавший с дерева лист...

Неподвижный воздух, запах дома, безмолвие...

Завозились щенята Альмы, пискнули по разу, снова заснули. Альма обвела глубоким страдальческим взглядом пустую кухню, пронзительно посмотрела на Сааха, решила, видимо, что он не опасен, вздохнула и, по-женски опустив глаза, стала вылизывать щенят; от неё веяло жгучей незащищённостью и... угрозой.

Пространство остановилось в точке высокой напряжённости, застыло, трепеща.

Саах боялся пошевелиться.

Прояснялась картина, обои изменили цвет, газовая корона на плите вспыхнула жёлтым пламенем, затрепыхалась и снова успокоилась. Стали видны руки, ноги, тела спящих. Комната оживала, наполнялась людьми и звуками, храп, сопение, шуршание одежды на вздымающихся и опадающих грудных клетках. На диване, рядом с Саахом, сидел Юз, уперев ладонь в подбородок и глядя чёрными глазами сквозь стол в пространство. Вздрогнул, повернулся, уставился на Сааха:

- Ты кто? - взгляд тревоги, ненасытной жажды, долгий взгляд убегающих вдаль селений, дорог, троп, насмешливый взгляд агрессивной тоскливой неудовлетворенности, амбициозной обманчивой резкости, грубой ранимости и чёрт-те чего ещё, о!..

- Я Саах... Буня здесь?

- Вон, у окна спит, - Юз кивнул на распростёртое на полу тело; раскинутые ноги и руки, запрокинутая голова. - Как будто не спит, а по небу летит. Я бы так дрых.

Саах долго смотрел в окно, потом повернулся к Юзу, улыбнулся. Тот всё понял, но по привычке набычился, напялил агрессивность, закурил; сбрасывая пепел в пустую пачку, изредка сверкал взглядом на Сааха. Что-то спрашивал, Саах не слышал, не отвечал, лишь изредка кивал невпопад. Он думал, почему оказался здесь. Ведь он шёл к Лувру, он давно его не видел. Наверняка, тот написал что-нибудь новое за последнее время. Большую поэму и кучу стихов... Саах ни с селу, ни к городу вспомнил их последнюю беседу...


*


...Высшее, оно что, проецировало себя в эти грызущие друг друга сгустки слизи, осенённые внутренним светом абсолютной красоты? Да, и в них тоже, и даже в того демона и в эту кучку пепла. Но это не значит, что демон стал высшим. Оно готовится явить себя и ждёт, когда этот комочек слизи почувствует свою тождественность с Ним и сам откроет в себе свет того, кто его сваял. И долго нам ждать? А тебе бы всё по-быстрому. Тут каждая мелочь имеет смысл.

Лувр сидел не шевелясь на скрипучем стуле, глядя в стену. Потом глянул на циферблат - прошло полтора часа; время пролетело незаметно. Он вытащил из-под стола печатную машинку с заправленным листом бумаги и принялся стучать по клавишам, стараясь успеть за потоком вдохновения. Раздались удары в стену - соседка давала понять, что ей хочется спать. Это был её путь эволюции.

Лувр громогласно прокашлялся, отодвинул машинку и снова сел на стул, устремив неподвижный взгляд в стену. Вдохновение быстро улетучивалось. Впрочем, слова написанные не спасут мир, основа существования которого - Красота и Действие. И, возможно, не в напечатанных буквах его предназначение, а в этой неистовой концентрации, в которой его взгляд, кувалдой дробя стены... но что за пафос, всё ведь гораздо проще. И, возможно, именно с помощью соседки высшее даёт его действиям верное направление. Но ей самой, там, за стенкой - точнее, её душе - от этого не лучше и не легче.

Да, Лувр был этой самой кувалдой, и Саах радовался, что у него есть такие друзья. Но кувалдой много не наработаешь, это лишь первая стадия...


*


... Юз смотрел на него.

- Что? - Саах встрепенулся.

- Говорю, чем ты вообще по жизни занимаешься, чисто так?

- Ничем... - Саах пожал плечами, глядя в окно.

- И тебя это устраивает?

- Да...

Юз развалился на диване, закрыл глаза, чёрные волосы рассыпались по грубой обивке, сверкнула в ухе серьга; худое тело расправлялось; спустился сон, давая отдых скелету и мускулатуре, сигарета дотлевала в пачке. Хлопнула дверь, в кухню вошёл Макар:

- О, Саах, здорово! - открытый взгляд добродушных глаз, вернувший Сааху уверенность в непоколебимости земных принципов, искренняя радость. Макар был слишком прост, чтобы нуждаться в масках и заставлять людей верить в то, что он не тот, кто есть на самом деле. Ему хватало одной маски - быть самим собой. Мощное рукопожатие. Широкоплечий Макар возвышался среди спящих людей, как Геракл среди поверженных врагов:

- Ты как, надолго?

- О, ты знаешь, это от меня не зависит. Как сложатся обстоятельства.

Саах действительно не знал этого.

- Есть хочешь? Там, на плите, макароны.

- Отлично, - Саах наблюдал, как Макар ставит на скамью возле умывальника ведро с водой, умывается, смотрит в окно, берёт с верёвки свитер и уходит. Событие дотлевало обмусоленным Marlboro...


* * *


Когда он проснулся, Буня уже сидел за столом с неизменной сигаретой в зубах:

- Дунуть хочешь?

Саах покачал головой.

- Всё так же? Веществам бой?

- Не вижу в этом смысла.

- Но ведь они помогают постичь то же, что и твоя эта... пресловутая...

- По моему опыту - нет. Вещества надевают сверху на тот колпак, в котором мы постоянно живём, ещё один колпак, радужный. Эта же, пресловутая, призвана избавить человека от любых колпаков, чтобы он, наконец, узрел настоящий мир, которого он на самом деле никогда не видел.

- Но ты ведь понимаешь, что это всего лишь способ говорить?

Саах поднял поднял со стола чайную ложку:

- Бунь, что это?

- Хех... Ложка.

- Но ты ведь понимаешь, что это всего лишь способ говорить?

- Типа...?

- Для меня это не философия, а факты. Поэтому со мной бессмысленно спорить. Меня можно лишь игнорировать.

Буня помолчал, сделал пару затяжек:

- Ладно. Ну а какой он, настоящий мир? Чем он характеризуется?

- В настоящем мире существует только одна вещь. Даже не две. Настоящий мир просто логически не может быть дискретным, состоящим из набора предметов, висящих в пустоте.

- И?

- Ты и есть эта вещь.

- Хм... - Буня улыбнулся. - Ты всегда, как загнёшь, мурашки по спине.

- Просто ты накурился. Диссоциэйтив! - Саах тоже улыбнулся. - Можно мне чаю? В конце-то концов!

- Дык!

Буня прихлёбывал горячий чай, морща деревенское лицо и прищуривая глаза. Он их всегда щурил, не понять, из-за чего: то ли всегда улыбался, то ли пытался понять то, что понимать не дано, но дано видеть, то ли чай был горяч - два загадочных зверька, прячущихся среди морщин и складок. Кроме моментов, когда он пускал поезд по рельсу. Тогда широко открытые глаза его становились белесыми с крохотными чёрными точками зрачков, а нижняя губа слегка отвисала. В такие моменты Саах испытывал боль, глядя на него. В остальное же время...

Можно было долго так сидеть, ничего не говоря, ни к кому не обращаясь. Здесь было просто хорошо. Возможно, бичарня была одним из тех редких мест, где Саах чувствовал себя как дома.

- Скоро бичарню снесут, - Буня докурил, раздавил окурок, глянул на Сааха.

- Плохо...

- Расскажи, где был, что видел.

Пауза.

- ...Ты в прошлый раз всё пытался узнать у меня фамилию, а я показывал молоток с длинной ручкой... - Саах запнулся.

- Да. Почему ты так не хочешь об этом говорить? Что за элитная секретность? Или это не для средних умов?

- Нет, секретность ни при чём. И элитные умы тем более. Я просто не хочу профанировать то, что словами не скажешь.

- Что ж я, такой глупый, не пойму, что ли? Ну хотя бы, к чему это относится, к какой... религии, что ли?

- Религии, традиции, мистические переживания; ты ещё спроси меня, достиг ли я особого суфийского мистического состояния под названием шумвушах?

Буня хохотнул:

- Можешь рассказать и про шумвушах, и про дрожьвногах. У нас тут разнообразие всяческих состояний... Но ты, скорее всего, громогласно промолчишь.

- Нет, дело в том, - вмешался Влад, - что существует определённая грань понимания, терминология; понимаешь, даже если бы Саах хотел, он не смог бы его тебе описать, в смысле - понимание, в одном разговоре...

- И даже не в этом дело, - сказал Саах. - К чему ты стремишься? Какова цель твоих вопросов? Если - создать в уме ещё одну идею, то я тебе в этом не помощник, уволь. Да это и не получится. Невозможно об этом создать идею, полностью отражающую реальность.

- А какова твоя цель? - Буня снова закурил, глядя на кончик сигареты; он мотал на ус, не более. Но и не менее. Это вселяло надежду.

- Аннулирование себя, - Саах говорил тихо, - отдача Матери; да будет воля твоя. Тебя это не устраивает, не так ли? В том и дело, что слова об этом не отражают всего могущества такой позиции; да будет воля твоя. Эти слова профанировались тысячелетиями. Но тот, кто их сказал, знал своё дело, а тот, кто их познал, молчит. Не секретность, нет. Просто это неописуемо, вот и всё... Для чего ты хочешь узнать? Чтобы говорить знакомым: Вот, такой Саах, он то-то и то-то, и он такой да сякой? Но ведь я другой, совсем другой. Чтобы нам знать друг друга, нужно найти в себе свидетеля; а затем в других. Мы же говорим на уровне гордыни, где нет понимания, а лишь умственная рефлексия, как лампочка у павловской собаки. Я говорю телега, ты видишь четыре деревянных колеса, кузов и оси; я говорю Бог, ты видишь то, чему тебя научили на этот счёт книги или, ещё хуже, люди, не знающие о нём; я говорю да будет воля твоя, ты видишь догматизм, связанность, фанатизм, то есть всякую чушь. И не твоя вина. Ты ведь пока не знаешь, что такое полная сдача, иначе ты бы не спрашивал, а смотрел. Ты пока в своей жизни всё делал сам, своими силами, от своего эгоизма, никогда не полагаясь на высшее, вот и всё. Вероятно... - Саах помедлил (нужно ли говорить об этом сейчас?), - вероятно, у тебя когда-нибудь возникнет ситуация, когда ты не сможешь ничего сделать, опустишь руки, обратишься ввысь и... О, хватит об этом, можно мне чаю?

- ...погоди-погоди, чего прекратил? Досказывай. - Буня склонился вперёд, внимательно глядя в лицо Сааху. Тот встал:

- Пошли прогуляемся.

- А чего, договорите здесь, - без особой надежды молвил Влад. Но они уже вышли. Слышен был гул их голосов, когда они проходили под окном - ...они хорошие и добрые, но они погрязли в невежестве, шаманы...

Тина потягивала чай. Саах молча, стоя у окна, любовался через форточку гигантским тополем; минут через двадцать они с Буней вышли из-за угла со стороны магазина и остановились посреди двора, оживленно разговаривая. Долетали лишь отдельные фразы:

- ...примерно через месяц... точно...

- ...и что будет?

- ...Центральной Площади... не брать...

Саах глядел сквозь стекло то на одного, то на другого, долго, недвижно, отрешённо; газовая плита еле слышно шипела, распространяя тепло. Она была волшебная, не иначе. Ей было всё равно, о чём там шли разговоры за окном, какие глобальные темы затрагивались или не затрагивались...

Дайм стоял рядом уже довольно давно. Он был незаметен, тих, тем более удивительно, что вокруг него всегда образовывалось мёртвое пространство, без людей, без мыслей, без жизни.

- А, здравствуй!

Дайм лишь кивнул в ответ. Они давно не виделись, Саах впитывал его присутствие, ощущая смутное биение где-то на периферии. Поглядел в даймовы зрачки:

- Как Эл?

- Оварлаамился вконец.

- Чего так?

- В Кали-Югу правящим сочувствуют либо идиоты, либо подлецы. И в том, и в другом случае градус моей заинтересованности им стремится к нулю.

- Знаешь, господь не понтифик.

- Ну а я не господь. Саах, есть грань, за которой уже не важно, кто посылал тебя на войну, важен лишь факт необратимости.

Саах молчал, давая силе действовать так, как она считает нужным.

- А как народ, побывали где-нибудь? - Сааху было интересно всё, до мелочей, если речь шла о бичарне; это место казалось ему наиболее настоящим из всех мест, в которых он побывал за последние несколько лет.

- Смотря, кого ты имеешь в виду. - (На самом деле, Дайм был добр, его не в чем было винить.., бог мой, винить!, это было бы кощунством.)

- Я имею в виду самых стойких, - Саах улыбнулся.

- Они играют сейчас вместе. Музыку, как они считают. Называются Замок; или Замок, собственно говоря, ударение неважно. Я просто думаю... ну, это не моя музыка. Полная байда. Просто какая-то бушующая сексуальная энергия, ищущая проявления.

- По-твоему, лучше, чтобы они проявляли эту энергию через секс?

- А её обязательно надо проявлять?

Саах пожал плечами:

- А что с ней делать? Разве из этого мира можно что-то убрать? Вещи, которые ты считаешь неправильными, нужно преобразовывать. Они их и преобразовывают - сексуальную энергию в энергию организованного шума. Пока они делают это не очень красиво, но это пока. Ты ведь вообще ничего с ней не делаешь. Спишь с женой, но считаешь себя более развитым, чем они, - Саах повертел ладонью, внимательно и отрешённо разглядывая линии судеб и жизней, - мне жаль тебя. Правда... А они... Ты знаешь, всякий раз, когда я говорю с тобой, я начинаю сильнее любить людей.

Дайм вспыхнул:

- Лады. Скажи мне тогда, гуру, в чём же смысл того мира, в котором мы живём? Где мы находимся? И куда придём?

Саах не отвечал, просто глядел в лицо другу. Тот прекрасно всё понял, улыбнулся:

- МНЕ можешь сказать. Это безопасно. Если уж я когда-нибудь где-нибудь и перегну палку, то уж точно не сломаю её.

Ты хочешь это знать. Или просто засоряешь эфир. Ну так слушай. Только - услышишь ли.

- Мы шагаем через болотистую низину, по горло в грязи. Позади нас озарённые солнцем плодородные холмы, покрытые садами и лугами. Впереди нас ожидают сверкающие ослепительной снежной чистотой вершины, достигающие солнца... Но сейчас мы в болотистой низине, по горло в грязи, как в том фильме, помнишь? И даже я не знаю, с какого конца к этому подойти...

- Даже ты? - Дайм усмехнулся.

- ...ибо я сейчас в пути. И мне не у кого спросить дорогу, потому что этими путями никто никогда не ходил. В противном случае они давно были бы нанесены на карту, и пройти по ним не составляло бы никакого труда... Я делаю шаг, и тьма вокруг меня отступает ровно на один шаг. Я не представляю, к чему приду в итоге. Более того - мне кажется, что если бы я знал, к чему приду, то, возможно, что-то во мне расслабилось бы, и это привело бы к крушению. Путь в полном неведении... Ты удовлетворён ответом?

Дайм не отвечал. Он стоял неподвижно, напряжённо, тяжело оперевшись ладонями о подоконник, вперив взгляд в оконную раму.

Не беда, - думал Саах, - сила вошла и закрепилась. Сделан ещё один шаг. А там - как бог положит.

- Выходит, ты не знаешь пути? - голос Дайма был глух.

- Древние знали. И они оставили вехи... для тех, кто не спит. Но кому это интересно здесь, сейчас? Покажи хотя бы одного. Все ищут сил, могуществ, реализаций: радужные купола, светящиеся тела, пронзительные взгляды - но для себя, только для себя, отхапать кусочек высших сил. А Он терпелив, Он ждёт, когда этот кусочек станет у нас поперёк горла.

- И почему всё так..?

- Потому что он слепил нас свободными; потому что мы вольны выбирать. И мы с такой радостью индивидуализировались, оградились от Него... и в итоге от мира, от себя. В этом чудо его замысла, ибо предполагает максимальное разнообразие приобретённого нами опыта, и положительного и отрицательного.

- ...пройти дороги тьмы и света...?

- Пройти дороги тьмы и света.

Дайм был неподвижен. Внешне. Он боролся с чем-то, и спустя годы пребывал там же, откуда начал. Или... Всё это было загадочно и неанализируемо. Это просто было. Саах внимательно слушал, проникая в слова, за слова, в пепел иллюзий; он бы подписался под каждым словом, но... какой от этого прок? Просто Дайм говорил, глухо и напряжённо, с некоторой силой (и что это меняло? нет, это меняло всё):

- Мы с тем же успехом могли бы рассматривать окружающий мир не с точки зрения корпускулярной теории, а с точки зрения теории субстанциональной, которая ничуть не хуже и не лучше. И мы бы открыли те же законы и ещё массу других, и использовали бы материю так же фрагментарно и поверхностно. Ибо эти законы, открытые нами, на самом деле поверхностны и частны. Кстати, корпускулярная теория как раз потому и ближе нам, что на нашем сегодняшнем этапе развития мы живём в области физического разума - инструмента разделения, дискретизации, анализа.

- Субстанциональная? Это что?

- Изучающая вещества, как взаимодействие однородной субстанции, обладающей в разных частях своего протяжения разными свойствами. С точки зрения нашего ума можно рассматривать её как набор субстанций, по разному взаимодействующих с нашими органами чувств. К примеру, свойство водород и свойство кислород при наложении друг на друга дают свойство вода - для наших чувств, конечно, а не объективно. В сущности ничего не меняется. И эта субстанция совсем не обязана состоять из отдельных частиц - молекул или атомов; это лишь договоренность, допущение. Она может состоять из струн или быть однородной, и последний вариант даже более разумен и логичен. Как настоящий мир может быть дискретен? Это нонсенс. В мире существует лишь одна вещь, а не много, и даже не две. Физики начинают это понимать, хоть и считают эту вещь всего лишь энергией. А древние уже тысячи лет назад знали об этом. Всё есть Брахман. Энергией тапаса сгущает он себя, рождая вселенную, разум и миры... Господи, когда же мы, наконец, перестанем гипнотизировать себя и возьмёмся за изучение мира!

Да, всё так, как я и говорил. Но откуда он знает? Саах слушал не перебивая, он погружался в собеседника, как в прорубь, его омывало плотными прохладными потоками. Он набрал побольше воздуха, задержал дыхание и нырнул, держа путь ко дну.

- ...и если ты спросишь, какой я придерживаюсь традиции, восточной или западной, и я скажу, что придерживаюсь истинной традиции, чьей бы она ни была, и ты скажешь о, как это высокомерно, и я улыбнусь на это, - (и Дайм действительно улыбнулся), - потому что подобная реакция закономерна, но мудрости в атмосфере от этого не прибавится, и, в конечном счёте, ничто, кроме истины, краткой и ёмкой, не будет иметь никакой ценности. И эти твои слова, это лишь реакция, но где жизнь, где истина твоего существа, которая чувствует подобное себе, то есть, истину, во всём, даже в жестокости, эгоизме и ограниченности? И если ты так отреагировал, ты потерял уникальную возможность проснуться. Но, может быть, тебе не нужно было задавать этот вопрос? Но тогда движение мировых сил не имело бы места быть. И возможно, рыбе не нужно было выползать на сушу, ящеру обретать горячее сердце, минералу становиться водорослью, а обезьяне спускаться с дерева и морщить лоб в попытках соединить палку и камень в нечто? Посему, добавлю лишь: когда задаешь вопрос, не думай - люби. Хотя.., кому это нужно, здесь, сейчас? Меня тошнит от них, от их блудного высокомерия.

Саах кивнул:

- Хорошо, быть тому. Тогда слушай, вот мой вопрос: какой смысл в твоих словах? - Саах поднёс ладонь к его лицу. - Когда ты смотришь на этот предмет, ты видишь не вселенную в одной из форм... или, если угодно, субстанций (Саах улыбнулся) её проявления, а отдельный объект, выделенный из космоса и в своём бытии отличный от остальных объектов, - Саах отвернулся. - Я тоже не вижу. Но я жажду увидеть. Поэтому меня не интересуют разговоры сами по себе, если только это не ключ к общению или то, что я называю словом сеять. Остальное - лишь пустая болтовня.

А не перегнул ли палку он сам? Нет, Дайм не был представителем многочисленного племени ослов, обижающихся непонятно на что. Он понимал.

- Саах, помнишь тот разговор? Ты тогда не успел ответить.

- Ответить?

- Ну, помнишь, я тогда сказал, что интересно, будет ли постепенно изменена эта старая форма или резко возникнет новая... вещь, а старая форма будет отброшена?

- Почему бы не то и другое одновременно? Разум всегда пытается сделать однозначный выбор или прийти к одному решению. Но это провальная тактика. Обе эти формы имеют свою красоту и свой смысл. Они могут... по крайней мере, некоторое время, сосуществовать в одном индивиде.

- Это возможно?

- В мироздании всё возможно. К тому же... подумай, может быть, это уже кем-то делается.

- Кем?

Саах молчал. Его снова поразила способность Дайма задавать правильные вопросы.

- Ты хочешь сказать, что этот опыт уже кем-то реализуется?

Саах молчал, вслушиваясь в восприятия.

- Тобой, что ли?

- Дайм, ты, конечно, можешь складывать у себя в голове кубики духовных доктрин. Но путь начнётся только тогда, когда в тебе родится жажда. Такая жажда... Такая... Когда жизнь людей, их радости и печали покажутся тебе абсурдными и пустыми. И когда в тебе возникнет острая тоска по искренности. Когда ты обнаружишь, что простые и понятные для тебя вещи, оказывается, для других непостижимы или абсурдны и пусты.

Дайм молчал, вслушиваясь в восприятия.

- О чём это вы там? - голос из-за ящика с инструментами, далёкий, как соседняя галактика.

- У тебя, Влад, уши больше головы. Не представляешь, как трогательно это выглядит.

- Так себе шутка, Дайм. Дать плоскогубцы?

- Зачем они мне?

- У тебя язык во рту не умещается.

- Так себе шутка, Влад.

Саах перевёл взгляд в окно. Они с Буней всё ещё стояли там, во дворе, и о чём-то оживлённо спорили. Здесь они стояли у окна вместе с Даймом и молчали. Саах улыбнулся:

- Что так задумчив, приятель? Чай, не поминки! Буня, вон, из себя выходит, доказывая себе, что он не верблюд, а осёл, - и тихо засмеялся сам себе, и миру, и Дайму, растерянному, а далее раздосадованному.

- Выходит, ты не знаешь пути, Саах?

- Выходит, не знаю.


*


- Саах, ты знаешь, что о тебе спрашивали?

- Кто?

- Бох Тиви Бойц.

- Это кто такой? - оживился Буня.

- Что за тип? Ну и имечко, - хмыкнул Влад.

- Это он сам так себя назвал. На самом деле, его настоящее имя Лем Кин Во.

- Час от часу не легче... Китаец, что ли?

- Я его звал просто Бакс.

- За что так душевно-то? - Буня, как всегда, понимал с полуслова.

Саах промолчал, глядя в столешницу. Стоило ли говорить? Он кожей чувствовал любопытствующие взгляды, и тем не менее, это было то, о чём не стоило бы говорить тут. Дайм это понял давно; и то, что он сейчас сделал - было ли это вызовом Сааху, самому себе или этому самому Баксу, попыткой что-то сломать, что-то построить или иной формой выражения его независимости. В любом случае, он переборщил, и сам это понимал. Но пути назад не было, немая сцена затянулась, народ требовал разъяснений.

- Бакс? Ну что он нём сказать. Философ. Интеллектуал. - Саах замолчал, отвернулся.

- Их тогда Гвидо познакомил, - продолжил Дайм. - Лем Кин был так воодушевлён некоторыми заявлениями Сааха, что тут же предложил... ну что он мог ещё предложить, как не издание журнала. Великий словоблуд. Впрочем... - Дайм побуравил взглядом саахов затылок, - впрочем, Саах его всегда оправдывал. Мол, в его деятельности есть польза; он, по крайней мере, заставил меня прилюдно высказаться; без этого мои переживания, возможно, так и не обрели бы законченное выражение в письменной форме, а остались бы в моём существе. Эдакий добрый Саах.

- Ты, никак, всё выучил? Наизусть? - Саах усмехнулся.

- Не скромничай. Я твои письма берегу как сокровище. И мне плевать, кто что говорит и как ты сам к этому относишься. - Дайм сжал кулак, может быть, слишком картинно; повесил голову на грудь. Все молчали, боясь спугнуть порыв этого странного откровения. Дайм продолжал:

- Бакс вообще странный человек, неприятный, я бы сказал. Эдакий эталон архивариуса. Он всё архивировал: телеграммы, фотографии, письма...

- Ну ты вот тоже мои письма хранишь...

- Саах, это другое. В них Сила.

- Согласен, я вкладывал в них силу. Но сила во всём. Пусть его мается. Почему ты всё никак его не простишь?

- Знаю, знаю. Просто это мой взгляд на вещи. В общем, это было не самое худшее. Но потом он стал писать мемуары. И самое ужасное, что и Сааху, и даже мне, нашлось в них место.

- А чем это плохо? - Буня отхлебнул чаю.

- Ну, ты ведь помнишь историю великого еврея: он делал одно, а чудаки эти написали совсем другое. Бакс хочет сделать своё евангелие. И силу берёт у истины. Чуть-чуть передёргивает, и...

- Дайм. А кто не передёргивает? Каждый видит мир со своей точки зрения. - Саах вздохнул. - Оставь ты его, уж в конце-то концов.

- Не оставлю. Зажарю и съем когда-нибудь.

Влад фыркнул:

- Да вы, батенька, маньяк. И Саах, меж проч, далеко не Христос. А насчёт точек зрения Саах прав - у кого их нет?

- У Сааха их нет. - буркнул Дайм. - Или он имеет их все.

Саах открыл было рот, но не тут-то было.

- Молчи. Я знаю. И мне кажется, никто не видит того, что ты делаешь.

- Дайм, это излишне, в этом нет надобн...-

- Просто никто не понимает. Все погрязли в своих религиях или науках, а то и просто в болоте невежества. Я однажды видел, как тебе тяжело. Помнишь? Тогда! Я пережил: это было один раз, всего ОДИН раз. И я сбежал. Я заорал, как резаный. А ты в этом всегда. Они не понимают, каково тебе.

Юз переводил взгляд с одного на другого; он перестал понимать, что происходит. Буня же был спокоен и недвижим, как сфинкс, и Саах был благодарен ему за понимание. Буня выбросил очередной окурок в печку, поглядел на Дайма:

- Про субстанции - это откуда?

- Ты всё слышал?

- Не всё. Просто интересно. Прочитал где-то?

- Нигде.

- Сам пришёл?

- Не я пришёл, ко мне пришло.

- Я так понимаю, к такому приходят в результате какой-то логической цепочки. Можешь озвучить, если не в-лом.

Дайм нахмурился, оценивая ироничную улыбку Влада, непробиваемую самату Буни и отрешённость Сааха:

- Ну, к примеру, луч, пущенный в пространство.., куда он, по-твоему в конце концов придёт? - Все молчали. - Он придёт в точку, из которой вышел. Это понятно?

Влад недвижно смотрел в стену, Буня понимающе кивнул, зажигая новую сигарету. Дайм продолжал:

- Есть несколько аксиом. И пожалуйста, не спрашивай, как я к этому пришёл! Любой феномен и взаимодействие - это излучение. Любое излучение - это сфера; к примеру, круги на воде от брошенного камня - проекция на плоскости того же самого феномена; причём амплитуда, длина волны от этого взаимодействия, расходясь в пространстве, растут, а частота падает.

Буня, прищурившись, не мигая смотрел на Дайма.

- Любое событие, произошедшее хоть раз, происходит бесконечное число раз.

- А вот отсюда поподробней, - встрял Влад.

- Ну что тут непонятного? Вселенная бесконечна и вечна, значит, если что-то произошло один раз, оно может произойти и два раза, так?

- Ну.

- И три раза. И миллион раз. И бесконечное число раз. Это же логично.

- Дайм... Ладно, хорошо. Буня, ты понял?

Тот молча кивнул. Дайм продолжал:

- Так как вселенная бесконечна, то любую точку вселенной можно считать её центром и её краем. Вселенная абсолютно единообразна, - (он особенно выделил слово абсолютно), - поскольку любой элемент и событие могут быть повторены бесконечное число раз.

Влад дёрнулся, будто намереваясь что-то сказать, но промолчал. Буня снова молча кивнул.

- Вернёмся к лучу, пущенному в пространство: так как он тоже сфера, его длина волны и амплитуда, бесконечно удаляясь от источника, становятся бесконечными, а частота в конечном случае составит один герц в вечность.

Влад уныло глядел на Буню.

- Далее, если во вселенной что-то может произойти, это уже произошло.

Буня перебил:

- ... А если это произошло, то произошло бесконечное число раз, так?

Дайм одобрительно кивнул:

- Во вселенной может произойти всё.

- Речи твои слегка... спорны.

- Это ещё что! Вот когда о фотонах начну...

- Ну так начинай, не томи.

Дайм улыбнулся:

- Любое взаимодействие, являясь сферой, имеет бесконечную амплитуду и длину волны. Значит, вселенная - это бесконечная точка, существующая в одно вечное мгновение. Почему точка и почему в мгновение? Это та самая точка, с которой началась вселенная. Мы ведь знаем, что при приближении к скорости света время замедляется, а расстояние сокращается. Значит, при скорости света время останавливается, а расстояния сокращаются до нуля. Именно в этом состоянии существует то, что мы называем фотоном - ведь он движется со скоростью света. Его время остановилось в момент его рождения - то есть оно и не начиналось. А его размеры извне кажутся точкой, а изнутри, для него самого - бесконечностью. То есть он не обусловлен временем и пространством. По сути это и есть вселенная, застывшая в момент первичного Большого Взрыва. То, что мы видим глазами - не настоящая Вселенная, а мёртвая Привычка, поскольку мы можем воспринимать лишь то, что осознаёт наш разум. А все фотоны - это прорывы в мёртвой Привычке, через которые мы воспринимает настоящую вселенную, ту, которая застыла в первую секунду Взрыва. В этом отношении она может рассматриваться как абсолютно единообразная субстанция - один бесконечный фотон размером с математическую точку.

- Логично. - Буня сосредоточенно отхлебнул чаю, продолжая неотрывно смотреть на Дайма.

- И как бы мы ни стремились расщепить её на частицы в своём бестолковом стремлении к дискретности, но мы всё равно называем её материей.

- ... в своём подсознательном стремлении к объединению.

Дайм вскинул голову, посмотрел на Буню немигающим взглядом искрящихся глаз:

- Я бы сказал, скорее, интуитивном, чем подсознательном. Но не суть. Мне нравится твоё отношение.

- Ты давай продолжай о материи. Пока я не заскучал.

И Дайм продолжал:

- Что есть материя? По тому, что нам говорят в школе, можно понять, что это обладающее огромной силой ядро с наброшенной на него сетью электронов. Что такое электроны, мы не знаем. Надеюсь, ты не разделяешь детскую доктрину о том, что это шарики, летающие на огромной скорости вокруг большого шарика по причудливым орбитам. Это, скорее, сеть силы, отвердевшей в определённом состоянии. То есть - Привычка. По сути, именно эта сеть заставляет материю застывать в какой-то из многочисленных форм - свинца, кислорода, хлора... Зачем это было нужно? Я убеждён, что у всего есть Причина и Цель. Может быть, Цель сего действа - внести в материю многообразие сознания путём взаимодействия её частей, застывших в разных привычках? Ты, Буня, не молчи, а то я подумаю, что ты заснул... с сигаретой во рту.

- Внести многообразие... сознания? почему бы и нет. Если я молчу, то лишь потому, что наслаждаюсь мыслью. Продолжай.

- То есть электроны - это временная мера, нужная лишь до тех пор, пока истинная материя, которую мы называем ядром атома, не обретёт многообразия сознания.

- Погоди, Дайм. Электроны - временная мера?!

Но Дайма было не остановить:

- Что такое ядро атома, мы не знаем. Но даже в результате наших жалких экспериментов можно понять, что это - бесконечная сила, энергия. Мы лишь не учли, что любая сила - это сознание.

- А вот тут я вижу некий разрыв в логике.

- Нет никакого разрыва, Буня! Ты думаешь, мы тут письками философий меряемся? На споры мне глубоко наплевать.

- Ну что же... Продолжай.

- Так вот, пока мы будем подходить к этой силе с утилитарной целью, мы ничего не достигнем - волос на руке человека не может управлять всем человеком. Речь идёт не об очередной цивилизации Хомо Сапиенс вместо погибшей, не о периоде в несколько десятков тысяч лет. Речь идёт о всей кривой: начиная с возникновения материи, застывшей в разных привычках, которые мы называем веществами, до нынешнего состояния человека - материи, осознавшей себя. Именно здесь возможен, наконец, переход от материи, находящейся под сетью электронов, к чистой материи, которая всегда была сознанием Брахмана, вне времени и пространства: но теперь уже обладающей и сознанием индивидуальности - тот самый единственный фотон размером с бесконечную точку и существующий в бесконечную секунду. Материи, теперь уже способной посмотреть на саму себя взглядом бесчисленных я. Тут множество проблем...

- Стоп. Насколько я понимаю, ты уже перешёл к Цели?

- Да, Буня, к Цели. А что, гоню лошадей?

- Есть немного. Но я пока в теме. Может быть, добавишь кое-что о пространстве-времени? Дабы внести окончательную ясность.

- По сути, для сознательного существа времени и пространства не существует. Две этих категории относятся к ограниченным сознаниям, которые вынуждены двигаться от одного объекта к другому и от одной секунды к другой. Сознанию, которое содержит в себе всё, нет нужды двигаться туда, где его нет, и в то время, которое для него ещё не настало или уже прошло.

- Надеюсь, тут есть место свободе воли.

- Ну, для начала нужно выяснить, что ты называешь волей.

- Сила?

- Сила и Воля - разные вещи.

- Озвучь?

- Сила это динамическая форма Бытия. А Воля - динамическая форма Сознания.

Буня кивнул, Влад молча разглядывал обшарпанные половицы.

- Стало быть, свобода Воли, динамической формы Сознания, подразумевает осознанное принятие последствий твоих действий. Излишне объяснять, что это значит?

- Окей. Влад, тебе там хорошо?

- Буня, отвяжись.

- Хе-хе. Ладно, Дайм, ты говорил что-то о...

- Да, о проблемах: есть элементы, время которых истекло. Они, выполнив свою временную миссию, должны исчезнуть. Но сознание по привычке держится за эти элементы. И их уничтожение приводит к такому феномену, как боль. Чем более радикально очищение от привычек, тем сильнее боль.

Влад хмыкнул:

- Причём здесь боль? Бунь, ты что-нибудь понял?

Тот молча кивнул, жадно затянулся; зверьки глаз среди морщин оживлённо блестели, глядя на собеседника.

- Итак, вернёмся к нашей точке, - Дайм вдруг съёжился, спрятал взгляд в чашку с чаем, помедлил, произнёс еле слышно:

- Эта точка... Поскольку любая энергия обладает... нет, является сознанием, то существует владыка точки. И Са...-

Громко хлопнула входная дверь, зашла Тина, оглядела сидящих.

- Мама в магазине, скоро будет, - сказал ей Буня, воззрился на Дайма. - Продолжай.

Дайм молчал. Видимо, он взглянул на ситуацию под другим углом и сейчас проигрывал в памяти то, что сделал в последние полчаса. Неловко подвинул к себе чайник, плеснул в чашку голого кипятка и стал методично отхлебывать обжигающую жидкость. Саах глядел в окно, Буня на Сааха, Влад на Буню. Молчание едва не стало гнетущим, но тут Буня пошевелился, побарабанил пальцами по столешнице и заявил:

- Ну что же, это как раз достойно того, чтобы быть запечатлённым в этих... как его... мемуарах.

И всю напряжённость как рукой сняло. За это Саах и любил бичарню - здесь никогда не было недостатка в понимании.

Они сидели и смотрели кто в окно, кто в стол, кто в потолок. Юз снова развалился на диване, закрыл глаза.

Дайм слегка демонстративно отодвинулся от Сааха, обратился к Буне, сидящему тут, за столом, уже сотню с гаком лет:

- Ну а вы тут как? Всё по-старому?

Его насмешливый тон, видно было, задел Влада за живое, но он лишь фыркнул, даже не подняв голову от ящика с инструментом. Буня же был непробиваем. Затянулся, пожал плечами:

- Да всё как всегда. Живём. Сэма вот похоронили. Грустно.

Саах вздрогнул, склонился, как от удара, замер.

- Что? Сэма, барабанщика? Похоронили?! - на Дайма было жалко смотреть, так он был потерян и оглушён новостью. Тупо моргал глазами, ещё не до конца осознавая услышанное. Бессмысленно подёргивал левым плечом. - Как похоронили? Он что.., умер?

- Дайм, всё плохо. Всё очень плохо, - Буня пристально смотрел в точку, находящуюся где-то в полуметре от его носа, спокойно и размеренно подносил руку с сигаретой ко рту и снова клал на стол. - Всё настолько плохо... Даже не знаю, рассказывать тебе или нет.

Пауза. Только возятся щенята Альмы у печи, да урчит в животе у спящего на диване Юза.

- А... что случилось-то?

Господи, как мы уязвимы! Дайм, этот агрессивный, недоверчивый бунтаришка, который, казалось, никогда никого в своей жизни не любил. Который с циничной усмешкой уступал женщинам места в трамвае, а потом пялился на них спокойно-брезгливым взглядом, чтобы потом, обернувшись к Сааху, сказать: Они что, ничего не понимают? Дешёвки. Дайм, который презирал человечество за его никчёмность и до хрипоты, до пены у рта доказывал молчаливому Сааху, насколько он будет прав, если поможет недостойному роду разумных сгинуть с планеты.., этот Дайм; неужели это он слабым дрожащим голосом, пытаясь справиться со спазмами в горле, погружает вопросы в отсутствующего здесь и сейчас Буню?

- Что... произошло-то?

Буня молчал. Вместо него заговорил Влад:

- Его убили. Две недели назад. По голове чем-то ударили. Он ещё два дня в больнице пролежал, в коме, потом умер.

- Убили... - Дайм был потрясён, это просто бросалось в глаза. - А... за что?

Буня пожал плечами, щелчком отправил окурок в печку:

- Что значит за что? Он просто физически неспособен был сделать что-то, за что его можно было убить.

Они сидели, молчали, каждый по-своему вспоминая эпизоды своей жизни, так или иначе связанные с Сэмом. Он теперь был по праву умершего самым обаятельным, самым добрым, самым весёлым и отзывчивым. Но штука-то в том, что для Сааха он и при жизни был таким.

- Дайм, кончай. Через час ты уже примешь это как должное, а через неделю вообще забудешь о нём. Это жизнь, - Буня замолчал, вытащил из пачки новую сигарету, задымил.

- Ты слишком много куришь. Тебя это убьёт! - шершавое твёрдое слово, оно повисло в пространстве кухни, и от него шёл смрад.

- А я не рассчитываю дожить до сорока.

- Боже, как у вас тут душно! В этом вонючем доме! Как вы вообще тут живёте! В этой гнилой развалюхе! - Дайм говорил громко, и голос его дрожал. Неужели его так долбануло этой новостью. Что тут скажешь, сокровенное обнажается в людях нежданно-негаданно, и смотришь широко открытыми удивлёнными глазами, как из сморщенной почки, покрытой струпьями, раскрывается вдруг цветок, и тебе мало видеть, мало слышать это; ты впитываешь горечь радости, не в силах успеть и...

Дайм дёрнулся, схватил куртку, вышел, даже не попрощавшись ни с кем. Слышны были его тяжёлые судьбоносные шаги, когда он прошёл под окном, оглушительно хлопнул калиткой; ушёл, оставшись, тем не менее, тут, в комнате; в атмосфере, покрытой острыми стальными заусеницами, как большой молчаливый упрёк. Как... крик. Саах знал, зачем это нужно. Но знал ли это сам Дайм, который видел в своей искренней глубокой боли лишь свою искреннюю глубокую боль? Когда-нибудь он обязательно поймёт. Саах был уверен в этом. Он стоял у окна и слушал; он слушал уже миллионы лет - когда бы и где бы ни появлялась возможность проявления крика, он был там. И мало того, он был им, этим криком... Жизнь продолжала накручивать старые привычки. И ведь Буня был прав, уже через полчаса мы будем расценивать смерть близкого человека просто как факт в длинной череде других фактов и событий. И в этом, с одной стороны, соль проблемы, превосходящей сложностью любую из проблем, когда-либо встававших перед живым существом, а с другой стороны - суть тайны, которую Сааху ещё только предстояло открыть.

- Да, станцевал он свою тарантеллу. До конца, то точки. Пока не растаяло облако небрежных дум. Цветные нити, как дождик, смеются, ветром гонимы. День-ночь. Тёмный занавес упал. До поры.

- Чего ты там поёшь такое?

- А? Так. Вспомнилось. Ничего-то от него не осталось, кроме этой песни.

- Это ж не его песня. Это алёнкина.

- Ну и что? Это для него.


*


- Как голова-то, прошла? - спросила у Тины мама, входя и вешая сумку с продуктами на дверцу печи.

- Нет, всё ещё кружится... Влад, сколько Сааху лет?

- Кто знает, сколько из них мои, а сколько моих в них не вошли, - задумчиво произнёс Саах. - А впрочем, 27 лет.

- Что?

- Похоже, 27, - донёсся, как издалека, голос Влада, всё также склонившегося над своим любимым ящиком с инструментом.

- Что?

- Что что? - Влад поднял голову.

- Нет. Что-то опять с головой.

- Таблетку принимала? - Мама подошла с пачкой таблеток и стаканом воды.

- Давай! - Тина проглотила зелье, запила, поднялась, огляделась, потянулась и ушла наверх. Шуршали тараканы под обоями, слышны были на улице громкие голоса Буни и Сааха. Он не стал ждать, вышел, прошёл через двор мимо них, так занятых разговором, что они даже не заметили его, вышел на дорогу и пошлепал навстречу событиям.

Ткань проявления разворачивалась по закону низвержения законов. Саах это понимал. Он дошёл до автобусной остановки, присел на скамейку, кинул взгляд на бичарню; голоса были слышны даже здесь. Некоторое время он наблюдал, как в разных концах большого гаражного массива горит сразу два гаража. Никто не ехал и не бежал тушить, пожар происходил мирно и буднично, лишь чёрный дым поднимался к небу двумя дьявольскими усами, вызывая лёгкую тень тревоги в существе, впрочем, быстро рассосавшуюся.

В вышине прогрохотали пара военных вертолётов. В последнее время их становилось всё больше, они шныряли над городом туда-сюда по каким-то своим гнусным делам... Саах глядел широко открытыми глазами в пространство пустыря; Присутствие было плотным, мягким и могущественным. С некоторых пор оно стало ощущаться как бескрайняя Улыбка, пропитывающая мир, поддерживающая и оживотворяющая его. И тем острее и больнее ощущалась гипсовая пустота большинства так называемых Homo; нервная система - проводник смерти - создавала мучительный барьер. Это был не барьер индивида: весь мир людей изо всех сил отбивался от этого Присутствия, предпочитая ему свои картонные реалии.

Саах поглядел в землю; рядом с его ногой покачивался на ветру хилый росток дуба размером в палец с парой листьев на верхушке. Если его никто не затопчет, не пересадит, не съест, не сожжёт, то через 3-4 века здесь будет стоять огромное мудрое существо, знающее прошлое и будущее. К сожалению, в нынешней ситуации уже через пару веков земля будет представлять из себя мёртвую поверхность, покрытую мусором, если только... если только не... если хотя бы несколько человек, хотя бы дюжина жаждущих сердец, устав от всего этого тупого безумия, не обратят свой крик во тьму неизведанного, взывая к единственной Реальности...

Нынче жаждущие сердца не в моде. Нынче правит бал неистовство развлекухи и отчаянных удовольствий.

Росток тянулся к небу; он был настоящим, как и само небо, исполосованное самолётными дымами; как трава под ногами; как... бичарня. Саах ясно видел, что у людей больше нет времени шляться по тупикам, что настал момент выбора: высшее или смерть. Но для высшего не было места в их бетонированных головах, осиротевших грудных клетках и цивилизованных джунглях. Они ничего не видели, кроме того, чем являлись сами; и мир их был набором мёртвых предметов, подвешенных в пустоте. Даже жизнь они пытались объяснить цепочками химических реакций. Что до Высшего - его они запихнули в ящики философий и чуланы религий; не мудрено, что их ящики и чуланы давно уже были пусты.

Существовал лишь один способ заставить их жаждать нового: позволить им исчерпать свою глупость до дна, когда сам способ их жизни начнёт душить их. Но большинство, конечно же, предпочтёт бессмысленно и с честью умереть, нежели обратиться к поискам. Ну так речь не о большинстве...

Ввиду того, что он весьма устал, он не стал ждать автобуса, вышел в пустырь, лёг под куст и попытался заснуть. К чему было воевать с тем, победа над чем не сулила победы над собой, что является истинным исходом всякой борьбы. В любом случае делалось лишь то, что должно было быть сделано. По-другому быть просто не могло... Ну а если это по-другому всё же было, значит, это должно было быть... - Саах резко остановил кошмарную мясорубку. - Тьфу! О, ужас!.. Покой, покой! Мать. Мать. Ма-... - Сон светозарный, укрепляющий, сознательный. Саах перестал различать.


Лувр.


- Извини, я не люблю варёный лук, - говорила она, выкладывая колечки лука на край тарелки. - Ты не обижаешься?

- Нет. Конечно, нет! Не нравится, не ешь... Хм. А скажи, если бы я порезал лук очень мелко, а не этими гигантскими кольцами, ты бы всё равно его выбирала и выкладывала на край тарелки? - Лувр лучисто глядел, пряча улыбку в лице, как теннисный мячик в кулаке.

- Нет, а что? - она недоумевала.

- Нет, нет, ничего, - он вдруг захохотал, откинувшись на спинку стула, открыто и свободно; так, что на кухне зазвенели тарелки.

Она лихорадочно примеряла маски. Не шла ни одна:

- Почему ты смеёшься?

- Просто так, от радости свободного смеха, пока ещё это можно. Хотя появляется всё больше и больше смертельно серьёзных людей. Они ходят по улицам, трясут бритыми головами, их лихорадочные или водянистые взгляды решетят тела таких, как мы с тобой. Их голоса несносны, а речи омерзительны. От них разит лосьонами и дезодорантами, как от покойников в гробах... Аста, брось примерять маски, всё равно не идёт ни одна. Знаешь.., - он придвинулся к ней вплотную. Его зелёные глаза вдруг стали глубоки и серьёзны, в них блеснуло страдание, - знаешь, скоро всё это, - и он широким жестом охватил мир, - всё это... р-раз! р-раз! Рухнет! - он резко хлопнул в ладоши и сжал кулаки так, что пальцы хрустнули. Застыл и углубился в её глаза. Она испуганно беспомощно глядела на него. Он заговорил медленно, чётко, выговаривая каждый звук:

- Я был в местах, где снежный ком,

Срываясь с каменных утесов,

В долину нёс буран и хлад.

И мерк светильник солнца. Втуне

Ты алчешь радости земли,

Восставший призрак, тень живого;

Когда не только человек...

Не только человек, но зверь

В темнице тела оживает! -

Мне вторил гибельный простор,

Сверкающих алмазом гор

Застывшее в веках смятенье...

Она задрожала и закрыла глаза, впившись рукой в край стола.

Хлопнула входная дверь, и в комнату вошёл тощий паренек с застывшими глазами, взгляд которых, казалось, притягался к нечто над головами собеседников. Он прошёл в угол и сел, медленно повернул голову в сторону Лувра, тихо молвил:

- Всё гипнотизируешь? Ну-ну...

Лувр медленно привстал, в упор глянул в чёрные сааховы зрачки, отвернулся и слегка ткнул её в бок. Она встрепенулась, раскрыла глаза и, вскочив, стала быстро собираться. Лувр снова сел:

- Тебя, Саах, вроде и нет, а вроде ты и есть. Непонятный ты тип. Как будто ты не здесь, а в чистом поле лошадей пасешь. Но кто же тогда здесь, в углу сидит, на моём стуле? А?.. А ты погоди, не уходи, - повернулся он к ней. - Посмотришь, вон, на живую легенду. Вишь, это Саа-а-а-х! Сидит - и непонятно, что за существо он такое. В двадцать лет он женился на буддийской пустоте и с тех пор разучился разговаривать. Теперь он не говорит, он глаголит. Истина веков! Вот так-то. Хе-хе... Ты не в обиде, надеюсь.

Саах сидел на стуле недвижим, как статуя.

- Ну что такой мрачный, будто у тебя две недели назад друг умер!

- Отчасти это так и есть.

- Что! Прямо так и умер? И завещания не оставил?

- Не оставил. Не успел. Ему голову проломили.

Лувр захохотал, но, увидев выражение саахова лица, закашлялся и посерьёзнел:

- Это ты про кого? Ты серьёзно, что ли?

- О! Не бери в голову... Мелочи. Мне гораздо приятнее слышать твой радостный смех, чем заупокойные разглагольствования. Ты ведь в какой-то мере пророк.

Саах встал, подошёл к окну и снова замер:

- Да, ты прав. Скоро всё это рухнет, - он повернулся к Лувру. - Через месяц, в это же время, на Центральной площади. Приходи с вещами, - он глянул на неё. - Ты не думай, это не бред. Он прав, - и снова Лувру. - Ровно через месяц, этим же числом, в это же время. Запомни, на Центральной. Еды не бери, возьми только то, что сохранится на века.

Лувр поморщился:

- Саах, это неестественно и не смешно. Садись, хочешь супу... с луком? - он хитро покосился на неё. - А то могу горчички предложить...

Саах покачал головой:

- У тебя рис есть?

- Подруга, пошарь в лиходольнике.

Она открыла холодильник, вытащила кастрюльку с рисом, наложила в тарелку, поставила перех Саахом. Тот просто смотрел на рис, потом поел немного, совершенно механически, словно бы не теряя монолитной сосредоточенности.

Лувр нетерпеливо ёрзал на табурете:

- Слушай, Саах, я вот тебе хотел задать вопросец. Только, пожалуйста, ответь серьёзно. Это очень важный для меня вопрос. Вопрос, я бы сказал, жизни и смерти... Но ты, вижу, не внемлешь. Жаль. Извини, если что.

- Задавай.

Лувр оживился:

- Я вот тут, понимаешь... Ну, тяжело одному, без поддержки... Короче, пожалуйста, свет очей моих, Саах, скажи без прикрас, какой должна быть жена? Для меня... И чтобы совсем хорошо мне было.

Саах закрыл лицо руками.

- Нет-нет, постой, я серьёзно. Умоляю тебя, Саах, ты же мне друг! Самый близкий! Ну что тебе стоит? Я ведь только тебе верю, все остальные, они же баланды в этом деле не хлебали.., да ну их!

- Как будто я хлебал.

- Ну кто сравнится...? Даже обладая мудростью сотни аксакалов...

- Сотни? Полагаешь, тут важно количество?

- Гипербола, друг мой Саах, всего лишь гипербола... Ты, только ты один можешь сказать мне такое, во что я поверю бездоказательно, как в истину в последней инстанции.

Саах улыбнулся еле заметно уголками губ:

- Ладно, слушай, - (Лувр мечтательно закрыл глаза, ловя каждое слово), - Жена должна быть не красивая, а любимая. В красивой ты всё равно найдёшь недостатки, ибо их не лишён никто. А в любимой ты будешь видеть лишь достоинства - так ты найдёшь семейное счастье, брат мой.

- Брат!.. - Лувр смахнул скупую слезу, - Ты мне просто... лотосы в душе взрастил. Ты ведь меня... спас, ей-богу, от ада, от... - он махнул рукой и вытер глаза. - Может, таки, супчику? Вкусный, даром, что холостяцкий.

Саах покачал головой, встал и быстро вышел. Через окно медленно уплывал аромат полевых трав, и вскоре снова запахло супом и женскими духами. Она села:

- Этот Саах... Чего он такой? Бррр.

- Ну что Саах. Он таков, каков есть. И у него, по крайней мере, есть чувство юмора... К примеру, как-то в своём резюме в разделе хобби он написал: люблю измельчать с помощью ротового аппарата и запихивать внутрь себя посторонние предметы.

- Чего?

Лувр приуныл:

- Ну, имелось в виду, что поесть, значит, любит.

- По-моему, он одним святым духом питается, ты погляди на него...

- Но это же он ради шутки написал!.. А, да ладно! - он безнадёжно махнул рукой.

- ...смертельно серьёзных людей..., это ты не про него, случаем?

Лувр резко развернулся к ней всем корпусом:

- Издеваешься, чудик! Саах для меня святое, я за него горло перегрызу.

- Даже мне? - она кокетливо передёрнула плечами, но, поймав его взгляд, быстро пришла в себя.

- Даже тебе...

- А? Да, конечно, извини... Боже, Лувр! Он ведь как призрак... Хотя, нет, призраки холодные и страшные; а он, как букет незабудок в солнечный ясный день на берегу неведомой реки в ничьей земле...

- Что-то тебя развезло, милая...

- О, что я такое говорю! Лувр, где мне теперь найти себя?

Лувр изумлённо вскинул брови, улыбнулся, опустил глаза:

- Знаешь, Аста, он бог, точно тебе говорю. Я начал писать стихи после первой встречи с ним. Он пришёл, дёрнул за какую-то ниточку, глянул своим чудным взглядом, сказал лишь: Сидишь? Ну, сиди, сиди. И через минуту ушёл. А я потом три ночи не спал, - Лувр фыркнул и покосился на неё, - стихи писал... Вот так-то! Сидел на стуле дятел; досиделся, спятил! - и Лувр засмеялся просто и чисто, как молодой горный поток, несущийся с вершин. На кухне зазвенели тарелки.


Потом они сидели, молчали, каждый думая о своём. Ей было комфортно здесь, и можно было глотать тишину горстями, не озадачиваясь развлечением собеседника пустой болтовней. Здесь можно было даже сказать правду.

- Вот, сижу сейчас и думаю, как бы отмазаться и не идти на работу. Ищу причину, по которой я могла бы остаться дома.

- Ну, ты на самом деле свободна не идти. Главное, не связываться с демоном лжи. Лучше говорить правду. Всегда может быть причина, внутренняя причина, не идти на работу. И не нужно, мне кажется, пытаться искать внешнюю причину и тем более связываться с ложью. Внутренние причины важнее внешних, люди сейчас начинают это понимать.

- У меня сейчас с мужем как раз ситуация - я отстаиваю свою внутреннюю свободу, а он говорит: какая там свобода - дети, семья, работа - обязанности, короче.

- Ну что ж. Отстаивай. Лишь бы это не стало отстаиванием собственного эго.

- А как отличить? Эго от... ну, свободы? Ты вот отличаешь?

- Эго - это рабство, я так думаю. Пока у человека есть эго, он не может быть свободным. Поэтому природа поступила мудро, нагрузив человека обязанностями. Пока у него есть эго, он выполняет обязанности в отношении к семье, детям, вообще - к миру. Да я думаю, ты сама все это знаешь, чего я рассусоливаю.

- в общем, да. Но никогда не мешает еще раз сказать себе... нечто... Хорошо, ну а до каких пор это будет длиться? Я имею в виду - эти обязанности, связывающие свободу. Замкнутый круг получается.

- Думаю, до тех пор, пока у человека не проснется настоящее Стремление избавиться от эго, а не какая-то там жажда получить какую-то там свободу. Тогда та же Природа поможет ему осуществить свое Стремление - у него появятся деньги, возможности, придут нужные люди, обстоятельства.

- Мда... Ждать... Надеяться, пока придут обстоятельства...

Они посидели в тишине пару минут. Она засобиралась:

- Ладно, я побегу. На работу.

- Счастливо... отработать. - Странная усмешка в пространство.

- Спасибо.


* * *


- ...через месяц на Центральной площади. И возьми с собой самое дорогое. Хотя, лучше вообще ничего не бери.

- У меня тут беспорядок. Но извиняться и не подумаю.

- Ничего. Значит, буду чувствовать себя как дома.

- Почему тебя так влечёт к городам? - (Энн почти знала ответ, но в этом и состояла прелесть её характера - она наслаждалась самим процессом погружения вопроса в ум собеседника; Саах отлично знал и её саму, и силки её разума). - Зачем эти чудища из стекла и бетона? Природа дала бы тебе больше.

- Так ли? - Саах качал головой. С Энн он был оккультен и мощен, её сила не знала границ..., но знала ли это сама она?

- Так ли, Энн? - вопрошало пространство. - Даже среди лугов будет звучать в голове моей метро мира; и многоголосье человеческих фраз не даст уснуть даже в одинокой хижине на краю земли. Моё место в этом городе, воплощающем в себе все города мира. Город, сыном которого я когда-то стремился стать.

Однако, в чём-то ты права. Я чувствовал лес, разговаривал с ним. И воспринимал разницу между здоровым лесом, не тронутым людьми, и лесом больным, истощённым планированными вырубками, отравленным химией, задыхающимся от людской деятельности.

- Но ты же знаешь, мы не оставим природу в покое, пока не выдоим её до капли и не погибнем сами по вине собственной глупости.

- Да, знаю. И знал это всегда. Человек - переходное существо и достиг апогея своего развития ещё во времена древних мистерий. То, что мы сейчас наблюдаем - закат человека...

- ... и рождение чего-то иного? Но много разрушится. Много ценного.

- Ценного для кого? Для человека или для того существа, которое придёт ему на смену? Будут ли ценны для этих существ наши достижения? Наши убогие достижения. Ценны ли для нас достижения обезьян? А для амфибий: ценны ли для них жабры - жизненно необходимые для рыб, но совершенно бесполезные для их потомков, вышедших на сушу. Какие из человеческих достижений достойны остаться в вечности?

Энн молчала, глядя в стену.

- Какие, Энн? Даже наши высочайшие духовные прорывы - лишь капли. А мысли о науках, искусствах и религиях вызывают лишь горькую усмешку. Мир рождён для Радости. Для того, чтобы воплотить Истину, Реальность. Чтобы каждая частичка этой Реальности осознавала не только всё остальное Мироздание, но и его Источник, Суть и Причину. Сейчас это никого не интересует. Лучшие из нас погрязли в мистицизме прошлого и в духовных аттракционах. Вся остальная братия превратилась в субстрат для Смерти.

- Ты это видишь?

- Хотел бы не видеть.

- Это так мешает?

- Это трудно. И больно.

В окно вдруг залетела бабочка, покружилась по кухне и села на край сааховой чашки. Развернула тонкий нежный волосок хоботка и замерла, впитывая капельку сладкого чая. Солнечный луч играл на её крыльях, превращая обыденность происходящего в касание вечности.

Они переглянулись, улыбнувшись каждый своему. Плотная Радость пропитывала атмосферу кухни, где сидели друг напротив друга сила и сознание.

Пили чай, думали о своём.

Жили.

А в клетках их тел работал невидимый свет, снимая одну за другой плотные плёнки эволюционной грязи.

- Значит, всё-таки города?.. Хм. Ладно, проехали.

Здесь я могу беспрепятственно погружать в людей то, что приходит ко мне, - мог бы он сказать. Но не сказал. - Здесь все друг с другом связаны. Это восхитительно. Коснёшься одного, и дрожь пробежит по всему городскому организму, - Саах молчал. Она тоже.

- Знаешь, Энн, в этом городе весело. Мы с ним шутим друг над другом. Однажды в толпе в электричке меня настолько сильно прижали к двери с надписью не прислоняться, что у меня в кармане куртки сломался карандаш. Не прислонишься тут, когда такое.

Они посмеялись, потом просто посидели в тишине.

Саах не задерживался у неё надолго, ибо она не любила канителиться и, угостив чаем, быстренько выпроваживала дорогого гостя. Энн ценила время, и в этом была абсолютно права.


*


- Он уже уехал?

- Да, вроде. - Энн пялилась в окно, потом переводила взгляд на холодильник, на кухонную полку, разглядывала разводы на потолке; она как будто опасалась глядеть ему в глаза, или...

- Что, вот так и сказал, через месяц на Центральной площади? И больше ничего? Хм... Не зря это всё, не зря, Саах понапрасну бузить не будет... А ты чего скисла?

- Да так. Ты вот тоже не весел?

- Этот Саах... Он меня не понимает!

- Не не понимает, а понимает по-своему. Это разные вещи. Ведь если бы все понимали события одинаково, Земля была бы очень скучным местом.

Он пожал плечами, хмыкнул:

- Ты давно его знаешь?

- Давно, - как всегда, она была немногословна.

- Чем он живёт? Он же нигде не работает, как я понимаю?

- Не знаю. А тебе не всё ли равно? Ты умён, галантен, в меру деликатен.

- Издеваешься..? Просто я хочу понять.

- У тебя не получится.

- Что?

- Понять.

- Или у тебя не получается объяснить.

Энн взяла чайник:

- Налить чаю?

- Но у меня полная чашка.

- В том-то и дело. Невозможно налить в чашку, которая уже полна. А он... он опустошил свою чашку ещё в юности. Освободил место. Чтобы могла войти... Реальность... или Истина... Суть, Мать, Свет - называй как хочешь.

- О! Хм...

Они помолчали.

- Ты ведь всего лишь хотел знать, как и где он находит деньги, ведь так?

- Э, для начала.

Энн отхлебнула чаю, помолчала:

- Они сами его находят.

- Это как?

- Я же говорила, ты не поймёшь.

Молчание.

- Ты всегда такая высокомерная? Трудно рассказать?

- Он переживает периоды. Это как ступени, по которым идёшь наверх. И каждая... каждая ступень как будто залита гудроном. Ты становишься на неё и прилипаешь. А потом очень трудно оторваться и идти дальше.

Его скучающий взгляд гулял по линиям её тела. Она продолжала:

- Каждая ступень, как мир. Впрочем, почему как? Для сознания это и есть мир. Один за другим они сменяются в глазах идущего. И каждый шаг настолько труден, будто ты поднимаешь не одно своё тело, а всю землю. При таком раскладе, ясное дело, много не нашагаешь. Поэтому он сделал пока лишь несколько шагов. И мир необратимо изменился... от этого. Даже для нас. Но никто ничего не заметил; потому что мы быстро ко всему привыкаем. Настолько быстро, что не успеваем заметить момент перехода. Замечают лишь странники.

- Кто?

- Их называют странниками. Хотя, кто называет? Вероятно, они сами. Я не говорю о, якобы, живущих в тайных городах, пещерах и, якобы, управляющих развитием мира - с этим пожалуйте к Баксу. Странником становишься тогда, когда чувствуешь, что задыхаешься в том привычном мире, выстроенном разумом и принятом в наследство от родителей. И тогда начинается путь. Я бы сказала, что странники - авангард. И что если рождается что-то новое, они первые узнают об этом.

Он внимал, замерев; забытая чайная ложечка дрожала в руке на полпути к стакану:

- Погоди, эти странники, это что, люди такие?

Она засмеялась:

- Ну не птички же. Конечно, люди.

- Погоди, погоди. То есть люди, более развитые, что ли? Авангард чего?

- Нашего пути к солнцу, если угодно. Или к путешествию за сокровищем... Но у них нет цели самим стать теми, кто изменяет мир. Хотя в их кругу временами появляются подобные личности, способные совершить, и совершающие, маленькие локальные революции. Но в основном странники - это субстрат.

- Они знают друг о друге?

- Да, почти все.

- А... кто тебе всё это рассказал?

Энн помолчала, улыбнулась:

- Догадайся.

- Значит, они и о Саахе знают.

- Да. Они знают о нём больше, чем кто-либо другой в мире. Понимаешь, откуда у них такой интерес к, казалось бы, обычному человеку?

- Ну.., нет, наверное.

- Я тоже. Подозреваю, они были свидетелями чего-то, произошедшего у них на глазах. Возможно, они даже не поняли, что произошло.

- Откуда ты всё это знаешь? Ты рассуждаешь так, будто сама странник, - он усмехнулся.

- Да, а что я ещё могу? Сидеть и рассуждать. В любом случае, это лишь игры ума, ни на миллиметр не приближающие меня к пониманию, вернее.., к осознанию. Так что мы тут можем разглагольствовать и даже приходить к самым фантастическим выводам; но это не изменит нас ни внутренне, ни, тем более, внешне. Так и останется мыслью в голове и сотрясением воздуха.

- А ты хотела бы стать странником?

Она фыркнула, покачала головой:

- Я повторюсь, если ты не понял. Это не вопрос хотения. Это физиология: когда ты больше не в силах оставаться рыбой, ты выползаешь на песок, на жгучий воздух, который для тебя - смерть; и... там уже другой мир. Каждый из нас мог бы сказать, что, де, бесспорно, он хотел бы развиваться дальше и бу-бу-бу; но стоит обстоятельствам пойти навстречу нашему зову, как мы тут же с воплями хватаемся за старый хлам...

- ...прилипаем к любимой, но порядком надоевшей ступени?

- Ага. Соображаешь. И всё возвращается на круги своя, аминь, да благословенна статика, долой революции!

- А как этого достичь?

- Для начала нужно понять, что жить для удовольствий - верный способ стать несчастным. Живи для самосовершенствования.

- Но как? Я вот сейчас сижу здесь, общаюсь с тобой и пью чай, мне это доставляет удовольствие. Так что же, я должен всё бросить, попрощаться и уйти?

- Не путай действие с побуждением. Можно пить чай для эстетического удовлетворения, для красоты, для... даже чай может стать путём, как в Японии. И далее постепенно углублять запросы. А с людьми общаться.., ну, для увеличения сознательности, к примеру. Не надо кардинальностей. Просто то, что раньше ты делал для удовольствия или утоления страстей, делай с более возвышенными целями. Конечно, некоторые вещи придётся исключить полностью; те, что достались по наследству от животного, да те низости, которые мы сами в себе воспитали - агрессия, жестокость, сексуальное чувство.

- Но секс, любовь; разве можно отбирать у тела единственный источник удовольствия?

- Я не вижу в рабстве никакого удовольствия. К тому же оргазм - функция не тела, а жизненной субстанции; и никакого отношения к любви он тоже не имеет. Потеря силы и ограничение сознания. Ну и в-третьих - он довольно слаб. Радость и восторг от увеличения сознательности и победы над страстями неизмеримо мощнее любого оргазма. Они мощнее, потому что они глубже и утончённее. И если бы мы почувствовали их без подготовки, напрямую, мы бы, возможно, разрушились. В любом случае, ты не согласишься со мной до тех пор, пока будешь считать тоненькую плёночку своей внешней личности всем собою. Но это лишь твоя обёртка. Внутри содержится гораздо больше, и эти внутренние я испытывают печаль оттого, что твой поверхностный разум и твоя жизненная сила не дают им проявиться, окрепнуть и развиться. Когда я это поняла, во мне возникло стремление избавиться от Энн.

- Но ты же и есть Энн.

- Так ли? Не Ложь ли хочет убедить меня в этом, чтобы и дальше диктовать мне свою волю? Энн - лишь малая часть меня, обёртка.

- Пфф! Шизофрения? - он усмехнулся.

- Ты просто многого не знаешь.

- Допускаю это. Как и то, что ты просто наслушалась чьих-то бредней и пересказываешь их мне.

- Как и ты сам. Тебя с рождения кормили другими бреднями, и ты принял их за истину. Только твои бредни гораздо ограниченнее моих, и главное - они не дают ответа на вопрос Зачем я здесь? А мои дают.

- Мои бредни хотя бы доказуемы.

- Постепенно, путём различных переживаний, я убеждаюсь в истинности своих бредней. Я не стараюсь получить информацию. Они тут все помешались на информации - из космоса, из подсознания и ещё чёрт-те откуда. Накопление информации в уме не увеличивает сознательности индивида.

- Это учит правильно мыслить.

- Правильное мышление - не панацея и даже не поддержка. Правильное мышление даёт плоды только тогда, когда чистое понимание поддерживается тремя важными вещами - видением, переживанием и реализацией. Без них мышление - лишь жалкая рябь на поверхности океана существа; жалкая рябь, не способная проникнуть даже на глубину нескольких сантиметров.

- Ну а что такое сознательность?

- В первую очередь различение, видение частей себя и знание того, что эти части - не есть ты. Далее - власть над этими частями, ибо до этого они властвовали над тобой. Одно из следствий сознательности - умение находить причину. Ты хотя бы знаешь, что это такое - правильно находить причину? - Энн сжала кулак, тяжело положила его на стол. - Причину того, что с тобой произошло. Причину своих действий. Или ты, блин, просто действуешь, думая, что ты этого хочешь.., или вообще ни о чём не думая?! Очнись! Я ведь с тобой разговариваю! - Пауза. Тишина. Лишь крики детей за окном. Он молчал, глядя ей в глаза. Не мигая. Она продолжала:

- Триумфальное же открытие - осознание своего истинного Я и отождествление с ним. Такой человек называется сознательным. Весь мир для него видится по-другому, будто вывернутый наизнанку. Он видит истинные причины своих действий, действий других людей. Видит, что люди не только не властны надо своими поступками и руководимы силами гораздо более мощными, чем они сами, но даже не осознают этого. Вот. Он начинает видеть, что всё вокруг наполнено ложью. И иногда... такой человек... может стать странником.

Опять тишина. Они сидели молча, просто глядя в стол, в окно, в глаза друг другу. Истекали минуты. Что было не так? Она ощущала себя высокопарной идиоткой.

- Энн... Можно я сегодня останусь у тебя? Я... Мы... Могли бы...

Энн резко усмехнулась... Её хватало лишь (или даже) на место под солнцем. Однако позже, решительно выпроводив гостя и снова оставшись одна, она взяла справочник и внимательно изучила все подходы и подъезды к Центральной. Она была осторожна.


* * *


- Саах, чего ты ищешь? К чему так стремительно приближаешься? На тебя головокружительно смотреть... И в то же время такой восторг.

- Ты знаешь, это будет совсем скоро...

- Что? Ты о чём? О, господи! Саах, ты меня совсем не слушаешь...

- ...может быть, месяц, максимум, полтора.

- Какой месяц? О!.. Ладно, скажи, ты веришь в судьбу?.. Божественное не икает! Это как-то Свет сморозил. Я смеялась до одури. Ты веришь в судьбу?..

- Как сама? Как дети?

- Да все также неуправляемы. Как говорится - мы воплощаем в детях свои недостатки.

- Мы сами можем выбирать, что воплощать в своих детях.

- Это полная ерунда... А ты всё тот же.

Саах глядел в окно. Осторожно, боясь родить скрип, из соседней комнаты вышел девятилетний Арчи, один из сыновей Лин, с листком бумаги в руках. Подошёл к Сааху:

- Привет.

- Здравствуй.

- Смотри, какое я море нарисовал.

Саах разглядывал детский рисунок. Потом перевёл взгляд на Арчи:

- Ого, что это за шишка у тебя на виске?

Тот пощупал висок.

- Это он стукнулся... об угол, - подала голос Лин.

- Мама, зачем ты обманываешь? Это же ты меня ударила.

Лин ничего не ответила, лицо её пошло красными пятнами.

Саах склонился над бездной; его взгляд падал всё ниже, на самое дно. Перед ним вереницей шли пустые формы, когда-то бывшие людьми..., нет, кто-то из них до сих пор ещё горел человеческим огнём. А над всем этим, от горизонта до горизонта, раскинул крылья демон лжи. Он равнодушно и устало глядел в глаза Сааху. Тот молчал.

- Чего ты от меня хочешь?

Саах не отвечал. Демон перевёл взгляд на толпы человеческих существ:

- Видишь, они не хотят иного. Твоя деятельность бессмысленна.

Саах молчал, глядя в пространство.

- Чего ты от них хочешь? Ты вообще чего-нибудь хочешь? Почему ты всегда молчишь?

- Какой смысл разговаривать с тенью?

- Ага! Наконец-то ты заговорил.

Саах приложил руку к груди - там горело, свет над его головой улыбкой своей обнимал мир, внося в него ужасающую плотность. И этого никто не видел. Демон пронзительным взглядом своим сверлил саахову переносицу:

- Я знаю, что буду уничтожен, и не питаю иллюзий. Но перед этим я разрушу столько, сколько смогу. Поверь мне, ты ещё пожалеешь... Почему ты всё время молчишь!?

Саах махнул рукой, будто отгоняя надоевшего комара, оглядел комнату; Лин сидела за столом, цепляясь за стакан с чаем, как за спасательный круг. Саах улыбнулся, коснулся ладонью её напряженного плеча, даря расслабление: ничего; ты ещё не знаешь, чем другие занимаются. И увидел, как её отпустило. Не было смысла так убиваться, нужно было жить дальше. А какой из тебя путник, если ты потерял уверенность в себе, пусть даже это себе является лишь пустой формой, к тому же предрасположенной к кариесу.

- ...если хочешь, приходи к Центральной площади... Лин, через месяц, в это же вре...

- Ладно, ладно. Но ведь развитие духа идёт по спирали... и астральные тела...

- А?.. Да, возможно. Ну, пока. Значит, через месяц. - Саах залпом допил чай, встал. - До свидания, Лин. И не будь такой занудой.

Она хмыкнула:

- Грубиян... Но ты не обижайся, это я любя. Скажи всё-таки, ты с какой планеты? Эй!.. Ушёл; ну и хрен с тобой!

У Лин было трое детей и огромное количество ян в существе. Она бы чувствовала много больше, если бы порвала со своим... впрочем, это неважно. Почему сама Лин нимало не заботилась о мужчинах, с которыми жила, в результате чего всегда оказывалась одна с очередным ребёнком на руках? Саах не помнил, как познакомился с ней. Круг его знакомых был широк и невероятно разнообразен. Были среди них бандиты и бизнесмены. Он помнил, что пришёл в этот город из какого-то другого места. Но по свойству своей натуры - выбирать путь наименьшего сопротивления, если речь шла о жизни среди людей - не пытался напрягаться, вспоминать малозначительное прошлое; и посему чердаки его всегда были чисты.


* * *


- Я тебе расскажу о случае, происшедшем с тем, кого ты называешь Ино-Уно: он вышел из своего задыхающегося, трепещущего тела и ощутил себя высоким, стройным, вознесшимся ввысь, к облакам, шпилем. Неподвижно, монументально, чуть заметно покачиваясь, плыл он каменной мачтой в небесной лазури, как обрызганной хлопьями простокваши, комьями пухлых облаков оживлённой; обласканной солнцем. Чтобы не мне, чтобы для других или.., возможно.., для всех! - пело его голосом пространство... Я никогда не буду тем, кто возвещает о принятии законов. Никогда.

- Я расскажу тебе о том, как я подыхаю в переулке от удара кирпичом по голове, и этот переход - нечто важное; я покидаю состояние физического сознания, всё необычно и ново. И тут ни с того, ни с сего в меня врываются плач и рыдания родных; как мешают они этому плавному и пока ещё неизбежному переходу! Зачем они воют, зачем зовут обратно? Как им объяснить всю глупость их поведения? Только пытаясь описать этот процесс так, как я сам его вижу. Плавность перехода неземной громады через вершины; действо абсолютно безвозвратное, путь в один конец, крушение бумажного мира идей, связей, плоских образов, мира, который я строил все эти 60 или 120 лет; освобождение от лохмотьев того, что не желает изменяться, и полное очищение, без оглядки, в новое, в бытие. Но тщетно - не даст сие объяснение желаемых результатов - наткнётся на понимание. Посему придётся рассчитывать лишь на себя, на Бога и на его силу.

- Скажи, зачем ты всё это говоришь?.. Зачем ты пришёл?

- А?.. Ах, да! Ладно... Приходи через месяц на Центральную.

- На Центральную? На Площадь?

- Да. Будет интересно.


* * *


Она не была злобной стервой. Просто, когда он приходил, всем бесам, которым она дала приют внутри себя, становилось неуютно; и они начинали копошиться. Это проявлялось в ней как чувство неловкости и нервозности, в которых она винила его. А стоило всего-то - выгнать из себя весь этот зверинец и хорошенько подмести свои внутренние закрома. Ибо там, в глубине, горел-таки тёплый чистый огонёк, - и поэтому Саах пришёл к ней тоже. Она перестала суетиться у стола, повернулась к Сааху, смешно наморщив лоб:

- На Центральную? Через месяц? А зачем?

- Чтобы не забыть.

- О чём не забыть?

Он не отвечал. Да и что было отвечать-то. Сейчас самое правильное, что он мог сделать, это выйти в прихожую, одеться и, попрощавшись, уйти. Так он и сделал.

Она замерла, прислушиваясь к его шагам в коридоре, на веранде, во дворе. Хлопнула калитка. Она вздрогнула, тяжко опустилась на стул. Во дворе, на веранде, в коридоре снова послышались шаги. В комнату вошел её муж. Она вскочила:

- Привет.

- Привет. Опять он приходил?

- Да... Садись. Плов будешь?

Он разделся, сел за стол, навис над тарелкой с дымящимся пловом.

- Зачем он приходит?

Молчание.

- Вообще, кто он такой? Ты ни разу мне ничего о нём не рассказывала. Ты где витаешь?

- А?

Он смягчился. Улыбнулся. Потеребил чёлку, поскрёб щеку:

- Говорю, кто он, Саах? Расскажи мне о нём. Вы же два года вместе прожили.

- Тоже мне, вместе! Ты ведь знаешь. Скорее уж... Хм... Ну, одни называют его эгоистом. Другие - спорщиком. Зазнайкой. Третьи - великим философом...

- А кто он на самом деле?

- Жан утверждал, что Саах - зеркало. Для всех для них.

- То есть...

- Будто бы они видят в нём те черты, которыми обладают сами. Но на самом деле он, якобы, гораздо больше. (Хлеб бери). И лишь их искренняя любовь к собственной ограниченности заставляет их видеть в нём лишь собственные недостатки.

- А ты-то сама в это веришь?

- Я верю в то, что вопросами сыт не будешь. Деньги принёс?.. Шучу, шучу.

Он сжал кулак, нахмурился, перестал жевать. Но спохватившись, расслабился. Снова улыбнулся:

- Как день прошёл? - и возрадовался своей отходчивости. Он был хорошим мужем.


* * *


Всем бы быть такими: выслали приветы, а чего просили? Однако, нечего было просить. Даже если все про него забыли, это не мешало мелким мирским дасьям грызть его беззащитную плоть, лишённую кожуры.

Саах поёжился, огляделся кругом: по небу плыли тучи, накрапывал нудный дождь, из тех, что на неделю. Во всём этом скрывалась какая-то тайна. Все подъезды были заперты на кодовые замки - добрый и гостеприимный город. В башмаках давно хлюпало. Проходя мимо одной из парадной большого кирпичного дома, он заметил, что дверь не заперта. Плавно и незаметно просочившись в подъезд, поднялся на последний этаж, сел на ступеньки, блаженно вытянув ноги, прикрыл глаза.

Тело расправлялось, становилось текучим и пористым. Сила проходила сквозь него, как сквозь трубу, распространяясь во все концы мира. Великое Сознание безмолвствовало надо всем этим противоречивым проявлением, сверкало золотым, плотным, тёплым светом; проникало в каждый элемент вещества, каждую клетку замкнутых в смерти тел; напитывая их широтой и безмерностью Абсолюта... Вдруг что-то рванулось, стало очень больно.

Саах застонал, открыл глаза.

Перед ним на ступеньках стояла женщина:

- Молодой человек, а вы что тут делаете?

- Сижу, отдыхаю. - Саах с трудом перевёл дыхание. Слишком чувствительным стало тело, слишком мало времени было дано ему на отдых. - А что?

- Вы тут живёте?

- Нет.

- Уходите, давайте.

- Но ведь и вы тут не живёте.

- Как так?

- Вы живёте вон там, - указал он на дверь квартиры, - а здесь общественное место. Неужели я вам так сильно мешаю?

- Так, вот что: уходи, давай, а то я мужа позову.

- Объясните, ради бога, что я вам сделал? Откуда в вас столько злобы? Я же просто присел отдохнуть.

Женщина скрылась за дверью, скользнув равнодушно-неприязненным взглядом по его сгорбленной жалкой фигуре. Он снова закрыл глаза. Не прошло и двух минут, как из квартиры этажом выше выскочила собачка и стала лаять на Сааха. Следом за ней вышел её хозяин:

- Вы что здесь делаете?

- Сижу.

- Как вы попали в подъезд?

- Зашёл через дверь.

- Уходите, давайте, давайте, марш.

Саах тяжело вздохнул:

- Объясните, что плохого я делаю? Не мусорю, не создаю шума...

- А мне откуда знать, может быть, вы тут сейчас наделаете делов.

Саах улыбнулся:

- Так и я могу про вас сказать: откуда мне знать, что вы не убийца или насильник? Вы ведь не покупали этот подъезд; это так же, как и сквер перед домом - в нём любой имеет право сесть и отдохнуть, не отчитываясь ни перед кем.

Саах видел, что всё это бесполезно. Если каждая из стран выражает какой-то из принципов, то эта страна выражала принцип эгоизма: всем было наплевать на окружающих. Даже если это были собственные дети - взрослые ухаживали за ними лишь из чувства опасения, что если они не будут этого делать, то окружающие осудят их.

Золотая сила любви, не знающая пределов, расстилала свои солнечные поля, заснеженные вершины, бескрайние океаны - и всё это в одном бездонном чёрном взгляде.

- Уходите, я вам сказал, - вяло повторил мужчина, спускаясь по ступенькам мимо посторонившегося Сааха; собачка пугливо шмыгнула вслед за хозяином; и спустя минуту Саах остался в тишине. Что-то произошло: он обвёл взглядом лестничную клетку и двери квартир - его физическое сознание ощущало мир грязно-коричневым, и над всем этим миром была простёрта худая длань смертельной тоски.

Так видит мир тело - подумал он. - Грязно-коричневым, мрачным и безысходным. Это значит, что оно, тело, уже знает нечто другое, просторное и светлое.

Он размял плечи, растёр грудь, в глубине которой горело и жгло мучительное пламя, встал, спустился по ступенькам и вышел под дождь. Постоял, глядя в бездну чёрного неба.

Было ли хоть что-то в этом мире, что стоило бы спасти, взять с собой? Или это был сплошной мусор, не стоящий того, чтобы даже думать о нём? А ты не думай, не пиши, только пой от души, если слышала душа, - не отрубишь ни шиша - почему Саах вспомнил слова этой песни только сейчас, когда тот, кто написал их, уже давно окончил свой путь и лежит в могиле?

Линия жизни вела его туда, где сходятся все пути, и огонь его души был единственным движителем того, что Саах называл собою.


* * *


Он проехал на электричке до Озера, сошёл и отправился пешком через луг и холм к Большому Замку. Сегодня, на выходные, роскошные залы были наполнены народом. Пышные ковры покрывали полы и стены, всюду стояли низкие столики, уставленные яствами, и всюду сидели и лежали люди, наслаждаясь покоем, ленью и роскошью. Замок был очень стар, и, вероятно, даже служащие не знали всех выходов, пролётов, лестниц и коридоров этого циклопического строения. Саах брёл неясной тенью по залитой солнцем мансарде; стрекотали кузнечики, шумели волны, приглушенный гул разговоров не нарушал мирную тишину. На пляже перед Замком дети плескались в воде, строили песочные города и ловили мелких рыбешек. Саах прошёл на лестничный пролет и замер вдруг. Кроме него никто не обратил внимания на тихий свист, внезапно вплетенный в кружево летнего дня; свист понижался в тоне и нарастал в громкости. Саах превратился в серую глыбу ожидания. Вот, сейчас... Дети на берегу ругались из-за разрушенного песочного замка, где-то вдалеке надрывались чайки, в чистом небе прогудел самолёт, из ближней залы доносилось ленивое чавканье и светские разговоры. Всего этого уже не существовало. Он на мгновение увидел всё таким, каким это станет через 30 секунд... 29 секунд, 28, 27... и содрогнулся. Это было слишком, слишком! Нет!! Это БЕЗУМИЕ!!! В конце концов, существует предел боли! Как в хрупкое спасение, он погрузился в монолитную неподвижность. Он готовил себя к этому зрелищу почти месяц, и всё же это было невыносимым. Он мог только застыть всем существом и ни о чём не думать, лишь воспринимать и ждать. Был ли мир готов к..? К чему? Есть ли название для того, что ещё ни разу не возникало? Но мир никогда не готов, всегда нужно что-то ломать. Четыре секунды, три, две, одна...

Невероятный грохот потряс замок, окрестности, полуостров, город, континент. Было ощущение, что мгновенно сменили декорацию. Потемнело небо, обрушились наименее прочные части стен и перекрытий, Сааха подняло неодолимой силой, пронесло через зал и швырнуло в кучу ковровых рулонов, спасших его тело от расплющивания и разлучения с душой. Последнее, что он видел, это летящие человеческие тела, разбивающиеся об углы кирпичной кладки, стены, полустенки, полы и потолки. Затем в окна и двери хлынул вал озёрной воды, проломивший несколько перекрытий, разделяющих зал на комнаты, с оглушительным шумом пронёсся по помещениям, от подвалов до чердаков, дочиста промывая их, не оставляя ни соринки, ни коврика в центральной анфиладе залов. Сааха подняло, понесло, ударило... И дальше была тьма, лишь монотонный голос подсознательного ума: смена реальности... смена реальности...


* * *


Он открыл глаза. Великая пустота душевная наблюдалась. Всё выгорело, было выбито, вытоптано, выжжено, вымыто, вытравлено. Всё человеческое. Одно Я-горящее и плотное тело, один вакуум. Но существо с вакуумом жить не может. Кто он? Ладно, назовём себя для начала Саахом, а там узнаем... Неплохое имя. Он встал. Где он? Кирпичные мрачные стены, гулкие залы, высокие потолки. Тюрьма? Нет, слишком много дверей и окон. Музей? Где же тогда экспонаты? Замок? Чей?

Он встал, пошёл, чутко прислушиваясь к гулкости собственных шагов в серости тишины. Завернул за угол и отшатнулся: тела лежали тут и там, очевидно давно, высохшие, сморщенные, кое-где виднелись голые скелеты. Разбросаны были истлевшие остатки низких столиков, выцветшие рулоны, напоминающие скатанные ковры; всё было старо, даже древне. Здесь похозяйничали века, если не тысячелетия. И в то же время казалось, всё произошло только вчера.

Но где же он? Промозглый сырой сквозняк выл в нишах, серое безмолвие пустоты сжимало сердце стальными когтями. Он прошёл по переходам, спустился и вышел из замка в душный сумрак утра, в пустоту никому не нужного дня. Небо было смурным и тревожным, красное солнце мрачно зияло в пустоте небосвода, волны с шумом плескали в берег, но звуки эти не наполняли покоем; они были бессильны нарушить мёртвое безмолвие мира. Одинокий свист ветра, гоняющего клочки сухой травы по красному песку пляжа и болезненная пустая тишина... Он долго глядел вдаль, до слез напрягая глаза, потом сел на песок, задумался и тихо произнес: Ну, господин Саах, как бы вы хотели умереть?..

Он долго шёл по пустынной равнине и вдруг набрёл на две железных полосы рельс, заржавевших, на прогнивших шпалах. Он некоторое время размышлял, но потом решил, что раз уж кто-то начал с ним эту кошмарную игру, то нужно идти до конца. Конца чего?..

Через десяток километров на башмаках появились первые дыры, а натертые ступни давно кровоточили. И он махнул бы на всё рукой и завалился бы спать под первый попавшийся куст, если бы не увидел вдали какие-то циклопические строения. Что ж, возможно, там он найдёт то, что ищет... Саах долго пытался понять, что же он ищет, но в конце концов оставил эту затею и положился на собственные ноги. И они привели его в город. Прошлёпав по нескольким пустынным улицам, обходя опрокинутые трамваи и троллейбусы, он отчаялся найти хоть одно живое существо, завернул в какой-то подъезд, поднялся на второй этаж и забарабанил в обитую кожей дверь. Она услужливо отворилась.

По квартире летали клочья пыли, в углах висела паутина. Он слишком устал, чтобы искать еду, которой, наверняка, не было и в помине, лег на кровать и тут же провалился в сон, не заметив некоего присутствия в окружающей атмосфере... Он почувствовал его ещё при входе в город, какие-то слабые то ли мысли, то ли ощущения, тихая враждебность, которая как бы напрягалась, когда он продвигался сквозь неё, шагая по улицам. Но не обратил внимания на это; гнёт усталости был гораздо ощутимее, чем какие-то неясные воздействия.

Блаженное ощущение разливающейся по телу истомы, изгоняющей накопившееся напряжение, было неописуемо. Раскинув руки и закрыв глаза, он глубоко вздохнул и замер. Сон поглотил его...

Он был центром гигантской сети. Со всех сторон, изо всех углов стягивались сгустки мёртвой пустоты, нависали над ним, сливаясь в зыбкую, колыхающуюся массу неясной формы. Он тревожно нахмурился во сне и перевернулся на бок. Масса над ним всё росла, превращаясь в отрицание света, в полюс тьмы, в тварь, созданную для разрушения. Спустился вечер. Зашло солнце. Большая масса, нависшая над ним, оформилась в шар, сознательно опустилась и накрыла распростёртое на кровати тело...

Саах метался среди безмолвного гама, а тёмное напряжение нарастало, проникая в него враждебными щупальцами, паника, ужас, липкий страх подкатили к горлу и исторглись, рассыпавшись душераздирающим криком. Его криком. Он вздрогнул, эхо его собственного вопля разбегалось по кварталам, металось среди серых стен, поднималось к небу, достигло крайней точки и медленно затихло вдали. Комната стремительно сужалась.., оставаясь прежнего размера. Нечто сдавило его и попыталось проникнуть в грудь, голову, живот; он задохнулся и захрипел, заколотил ногами по постели, неуклюже перевернулся, упал на пол и, вскочив, сиганул в окно. Мир переворачивался, гасли звёзды одна за другой, и то, что было Саахом, как вязкой смолой, наполнялось чернотой. Последняя надежда мелькнула искрой в гаснущем сознании и неожиданно вспыхнула, как оранжевый клинок спасения. Последний крик замер на устах: Мать!!!... Это слово сияющим жалом вспучило дёготь, и всё его существо как будто наполнилось удушливым дымом. Что-то постороннее бешено сопротивлялось, пытаясь остаться в нём, зацепиться когтями, удержаться, но медленно отступало, не в силах противостоять огненному острию. Саах, спотыкаясь, изнемогая, несся по городу. Он был уверен, что если остановится и упадёт, всё будет кончено в один миг. Он тыкался, как слепой котенок, везде встречая эту тварь, готовую броситься на него в любой момент и заполонить. Это ощущалось как пустота, отрицающая жизнь. Она присутствовала в воздухе, который он вдыхал, и Саах хрипел, задыхаясь. Но слово, единственное родное слово, сияло в нём, разрывая клочьями ткань враждебной пустоты. Саах свернул на большую улицу. Он уже не бежал, а брёл, еле волоча ноги, как муха в меду, готовый к собственной дезинтеграции.

Вдали появилась пара огней. Послышался гул мотора - первый посторонний звук, воспринятый им за прошедший день. Саах не сознавал, что кто-то, сидящий за рулём автомобиля, увидел его, дал газ, резко подрулил к обочине; завизжали тормоза, распахнулась дверца и голос, сладостный, родной, тёплый, человеческий голос достиг его ушей:

Быстро! В машину! Да скорей же ты, чёрт бы тебя побрал!

Он уцепился за спинку сиденья, сильные руки втащили его за шиворот довольно грубо, захлопнули дверцу, вытащили из бардачка маленькую металлическую трубку, дёрнули за цепочку у её основания, и ярчайший свет залил салон, рассыпаясь искрами из отверстия трубки, разгоняя мрак на сто метров вокруг.

- А теперь поехали, - сказал незнакомец, вручил догорающую трубку Сааху и, рванув с места, уверенно повёл машину, ловко обходя застывшие туши автобусов...


* * *


Они неслись по шоссе и тихо разговаривали.

- Давно себя помнишь? - спрашивал Феб.

- Сегодня утром я назвал себя Саахом.

- Понятно. Где это произошло?

- Берег большого водоема, пляж...

- ...там рядом большой холм... - вставил Феб.

- ...да. Огромный дворец или замок; пустые комнаты, трупы людей. Я пошёл по равнине, нашёл железнодорожную ветку, по ней добрался до города, заснул в квартире, а дальше... Что это было?

- Тварь. Если ты долго находишься на одном месте, ты погибаешь. Сколько ты спал? Полчаса? Час?

- Часа четыре.

Феб изумлённо уставился на него и, встретив неподвижный взгляд, снова вперил глаза в темноту за лобовым стеклом:

- Ты уверен? Она довольно быстро сгущается вокруг живых форм, но...

- Что это такое? - Саах медленно разворачивал ткань понимания, его безмолвное существо росло в сознательности и силе. Ум работал, жизнь наливалась мощью в теле.

- Просто мёртвая пустота, если тебе понравится такое объяснение. Ты чудом выжил. Четыре часа. Я бы никогда в это не поверил, если бы не видел свет в твоих глазах. Ты встречал ещё людей?

- Нет, а что произошло?

- Ты знаешь, - Феб повернулся к нему, пристально вгляделся. - Ведь знаешь. Разве нет?

И тут Саах вспомнил это подсознательное: смена реальности... смена реальности. И... он теперь знал гораздо больше. Память раскручивалась, как старая кинолента, погружая его в события, давно ушедшие в пласты прошлого, которые были здесь, в этом мире, нереальны и бесполезны. Они остались где-то там...

- Мы едем в посёлок. Она там бессильна. Необходима критическая масса сознательных индивидуумов. Это враждебная сила, вернее... отсутствие всего: силы, жизни, разума... Пустота, но сознательная. Демон хаоса. Вероятно, через десяток лет она исчезнет, зарастёт. Скорее всего, она возникла при Переходе, как дыра в ткани мира. А так как ничто не может быть лишённым сознания, потому что сознание, это существование, Она осознала себя, но в отрицательном аспекте, и, как всякое существо, стремится к росту. Особенно, за счёт других сознательных существ. Но это временно. Как бы то ни было, здесь ей не место.

- Феб, - молвил Саах.

- Что?

- Как насчёт твоего предназначения?

- Не понимаю. Ты о чём?

- Живёшь, живёшь. Зачем? И к чему путь держишь? Родился. Для чего? С какой задачей? Было ли время, когда тебя не было? Согласись, ты не помнишь такого. Твоя вечность началась в тот момент, когда возник ты. Не ранее. Но твоя вечность, не моя ли и тоже? И не того ли мужика в поле, и этой девушки за витриной? А ведь у вечности нет начала, как и конца. Так было ли когда-нибудь начало тебя? Или ты просто забыл, что ты вечен? Вечен, как свет в глазах и свет в сердце. Но каждый вечен по-своему. Это и есть единство разнообразия. И не только это. Ты во всём и всё в тебе. И индивидуальность, как средство проявления этого в мире. Независимо от своего желания, каждый помогает этому процессу своей жизнью. И ты тоже. Как? Каким образом?

Феб неподвижно глядел в пространство темноты. Глядел и молчал. Саах не требовал ответа. Он влил свой взгляд в его и думал:

...Вот ...Я снова сею. В этом радость. Есть ли что-нибудь, кроме радости, в этих мирах?

Через десять минут он мирно спал.


* * *


Кто-то сильно тряс его за плечо. Сны отпрянули и кинулись врассыпную, как испуганные зайцы, оставляя золотые следы в проясняющейся субстанции сознания. Саах открыл глаза, уставился в черноту за стеклом, медленно перевёл взгляд на спидометр: 185 км/ч. Мимо проносились тёмные громады, в которых угадывались многоэтажные здания.

- Здесь опасный участок, поэтому я тебя разбудил, - нарушил тишину Феб, - нужно быть готовым ко всему. Увидишь людей, не верь глазам, это пустые формы. Обычно дезинтеграция начинается с вершин сознания, захватывает ум, жизненность... Тело распадается последним. И пока оно функционирует, тварь может использовать его для своих целей.

- А ты уверен, что не наткнёшься на живых людей среди этих зомби?

- Здесь нет живых людей, я знаю всю местность вокруг на ближайшие тысячу километров. Вдобавок ко всему у меня некое чутьё на живых. Да если и окажется здесь какой-нибудь случайный прохожий, то не долго он будет гулять.., - Феб чуть сдвинул акселератор, 220 км/ч, - часов пять-шесть, и от него останется лишь телесная оболочка..., если, конечно, он не встретится с нами, и мы не поможем. Как-то, год назад, спас здесь одну девушку. Сидела посреди площади и кричала. Истратил три световых заряда, чтобы откачать её. Ничего не помнила. Говорила, что до была чернота, потом она проснулась и долго думала, кто она, где она, и что делать дальше. Вокруг были дома, вверху звёзды, а внизу земля. А потом вдруг её стало давить... Было весьма интересно наблюдать возвращение воспоминаний о допереходном периоде. Правда, вспомнила она немного. Кое-что из детства да своё имя, Лин.

- Лин? Чёрные волнистые волосы и на носу горбинка?

- О, да. Знаешь её?

- Знал... Странно, неужели она все-таки пошла на Центральную.

- Ты о чём?

- Так... А ты давно занимаешься этим своим... спасательством?

- Ряд лет.

Саах открыл боковое стекло, подставил лицо ветру.

- Феб, ты ведь спасатель, да?

- Ну?

- Ты меня спас... и других.

Молчание.

- Феб, а ты? Кто спас тебя... от этой штуки?

Долгое молчание. Саах уже и не чаял, что тот заговорит, но Феб всё же заговорил:

- Ведь не все выжили после Перехода.

- Не все.

- Очень малый процент.

- А остальные?

- Остальных больше нет.

- И никогда не будет?

- Угу... Моя мать должна была быть вместе со мной.

- Хм.

- И до Перехода... и после.

- И?..

- Её больше нет. А я есть. Ты понимаешь? её НЕТ, ПОТОМУ ЧТО Я ЕСТЬ!

- А точнее, ты есть, потому что её нет. Я правильно понял? - Саах глянул на него, добавил еле слышно, - Слезами не поможешь! - отвернулся, уставился в окно. Некоторое время они ехали молча.

- Я кое-что умел прежде. То, что принято называть чудесами. Так, всякие штучки. А потом произошло одно событие... - Феб глянул на Сааха, - Если хочешь, могу рассказать. Давно это было.

- Давай.

- Жил в одном посёлке. Местность живописная. Леса, луга. Изредка самолёт прогудит в небе. Но в основном тишина. Неописуемая. Сидишь под берёзой и кажется, что исчезаешь, растворяешься, и нечто звенит. Звон тишины...

Короче, меня там считали немного не в себе. И иногда что-то происходило. Копаю, например, огород и знаю, что сейчас мать разобьёт тарелку... И слышу - дзынь! И матушкины причитания. И вот как-то раз чувствую - тянет куда-то. Пошёл за ворота, стою на дороге. Оглянулся, вижу, мать тревожно в окно глядит на меня, а потом вышла, подходит, обнимает, плачет, говорит:

- Пора, пора, значит! Ну да, как всё к лучшему повернется, коли удержу тебя? Иди, значит, раз время настало.

Я, конечно, поражён:

- Что, - говорю, - за фокусы? Ты чего, мам?

- Cам, сам всё узнаешь. Ну не буду уже смущать тебя... - вытерла глаза, ушла в дом. А я стою и понять не могу, что это у меня с ногами творится. Они как не мои вдруг стали. Постояли, постояли, да и потопали по дороге. Вышел за посёлок на холм, вижу - идёт. Лицо пыльное. Подошёл, оценивающе смерил взглядом, покосился на ноги, заглянул в глаза:

- Да, брат. Поработать с тобой придётся. Ну, хорошо, хоть время чувствуешь, и то хлеб. Давай, что ли, познакомимся, брат Феб.

- Давай, брат Марк, - отвечаю ему. Он усмехнулся, кивнул:

- Ну, раз знаешь, кто я, может, скажешь, куда пойдём? - и косится чёрным глазом. Я стою, как приклеенный, ничего в толк взять не могу. А он смеётся:

- Ладно, пошли; есть вещи, которых даже ты не знаешь...


Он рассказывал так восторженно; и Саах не корил за пафос, как не корил бы за цинизм, или за грубость, или за любой другой способ выражения своей формы. Феб действовал, и это было главным.


...Ходили с ним по свету, на всех континентах побывали. Чего только не видали, кучу романов написать можно. Как-то он говорит:

- Феб, знаешь, кем мы должны стать?

Я сразу понял, о чём он. Отвечаю:

- Тебе лучше знать. Но если бы знали, чем мы должны стать, мы бы уже были этим.

Он улыбнулся. Взял ладонью за плечо - у него всегда были такие мягкие ладони:

- Правильно, и поэтому должно наведаться к... одному моему знакомому и спросить у него. Пять минут на сборы.

Мы купили билеты на поезд до границы, потом самолётом на Мадагаскар и... В общем, это долго рассказывать. Джунгли там такие... По дороге он мне поведал, как ещё до встречи со мной он шатался по джунглям, подчиняясь лишь внутреннему чувству направления, и как-то ночью набрёл на хижину в чаще, чему крайне удивился, так как в этих местах он уже много месяцев не встречал ни одного человека, даже аборигенов. Он шагнул в домик и видит, перед ним сидит на циновке человек, и как будто поджидает его. Марк думает, на каком языке ему общаться с незнакомцем, а тот говорит:

- Это неважно. Говори, мы поймём друг друга.

- Как твоё имя?

- У меня нет имени.

- Но... как тебя зовут?

- Меня никуда не зовут. Я сам зову тех, кому пришло время, и они приходят.

Марк сел и приготовился внимать. Он уже почти понял, кто перед ним и о чём они будут говорить. Это был он, Тот-Кто-Без-Имени, объявленный официально несуществующим мифом, легендой, но будораживший умы всяких пройдох. Незнакомец кивнул, молвил:

- Ну что же. Начнём, - и поднял руку... Они побывали во всех уголках мира, стезя прошлых и будущих событий разворачивалась перед внутренним взором Марка, его бросало то в жар, то в холод.

Потом они дошли до главного момента истории, до Перехода. И тут произошло нечто непредвиденное. Суть в том, что Марк в этом месте воспоминаний будущего, если можно так выразиться, в месте смены реальности, терял сознание, полностью впадая в небытие. Они начинали снова много раз, и всегда одно и то же: Марк прозревал конец старого мира, первый свист, толчки, гром, рушащиеся здания, а потом - тьма. И после - ничего.

- Воистину, неисповедимы пути вышние, - молвил Незнакомец-Без-Имени, посмотрел на Марка и отвернулся. - Значит, у нас ничего не получится; мёртвая тьма пожрёт тех, кто перешагнёт порог реальности и выживет, вспомнив себя. Она, эта тьма, поглотит всех и вся, и очередная неудавшаяся попытка творения завершит свою историю в небытии. Ты, Марк, единственный, кто мог бы спасти тех, оставшихся после, собрать их, помочь им выжить. Но, видимо, ты должен будешь умереть перед самым Переходом в результате какой-то глупой или роковой случайности. И свет твоей доброты не воссияет в веках. Жаль. Значит, это будет десятое по счёту растворение вселенной. И снова вечность не возобладает над миром. (Много позже Марк сказал мне, что старик оказался неправ).

- Неужели существует только один человек в мире, способный совершить то, что должен буду сделать я? И вообще, тот ли я человек?

- ...Если бы существовал ещё один такой человек, ты бы с ним давно встретился, как встретился со мной, - Незнакомец закрыл глаза. - Прощай, я ухожу; моё умение и знание, моя сила в тебе, я отдал всё. Постарайся использовать это на благо. Хотя.., это я напрасно говорю, ведь ясно как день, что ты чист и сделаешь всё должным образом. Возможно, где-то что-то исказилось, передёрнулась ткань мира, или всё это просто улыбка вышнего, смеющегося над человеческой мелочностью...

Незнакомец встал, пошатываясь, прошёл к двери, сделав знак рукой вскочившему Марку сидеть на месте, и исчез в джунглях, в ночи... Навсегда.

Марк долго раздумывал над всем этим, дни сменяли ночи; он не знал, что делать, чем заняться. Вся жизнь казалась ему скучной и уже как бы прожитой, ведь он знал почти все ключевые события своей жизни, которые произойдут с ним в будущем. Почти. Это очень важно. Почти, потому что однажды он вдруг почувствовал нечто в пустоте своего существа, которое вспыхнуло, как слабая искра, как спичка в тёмном храме, и сказало: Да. Просто и по-земному вся его жизнь вдруг перевернулась. И он пошёл. Было очень странно видеть, как ноги, уверенные в направлении, в котором они несли тело, казалось, обладали собственным сознанием. В общем, он вернулся обратно, и ряд переживаний открыл ему знание того, что он встретится со мной, многому меня научит и, в частности, тому, как выжить после Перехода и помочь сделать это другим. Пока он всё это рассказывал, мы добрались до той самой хижины, где много лет назад произошла встреча со стариком, и я спросил Марка, где же тот его знакомый, у которого мы должны были узнать о своём будущем, о том, кем мы станем? Он долго молчал, потом вздохнул, засмеялся, взъерошил волосы и рассказал:

- Понимаешь, Феб, ты уникум. Ты не существуешь ни в прошлом, ни в будущем, тебя не должно быть, однако, ты здесь, передо мной, - он шутливо пощупал меня руками, как бы убеждаясь, что я не привидение. - Тебя невозможно предсказать или увидеть в откровении, в пророчестве. Ты подарок вселенной, её тайна. И для чего ты пришёл, неясно. Ты лишний в этом мире. Видимо, ты одно из доказательств не жесткой детерминированности Вселенной, а её свободной игры, игры бескрайнего сознания с реальностью. Игры без всяких правил и систем, которые мы, люди, якобы открыли. Вероятно, ты сам узнаешь, чем должен стать человек, но произойдёт это не скоро. Хотя, строго говоря, невозможно заранее предполагать действия того, кто не существует. А в эту глушь мы забрались, по секрету скажу, лишь для того, чтобы запутать следы. Это нужно для тебя, ведь свой конец я уже знаю наверняка. Но... короче, когда я помру, ты попытайся сделать то, что должен был сделать я. Не знаю, что из этого выйдет. Могу лишь сказать, что, начиная с этого момента, жизнь у нас с тобой будет, мягко говоря, неспокойная.

И словно в доказательство его слов, деревянная крыша хижины рухнула под тяжестью свалившегося на неё с дерева орангутанга, не рассчитавшего, как видно, прыжок с ветки на ветку, смертельно перепугавшегося и под наш общий хохот унёсшегося в гущу сплетения лиан.

Когда мы вернулись с Мадагаскара, наша квартира была опечатана. Нас разыскивали за неуплату налогов, подозрительный образ жизни и уйму всяких мелких выдуманных преступленьиц. Мир шёл к своему концу семимильными шагами. А впрочем, что мы знаем!

Феб мельком бросил взгляд на Сааха и снова увидел тот свет, струившийся из двух колодцев чёрных глаз.

- Конкретно, я сейчас знаю одно, - сказал Саах, глядя вперёд, - что нас пытаются остановить некие формы, которые, если верить тебе и обстоятельствам, не являются людьми. Ты видишь?

Феб встрепенулся, сжал баранку:

- Это слишком... слишком разумно для них. Такое я встречаю впервые.

Впереди поперёк дороги были навалены разбитые автомобили, брёвна, какие-то ящики; вокруг этой баррикады вяло копошились фигуры в серых одеждах полицейских. Они увидели свет фар, но не отпрянули во тьму, а замерли все до одного и, казалось, ждали.

- О, да! И объехать никак, - Феб дёрнул руль вправо, влево, глянул на Сааха, подобравшегося, как кот для прыжка, стиснул зубы и нажал на тормоз...

Только бы успеть! Он должен стоять где-то возле крайнего ангара.

Они вынеслись из дверей и, бросив машину, кинулись к зданиям, черневшим неподалеку. Полицейские равнодушно проводили их взглядами и, внезапно напрягшись, понеслись за ними.

Потрясающе разумные действия, - думал про себя Феб, работая ногами. - Видимо, тварь использует теперь избирательный распад, оставляя тела нетронутыми, уничтожая лишь ум и волю, и затем пользуясь ими; так ей даже не нужно сгущаться... О, ч-чёрт! Бульдозер! Они его разгромили.

Жалкие останки бульдозера покоились на дне котлована надгробием надежде на выживание двух отчаявшихся.

- Саах, сюда! - он завернул за огромный ангар, черневший на фоне звёзд. Сердце норовило выскочить из груди. Да, хватит ли нам сил до рассвета? - Феб не знал. Всё это напоминало псовую охоту на зайцев. И тут где-то сзади взревел мотор, заставив волосы Феба встать дыбом: Этого не хватало! Теперь они на колёсах, а мы на своих двоих. Возможно ли!

Им оставалось теперь только прятаться в закоулках между цехами и ангарами. Но... сидеть на месте - это смерть. Попасться на глаза серым убийцам, перебегая с места на место, тоже. Пеленой страха заволакивало мозг, сила покидала тело. Вокруг рыскали неживые фигуры, выискивая две своих жертвы. Круг сужался. Ловушка?.. И тот и другой одновременно почувствовали всем телом, всем сознанием серую паутину, тихо опустившуюся на разгоряченные лбы, на плечи и ниже...


*


...Саах шёл по золотому лугу, рядом шагал Феб. Густой, терпкий, медвяный воздух, напоенный расплавленным золотом, вливался в лёгкие. Где-то вдали звучал колокол на низкой ноте: бум-м... бум-м... Саах остановился, присел, разглядывая венчик невиданного цветка, распростёршего в тишине чудные лепестки.

- Смотри, - сказал он Фебу, - видишь? Это покой, и весь мир здесь. Вот, он говорит с тобой, это как протяжённость, как молчание, литое и живое.

Феб присел, придвинулся. Венчик тихо покачивался, пребывая в неподвижности, в сознании себя.

- Видишь? - Саах чуть наклонил другой цветок. - Здесь то же. Это взгляд без глаз, улыбка без лица, она смеётся над миллионами лет, которые мы выдумали. Одни называют это Богом, другие Сознанием, Абсолютом, Нирваной, Матерью... - говорил Саах, или цветок, или шелест дальнего леса на краю луга, или небо в солнечных лучах. Что глаголило? И глаголило ли? Замерев, всё плыло вдаль, к своему завершению.

- Саах, я здесь... и я дома, я вижу свою мать, стоящую на дороге и улыбающуюся... и я там где... где нет ничего, кроме всего... - Феб замолчал, встал, задрал голову к небу.

- Да, ты и там тоже. И везде. Ты понимаешь? - Саах молчал, лилась бесшумная речь. Шуршал муравей среди трав, пылали колоссальные шары звёзд в гигантской дали, и великолепные просторы были схвачены одним общим вечным взглядом. Взглядом всех в одном. Саах глядел на Феба:

- Ты везде, не требуется передвижения на ногах и колёсах. Вот, травинка, и в ней весь мир. Смотри, он даже светится.

Феб всмотрелся. Они были и там тоже, где-то между жилками, двуногие, маленькие, прозрачные и щурящиеся от солнца, Саах чуть меньше, Феб чуть больше. Всё неслось к своему пределу славы...

- Я обращаюсь не к Фебу, а к тебе. Всяк приходит в мир для того, чтобы сделать что-то определённое, что-то сдвинуть в мире. И делает это с помощью инструмента, созданного именно для этого дела, и никакого другого. Инструмент этот он называет личностью. И он даёт этой личности какое-нибудь имя: Феб, Саах, Нат. Всё, что он даёт миру, он даёт через личность. А если эта личность в ответ начинает хотеть брать от мира, и берёт больше, чем через неё даётся, это называется эгоизмом. Но!: топтать свою личность, это рушить инструмент, посредством которого ты выполняешь своё предназначение. Но не забудь: ты, а не твоё имя.


*


...Саах поднял голову, огляделся. Светало. Рядом, ровно дыша, лежал Феб, весь в грязи и копоти, тут же, прямо на земле. Возле дымились останки обгоревшего грузовика, чуть поодаль распахнутой пастью зияли ворота ангара с небольшим самолётом внутри. Феб пошевелился, открыл глаза, увидел Сааха, вскочил и стал озираться:

- Что? Где мы? Почему не в машине? О! - он вспомнил кошмарную ночь, погоню... луг, цветы. - Саах, почему мы живы? И вообще!.. Ничего не понимаю! Цветы...

Саах пожал плечами, неподвижно глядя в пространство, ёжась от утренней свежести. Сгорбившись, он пребывал взглядом неизмеримо далеко, за вечностью. - Если желаешь вспомнить всё, как было, прежде всего, аннулируй себя, - Саах повернулся к нему, - хочешь, попробуем?

Феб сел рядом. Живое пространство стало ими, они увидели двух маленьких существ в ночи, прячущихся между ангарами от толпы серых убийц. Две фигурки перебежали от цеха к стоящему рядом грузовику с лесом:

- Саах, есть у тебя пояс, платок, что-нибудь длинное? - крикнул один из них другому и, не дожидаясь ответа, сорвал с шеи шарф, просунул в отверстие бензобака полосу ткани, мгновенно пропитавшуюся бензином. Он действовал быстро и хладнокровно. Чиркнул спичкой, поднёс огонёк к концу шарфа, и оба они бросились на землю, не увидев, как вспыхнула ткань, как пламя охватило бензобак, проникло внутрь...

Грохот, объятый огнём грузовик, отпрянувшая тьма, отступающие фигуры полицейских.

- А теперь быстро в ангар за магнием!

Они побежали в ближний ангар, распахнули его и стали ломать попавшимися под руку отрезками труб самолётное шасси, а куски магниевого сплава, отлетающие в стороны, собирать и кидать в гигантский костер. Магний плавился и горел, испуская ярчайший белый свет. Время от времени кто-нибудь из них брал с помощью лопаты кусок горящего металла и подбрасывал его высоко вверх. Падая на землю, эти куски бесшумно взрывались, освещая местность на двести метров вокруг, и становилось на мгновение светло, как днём. Cхватка жизни с тьмой; они работали без остановки, две закопчённые, грязные, измученные фигуры. И, когда первые признаки рассвета возвестили о наступлении дня, оба без сил повалились на землю и забылись тяжёлым бессознательным сном...

...Живое пространство растворилось в тишине, выделив две пары глаз на фоне алеющего горизонта: одни растерянные, другие - никакие, прикованные к кровавой полосе на востоке. И вот первый луч солнца озарил мир, весело штопая вселенскую дыру и заращивая пустоту своим телом. Но часть её осталась в людских сердцах - тех, в которые не проникает свет солнца. Зачем-то это было нужно? Или..?

- Ты видел? Странно. Это, как кошмарный сон... Ты, а не твоё имя... Хм.

Феб встал, направился к машине, оставленной на шоссе:

- И кого благодарить за всё это, то ли солнце, то ли бедный грузовик, пожертвовавший собой...

- То ли Мать...

- Что? - Феб обернулся, шаря испуганным взглядом по округе.

Саах не ответил. Встал, направился к дороге. Они принялись за работу. Через пять минут в баррикаде зиял проход, они сели в машину, тронулись с места и, легко набирая скорость, покинули пустынную территорию военного завода - коллективного склепа нескольких сотен человек - военных и стражей порядка. Саах устроился поудобнее, склонил голову и к чему-то прислушивался. Феб весело крутил баранку:

- Знаешь, это ночное происшествие напомнило случай, происшедший однажды со мной и Марком. Нас разыскивали, везде пестрели афиши. Мне приписали какие-то политические дела, с Марком было ещё хуже, что-то там насчёт убийства. Но он относился к этому с большим юмором, и часто был слышен его смех, когда он читал невесть откуда взявшиеся газеты с описанием то наших с ним похорон, то поимки, то воскрешения или побега. Мы скрывались, и всё же нас доставали то тут, то там. Для него, похоже, это была просто игра. Как-то мы ночевали в порту...


- Готовься к беспокойной ночи, салага, - посмеивался Марк, крутя рассохшийся штурвал насквозь проржавевшей баржи, - ночи-ноченьки, которую я пережил много лет назад в лесной хижине.

Он был прав, нас там накрыли, пришлось удирать через старые баржи, стоящие на приколе. И там произошла интересная вещь. Мы оказались в тупике. Где-то близко слышались хлопки выстрелов и крики. Впереди, за бортом - вода, по сторонам - стены, позади - погоня. Он невозмутимо и, как мне показалось, совсем уж не к месту, начал что-то вроде лекции, произнося слова медленно, чётко, с искринкой в глазах:

- И так, путь один - вперёд.

- Но там вода! Нас пристрелят тут же...

- О'кей, что будет, если ты нырнёшь и задержишься под водой на полчаса?

- Утону, конечно же.

- Это твоя установка. Испокон веков твоему телу внушалось это. Оно привыкло. Человек плавает со времени становления своего человеком, но плавает на поверхности. Пора и вглубь! Но всегда внушалось, что там - смерть. Избавься от этой установки.

Он пристально, немного насмешливо глядел мне в глаза, совершая какой-то процесс. Да, бесспорное ощущение, что он что-то творил, глядя в меня.

- Начнём сначала, - сказал он, голоса слышались всё ближе, но он был спокоен, - что будет, если ты нырнёшь и задержишься на полчаса?

- Ну, наверное, я захочу... дышать, воздуха не будет, я захлебнусь... (Боже, скорей, надо что-то делать).

- Жизнь не нуждается ни в воздухе, ни в пище, ни ещё бы то ни было в чём. Жизнь вездесуща и безусловна. То, что ты умрёшь - твоя установка, избавься от неё. Повторим ещё раз. Что будет, если ты нырнёшь и задержишься на полчаса под водой?

Он смотрел не мигая, спокойно и прозрачно. Я вспомнил этот взгляд. Это взгляд изнутри твоего самого дорогого существа, он говорит тебе, этот взгляд: Нет ничего, что невозможно. По крайней мере, сейчас. Всё относительно, а следовательно - возможно.

Он смотрел и говорил: Всё возможно, а тем более то, о чём я говорю, не будь ослом, ну же! Я глянул за борт, в бездну.

Послышался топот, и из-за угла вынырнули несколько военных. Увидев нас, они повели скотскими лицами в нашу сторону удивительно по-собачьи и ринулись к нам. Я взглянул на него и наткнулся на его спокойный, прозрачно-мягкий взгляд, как на спасение в кругу врагов.

- В воду. Прыгай в воду, - сказал он. Я уже был готов, но тело ещё было ватным. Он бесцеремонно спихнул меня за борт, как куклу, мы нырнули. Вслед нам стреляли, пули шлепались в воду, но мы были далеко, вне досягаемости, мы дышали, дышали под водой. Мы стали ими, стали! - Феб говорил взволнованно, он повернулся к Сааху. - Понимаешь, мы стали, стали..!

Он увидел вдруг мирно спящего человека на соседнем сиденье, замолчал, сконфузился и всю оставшуюся часть пути вёл машину молча, изредка посмеиваясь над своей незадачливостью. Какое сокровище вёз он в своей побитой легковушке! Человеческую жизнь! ещё одну в числе многих? Или..? Он вдруг вспомнил вечерний разговор с Саахом. Предназначение? Не его ли имел в виду этот парень? Зачем живёшь?, Для чего рождён? Нет, определённо, Феб чувствовал, что стоит на пороге нового этапа своего жизненного пути.

А Саах погружался. Сон! Сон! Блаженное состояние! Его охватил световой поток и понёс ввысь, он забыл себя и впитывал покой, разрастаясь в бушующей Радости. Мать... Мать... Он был маленькой чёрненькой запятой в огромных просторах белого тепла, охватывающего его, несущего в пространстве света всё дальше и быстрей.

Нежнейшим бархатом цветущей белой розы

тебя окутает вселенская Любовь.


* * *


Его тряхнуло, он открыл глаза. Машина дёрнулась и остановилась посреди посёлка.

- Счастливо. - Сказал Феб и, прежде, чем захлопнуть дверцу, добавил, - похоже, тебя здесь ждут.

И Саах увидел его удаляющуюся широкую спину. Восходящее солнце пригревало сквозь автомобильные стекла. Саах поймал ликом солнечный лучик, поморщился и чихнул. Было легко и свободно дышать. А ещё было совершенно новое и необычное ощущение пористости, прозрачности и лёгкости. И ещё, как будто настало время чему-то быть решённым, очередному действию быть законченным. Что-то должно было произойти. Совершенно непонятное, жёлто-золотое и радостно-весёлое ощущение. Хм! К чему бы это? - Саах выбрался из машины и с наслаждением вдохнул всем существом, каждой клеточкой тела это золото раннего утра и ещё непонятно чего, присутствовавшего здесь во всей своей нежной и непобедимой силе. Критическая масса сознательных индивидуумов? Хм... Это уходило вдаль, в равнину, и вглубь Сааха, раскрывая в нём некую ещё неизвестную ему протяжённость сознания, новое измерение. Пространство света. Тёплое, золотое безмолвие, пребывание в знании. Камень, травинка, облако, земля несли это в себе, и Сааха распирало от экстаза, разрывало по швам с неистовой силой... О!

- Это оттого, что тело ещё не готово, - раздался голос за спиной. - В груди напряжение, и в животе тоже. Меня всегда удивляло, почему люди так напряжены и сжаты.

Он повернулся и увидел её. Брюки, куртка, за плечами рюкзак.

- Я - Йу. А ты Саах. Я знаю, Феб мне сказал.

Лучи её глаз расплавили его взгляд, который вспух и заструился слезами по щекам. Она тихо подошла, достала платок и стала утирать слёзы с его лица. А они всё бежали и бежали из чёрных глазниц, оставляя на пыльных, грязных щеках розовые, чистые дорожки. Текли и текли.

- Что там у тебя, источник новый открылся, что ли? Как странно. Я видела сон, как я сплю в стеклянном коконе, похожем на ажурную парковую беседку. И подходишь ты, берёшь камень и разбиваешь кокон. Мы берёмся за руки и улетаем розовыми чайками в Её необозримую нежность, столь человеческую... Милый, как давно это было. Как долго я ждала этого часа. Странно. Что я говорю?

Они сели на траву и взялись за руки. Он вздрагивал, моргал, но постепенно успокаивался. И начался прилив Силы. Ослепительный свет, по сравнению с которым солнце казалось свечкой, ударил ему в глаза и вывернул, вытряхнул, промыл его всего, заполнив светлой, сияющей мощью, монолитной, как скала и мягкой и податливой, как воздух. Он знал Йу миллионы лет. Нет, года здесь ни причём. То бескрайнее мгновение вечности, которым он являлся, немыслимо было без него же, но называемого Йу. Он смотрел долго. Это было узнаванием. Вселенская игра. И радость была основным правилом этой игры.


Пути(ы) Прошлого.


Они ушли от людей. Куда?.. Они долго шагали просто вдаль, дни и ночи. Они шли. Это было всё, чем они занимались. Неистовая, изматывающая гонка, марафон длиною в поиск ещё не созданного. Временами нужно было выныривать и, отдышавшись и замерев на мгновение, оценивать своё состояние с высоты надчеловечьего полёта. Затем вновь погружаться в то, в чём лишь великая Любовь создать сможет нечто, искореняющее пошлость в её зародыше, но в чём пока ещё пребывала великая Скорбь.

Когда, когда это произошло?.. Они обнаружили себя: кто-то - он и она - шли лесами, полями, болотами, продирались очертя голову зарослями ограниченного существования органической субстанции, и она временами рвала цветы, создавая дивные букеты, а он порою застывал, уйдя в восход. А вот они же - он и она - и в маленьком домике на опушке, старом, ветхом, но очень уютном. Живут они здесь уже много лет, но поселились только вчера. Года убегали вереницей, и он недоуменно смотрел им вслед... Как давно это было!.. Он видел могилы Феба и Лин...

Почему он устал хоронить друзей?

Он вспомнил последнюю встречу с Фебом:

- Саах, как быстро жизнь прошла. Ты заметил?

Саах отрицательно покачал головой.

- Ну да, ты ведь живёшь в вечности, тебе всё это неведомо. Или...? О, теперь я понимаю, кого много лет назад вёз в своей развалюхе.

Феб попытался вспомнить. Его слегка трясло, жидкая борода, кустистые брови трогательно топорщились в разные стороны, морщины, жёлтая кожа старика. Он так и не отпустил руку Сааха, пока не закоченел, а тот всё сидел возле холодного тела друга, держа его за руку. Почему он устал впитывать боль? Её было слишком много. И он не знал, как быть дальше. А спросить было не у кого. Потому что он был первым, кто ступил на эту тропу, не отмеченную ни на одной карте.

Шла работа, напряжённая, непостижимая разумом и недоступная чувствам. Процесс, который они творили, но о котором сами не подозревали, потому что он происходил на виду, перед самым носом, в мелочах быта. Каждую секунду требовалось выбирать между тем, что осталось там, на старой киноленте, в допереходном мире, который уже не вернуть никогда, и тем, что билось здесь, в воздухе, рядом, окружало, обволакивало, и тем не менее, ещё не существовало не только как полноценный хозяин этого мира разворачивающихся потенций и смешанных, подобно майонезу в миксере, реальностей, но хотя бы как одна из микроскопических возможностей возникновения чего-то отличного от всем надоевшей объективности.

- Саах, ты знаешь, там тебя какой-то человек спрашивает, - Йу вошла и тревожно прошелестела к печке, приложила озябшие вдруг ладони к тёплой кирпичной кладке. - Говорит, его имя Свет.

- О, Господи! - только и вымолвил Саах, встал, бросил изумлённый взгляд на Йу, быстро вышел.

Свет сидел на веранде, подперев щеку кулаком, всё тот же и... Убогая человеческая развалина с трясущимися руками и бородой и горящими вопреки распаду глазами. Он встал, вынырнул из глубин своего взгляда, протянул руки, и они заключили друг друга в объятья небывалой силы и нежности, как два кусочка одного астероида, внезапно встретившиеся на путях межзвёздных, вероятность чего исчезающе мала, как и ужасающе велика невозможность сей встречи.

Закат едва тлел.

- Ты посмотри, посмотри на меня, сколько лет прошло! - рубил Свет, тряся седой бородой. - А ты... ты всё тот же! Что происходит?!. Где реальность?.. Как-то, очень давно, я жил в одном посёлке. Люди, уцелевшие после Перехода, кажется, так ты это назвал. Тот, кто всё это создал, состроил, собрал всех в одном месте, его звали Ф... Феб, вроде. Этот посёлок... О, боги, как давно это было...

- ...Мы пришли оттуда только вчера, - еле слышно прошептала Йу. Саах чуть заметно кивнул, пронизав блеск её глаз.

- ...Посёлка теперь нет, с месяц назад я проходил мимо него, там остались одни кирпичные коттеджи, да и те рассыпаются. Пусто! Никого!.. Они, то есть жители, боролись с каким-то врагом. Не знаю, похоже, они победили. Феб мне только сказал, что этот враг в нас, это наше невежество, наша тьма, пустота, смерть нашей жизни, и ещё что-то абстрактное. Но, знаешь, люди умирали от этого врага очень конкретно! Саах, я ничего не понимаю! Я подвешен в своей некомпетентности, как муха в паутине. Что происходит? Где я? Что? Как? А может быть, я не Свет? Но кто? Скажи! Саах, скажи!!

Свет вскочил, потряс ладонью перед носом Сааха, заглянул в его зрачки.., это он зря! Всё равно, что окунулся в прорубь, утонул в отблесках закатного солнца, растворился в сверкающей снежной белизне; быстро восстановилась нарушенная тишина, и неподвижность монолитно опустилась на разгорячённый лоб, отпустив все зажимы, развеяв все импульсы. Свет глубоко вздохнул, расслабился, медленно сел; плети рук мягко опустились на стол, ладонями вниз. Он не отрывал взгляда от Сааха. Застыв, они сидели так, пока небо россыпью звёзд не притянуло, разъединив, их взгляды к безднам дальних миров. Свет был спокоен, словно, устав, остыв, заснул действующий вулкан.

Ночь прокатилась волной прозрачной черноты и сгинула за горизонтом... Рассвет медлил, боясь спугнуть уединённость двух бессмертных: один в кровати, другой у изголовья. В дыры окон улыбались звёзды.

- Я скоро умру, - Свет глядел на Сааха слезящимися глазами. - Не надо ставить плиту на могилу, она будет давить мне грудь. Не надо слёз на поминках, они будут держать меня у земли, тянуть назад. Не надо вообще ничего. Обидно, что жизнь осталась нереализованной. Моей целью были поиски счастья; я забыл, что в мире, каков он есть, счастье невозможно, что цель человеческой жизни: найти Божественное. Это сказала мне Мать...

Саах встрепенулся, выпрямился, впился взглядом в блестевшие в темноте глаза друга... О, Она была там; её Милость была безгранична! Что ж поделаешь, если мы умеем воспринять от этой Милости лишь соразмерно нашей вере в неё... Мать была и там.

- ...да, Мать. О, как жаль, свет меркнет в сознании Света, и немощно всё существо его. Саах, любовь - это безграничная свобода. Не верь тем, кто желает её опошлить. А, они низводят её до уровня секса, либо сентиментальных завихов прогнивших эмоций. Они делают из неё мешок Санта Клауса, ввергая себя в пучину лжи. О!.. Мать, прости, что я узнал о тебе слишком поздно... - Свет повернулся к стене и перестал дышать.

Даровано было странствующим в сей час по дорогам мира незнакомое, новое ощущение - будто, разъятый на бесконечно малые частицы, распылённый, веял в окружающем и вдыхаемом ими воздухе некий освобождённый от крепкого сосуда густой, янтарный аромат; и был он столь медово сладок, плотен и вкусен, что, казалось, им был полон рот; и был он так золотисто и тепло светоносен, что вызывал спазмы в груди, именуемые радостным смехом. И говорили некоторые из них: Это Свет вошёл в мир. И были почти правы; почти, потому что Свет не вошёл, но ушёл из мира; а некий свет действительно вошёл в мир, но никакого отношения к ушедшему Свету он не имел, с точки зрения позитивистской; но (...нет, не с точки зрения, но с... по видению) по видению того, что не только видит вещи глобально, но и, соответственно, (ибо, по-настоящему видеть - это содержать в себе) содержит их, сей Свет и этот свет были одним и тем же. И никто не подозревал о причастности ко всему этому золотому безобразию худого сутулого парня с бездной, горящей в глубине чёрных глаз. И хорошо, что не подозревал. Ибо слишком часто кусаем мы руки, кормящие нас.

Блеснул луч светила; но не успело ещё оно оторваться от кромки дальних гор, а Саах и Йу уже были далеко от хижины, забывая обратный путь навсегда, заметая следы, веря лишь в будущее.

...не единожды я пошлю тебе неисчислимые горести, трудности, испытания. Не единожды ввергну тебя в океан несознания, тьмы, жестокости и ограниченности. Но человек, обладающий величайшими достоинствами, не тот ли, кто в-прошлом обладал величайшими недостатками. И не тотальность ли всех проявлений будет наградой... Вероятно, даже стремление не является тем, что мы сами творим в себе, но даром Высшего. А кто же тогда ты? Канал, по которому пламенным напитком благоговения изливается любовь к Высочайшему от одного его полюса - в тебе, в твоих глубинах, к другому - пребывающему в высшей славе горнего величия? Ты - взгляд, в котором бесконечность отражает сама себя...

Они легли под куст и заснули, даря друг другу тепло собственных тел.


* * *


- Где ты, Сейчас? О! Где ты, Теперь?! Свет разума моего угас, задуло ветром страдания чувства и вмиг обесценились вещи близкие, уже ставшие родными... - голосило что-то. Саах как бы вдруг проснулся, взглянул издалека в это то, что было его частью, что большинство людей называют всем собою, не ведая о других, более обширных, частях себя; он глядел, и это замолкало, растворялось, становилось сознательным, расширялось. Это был последний вопль умирающего Стерха, смакующего свои страдания... А кто из нас в этом не преуспел?.. Но вопль затихал.

Саах одну за другой перебирал нити. Возможно, кто-то перестал существовать; возможно, даже его друг Свет... Абсурд! Сколько он ни пытался, он не мог увидеть отличия жизни от смерти. Что до Сааха, то он и сейчас преспокойно общается со Светом, когда ему вздумается; и Феб протягивает ему руку и улыбается лучезарно... Этого нет? Нет. И это есть. А как же иначе? Это ведь только ум разделяет: либо то, либо это. Для него есть лишь или, и ум не знает по самой своей природе, что такое и. Значит, всё есть, и ничего нет. Всё абсолютно гармонично, но должно быть изменено, так как не является гармонией в сути своей...

- Саах, мы долго изучали твои действия, наблюдали за тобой...

Саах поднял голову, уставился на незнакомца с пронзительным взором, взявшегося неизвестно откуда, полунагого, с повязкой на голове, босого, волосы до плеч.

- ...конкретно, ты ищешь гармонии с миром, хочешь помочь людям, а...

Саах ничего не искал, никому не помогал; не его вина, что внешне все его действия, всю его жизнь можно было интерпретировать в таком свете; но он не перебивал человека, слушал, что тот скажет дальше.

- ...а мы можем помочь тебе. Я Луссар Аирам.

Человек выждал некоторое время, подошёл и сел рядом на кочку:

- Издавна существует наша обитель, тех, кто не покладая рук трудится на общее благо, помогая миру прийти к гармонии, а людям к освобождению.

- А разве мир был когда-то негармоничен? - Йу резко встала, тёмные вишни её глаз принадлежали бескрайнему на фоне каштанового хаоса спутанных волос.

- Миром правит невежество, которое является корнем зла, страданий, похоти, всех несчастий. Иллюзорное видение людей скрывает от их взгляда великолепие дальних миров... - Аирам говорил Сааху, тот молчал, глядя за горизонт. Йу вспыхнула, придвинулась ближе:

- Но ведь то, что существует в одной точке вселенной, существует и во всех остальных точках. Не может одна часть творения быть совершенной, а другая несовершенной. Мир един. Великая иллюзия как раз в том и состоит, что мы видим этот мир дискретно, и, следовательно, какие-то части в нём кажутся нам несовершенными. Но если мы расширим видение, мы увидим, что то, что мы считаем злом, имеет своё место в единстве мира, и ничего не нужно убирать; лишь просветить всё своё существо, тотализировать его от высочайших умственных областей до физического тела, чтобы и оно видело место каждой вещи... Да; не смотрите на меня с отеческим недоумением; да, возможно такое, тело может быть глобальным, тотальным; не только ум, но и тело может содержать внутри себя вселенную, быть сознательным, только путь к этому гораздо труднее, чем вы можете себе представить... И дальние миры, это, конечно, прекрасно, но дело должно быть сделано здесь, на земле, в этом болоте, потому что именно земля является точкой эволюции, всё остальное творение построено совсем по другому принципу. Уж правда, существует тысяча способов, чтобы уйти, и лишь один, чтобы остаться, - Йу села, её малость трясло.

- Ты вся горишь, Йу, - Аирам смотрел с улыбкой. - Я вижу тебя сейчас, как факел малинового огня. Твою бы силу, да на добрые дела.

- А что вы на меня смотрите? Вы гляньте на Сааха, как вы видите его?

Аирам склонил голову, было видно, что он углублен в себя:

- Я только ученик своего учителя, я весьма мало знаю о тайнах мира... А Саах... Я не вижу его в пространстве, я вообще могу наблюдать его только физически... Всё это для меня очень странно, я долго гадал, что за тайну представляет собой этот человек... Воистину, тайну... Наша цель - освобождение всего мира, а не только личное. И пока последнее существо не перейдёт на новый виток спирали эволюции, мы будем здесь. Зная законы смены рас и царств, мы держим щит духа; вооружённые этим знанием и поддержкой учителя, мы помогаем прийти к ученичеству тем, кто готов. Свет знания сияет, поражая тьму хаоса. И, знаешь, мы материалисты и менее всего верим в бога толпы, которая не желает поднять взоры от трясин физического, в чём всё равно не найти ни радости, ни света; люди низводят господа до своих ограниченных понятий и просят у него повседневного благополучия. Нет, лучше уж быть атеистами и стремиться в беспредельные дали космоса. Нет чудес и мистики, есть лишь неоткрытые пока законы. И они будут открыты, когда придёт тому срок. Чудеса - для незнаек...

Мудрец глядел вдаль, Саах переводил взгляд с одного на другого: Йу была до смешного воинственна, Аирам замкнут в своей системе мира, Саах сидел между ними молчаливый и равнодушный, и глядел то на одного, то на другого, то на самого себя, туда, за горизонт, и он ловил этот взгляд Сааха, отражал его, играл им, как мячиком, и видел, как кто-то играет, как мячиком, его взглядом, там, за горизонтом..; а большая рыба в океане гналась за стаей макрелей..; стервятник узрел павшую антилопу посреди саванны (сонная болезнь, Саах знал это), спикировал, приблизился, ковыляя..; мчались поезда, их ждали там, куда они спешили, и билеты обратно уже были проданы, поезд опаздывал..; а девочка пяти лет шагнула через рельсы, нырнула под шлагбаум. Если бы поезд не опоздал, её бы сбило локомотивом, и мама плакала бы на могиле; но он опоздал, так надо... Разве это был не совершенный мир? Разве не было в нём всё потрясающе сложно и, бесспорно же, едино и взаимосвязано. Чтобы менять этот мир, считая, что он должен быть лучше, нужно стать мудрее того, кто этот мир Создал (а точнее, Стал этим миром); а если мы обретём мудрость Создателя, то увидим, что ничего менять не нужно. Почему же тогда Аирам?.. Почему он гово...-? Саах видел каждую его чёрточку. Невероятно, неужели душевная близость это то, во что мы можем погрузиться... как в прорубь, и такая же поразительная непредсказуемость?

Саах глядел на Аирама; он видел что-то внутри этого забаррикадированного собственным могуществом человека. Мать снова взяла его в свои руки, перевернув всё с ног на голову, снова и в который раз с улыбкой игнорируя железный Закон. Саах вошёл в поток. Мудрец, сам того не сознавая, последовал за ним...

Йу покачала головой, посмотрела на мудреца:

- О, нет, существует действительное чудо. Я не говорю о всяких оккультных трюках. Есть настоящее чудо. Это когда Мать являет себя, когда бесконечное воплощает себя в конечном, здесь, внизу. Её милость может изменять любые законы. Если бы всё было строго детерминировано, то ни один человек не смог бы возвыситься даже чуть, ведь мы набиты грехом, несовершенствами, смертью, страхом и ещё не знаю чем. Мы ведь только что выползли из всей этой магмы и едва успели встать на ноги... Но есть Милость, которая при наличии хотя бы капли искренности вопреки всем законам может поднять низшее до высшего, сделать грязь алмазом, а ограниченность - универсальной, бескрайней... О, чудо есть, но кто его видит? У кого открыты глаза на это чудо, бесконечно более невероятное, чем любые фокусы, полёты, материализации и влияния?.. И ещё есть неоткрытая тайна, - задумчивый голос, как в трансе, взгляд в какой-то несуществующей точке пространства. - Да, тайна, которую ещё только предстоит открыть. Никто пока о ней не знает. Здесь, в этой несчастной, косной, инертной материи, которая может оказаться совсем не такой, и в которой, вопреки вашему мнению, могут быть не только радость и свет, но и сюрпризы бесконечно более удивительные...

Аирам думал. Он мог рассказать о том, какой властью он пользуется; о своих путешествиях к другим планетам, о тонком видении других измерений, иных миров, о сверхъестественных способностях своих, о влиянии на расстоянии на мысли и волю других людей; он знал несказанно много о тайных свойствах человеческого существа, пока ещё непознанных силах, законах, позволяющих изменять структуру физической субстанции, правда, лишь на время. Одной своей силой сосредоточенности он вызывал снегопады, останавливал бури на дальних островах... Он молчал. Сейчас всё это было ему не нужно. Аирам смотрел лучисто, пристально, как и положено мудрецу, на сидящего на соседней кочке худого парня. Задал вопрос краткий и ёмкий:

- Что такое Саах?

- Видимо, это то, что светлое во мне; как тишина, это суть полей и лугов; шум - суть леса; бескрайность - океана... - Саах говорил зачем-то, но всё уже было давно проиграно акт за актом ещё там, он чувствовал это,.. а мудрец Аирам - нет. Странно.

Что-то напряглось в атмосфере. Это было, возможно, что-то, напоминающее первую на заре жизни вибрацию жажды феноменального познания, которую впитал и которой впоследствии стал наш глубоко порочный в своём стремлении к дискретности разум. Аирам стремился, это было видно невооружённым глазом; кони понеслись вскачь:

- Ты хочешь найти счастье в жизни?

Саах безмолвствовал.

- Но ты стремишься к доброте?

Саах молчал. Слова тонули в бездне, опускались на дно, дельфины гнались за ними, пока хватало дыхания, и снова весело выныривали.

- Саах, но ты ведь хочешь помочь людям, сделать их счастливыми?

Молчание. Вспышка. Пространство затвердело. Что-то должно было произойти.

- Ты хочешь спасти Землю? - Безмолвие в-ответ. Тихий шелест травы, пение пробуждающейся птахи, монолитная тишина. Аирам уже сам не понимал, что происходит, поток овладел им; это было мягко и нежно, и одновременно в этом ощущалась колоссальная угроза.

- Ты стремишься познать мир? - Аирам жестом остановил Йу, порывающуюся что-то сказать. Саах медленно повернул голову к мудрецу, посмотрел в его лучистые, пронзительные, властные и добрые глаза. Из них вынырнули два дельфина, бултыхнулись, подняв тучу брызг, и устроили игру в догоняшки; расцвело золотым цветком солнце, пронеслось мимо, исчезло где-то за спиной вместе со своей системой и галактикой. Медленно фонтанировало проявление мировой силы - движителя бескрайнего дыхания. Имело место всё, что могло быть, и находилось на своём месте. Каждая из мириад форм имела в себе всё и готовилась проявить это в своём динамическом аспекте. Пока только готовилась... Так вот в чём смысл Игры!!! Аирам приложил ладонь ко лбу, закрыл глаза; но искра осознания уже погасла, оставив лишь слабый образ в уме. Аирам мучительно и безрезультатно пытался возвратить хотя бы воспоминание видения. Саах отвернулся. Заговорила Йу:

- Разница в том, может быть, что вы ищете знания, а он - Любви, или... нет, все ищут Любовь, но каждый ищет её под какой-то маской; вы - под маской знания и филантропии, другой - под личиной бизнеса, третий - власти, четвёртый - удовольствий... А Саах, он ищет именно её, Любовь; он принял то, что он сын своей Матери, отдался, и она несёт его мирами тёмными и сияющими, невежественными и совершенными. Но он не замыкается в точках зрения об этих мирах, попытках систематизировать их, а просто принял... принял.., да... И вы со своими знаниями тоже есть где-то в нём, маленькие и добрые, уверенные в своём особом положении и своей важности.

Возникла большая, очень большая пауза... Мудрец сидел на кочке, склонив голову на грудь:

- Саах, ты не пользуешься методами, известными нам. В чём твой секрет?

Снова гулкое и плотное молчание в-ответ.

- Вы же видите людей насквозь, каждую их мысль, так зачем вы спрашиваете; возьмите да прочитайте его мысли; так вам будет яснее, по крайней мере, - говорила Йу.

Помедлив, Аирам повернулся к ней:

- Ничего не понятно. Там нет не только мыслей, но даже субстанции мысли; лишь движение бытия, и оно... бескрайне. Похоже, мысли слишком примитивны для выражения этого.

- Так как же вы хотите услышать об этом в словах, которые ещё более примитивны? Зачем вы вопрошаете? Таким образом истину не познать. О каких методах вы спрашивали? Методах Любви? А каким методом растёт дерево? И где оно изучает этот метод, когда оно ещё в семени? Нет метода, нет. Каждая частица мира делает то, что должна делать, всё идёт, как надо, по закону радости. Беда лишь в том, что мы забыли этот закон. А Саах... он принял всё, опустошился, отдал всё Матери, а она отдала ему себя. Ведь она - это всё, что есть во вселенной и вне её. И он спонтанно делает то, что ему должно делать. И каждый пройдёт через это... И вы делаете то, что должны делать, сами не зная об этом, или думая, что это ваше собственное побуждение и последующее действие. Но это Она в вас, в ваших действиях, в ваших мыслях. Она многопланова и играет сама с собой: та, которая свыше и та, которая в вас...

И добавила, пожав плечами:

- Ведь вы сможете увидеть в этом мире лишь то, чем являетесь сами, безотносительно того, как глубоко вы можете проникать в умы людей или править погодой.

Сааху было смешно, но он побоялся потревожить собеседников и сдержался. Они говорили долго, до полуночи. Сквозь сон Саах слышал гул их голосов, они вставали, ходили туда-сюда, снова садились, два раза подкреплялись фруктами, материализованными Аирамом прямо из воздуха, затем Йу заявила, что пора спать, пожелала мудрецу всего хорошего, он одарил её ослепительной улыбкой, попрощался и исчез во тьме, чиркнув звездой по тихому ночному небу.


* * *


Призвав решительность, Саах обрёл уверенность в непостижимости знания завтрашнего дня, да что там, даже грядущего мгновения. В чём он был уверен, так это в том, что он есть, существует. Да и то, имеет реальность свою, лишь обращённый к Бескрайнему. А сам, будучи личностью, пребывал в вечности, только погрузившись в неподвижную интенсивность солнечного молчания, где все дискретности проблем разрешались ещё до своего появления. Но слова до и после там имели надвременной смысл; и он снова мерно пульсировал, дышал, подвешенный в... поразительно наполненной пустоте, зная всё обо всём, но не в мыслях, чувствах и словах, а так, сознанием, и поэтому, конечно же, не зная ничего ни о чём. И всё это одновременно. Но как одновременно? Не было времени. И оно было всё сразу, без постепенного раскручивания от PAST к FUTURE, и поэтому не имело смысла. Тело плыло во вселенной, находясь тут же, в поезде дальнего следования и... оно ощущало морщины убийственного копошения мировых катастроф где-то в своих неосознанных магмах, бесконечно простирающихся глубинах...

Вероятнее всего, жизнь его скоро изменится. В чём он видел своё будущее? В повороте от высшего, светозарного, ликующего, любвеобильного, бескрайнего (конечно, там можно пребывать в полной славе некоторых своих просветлённых частей, но...) к ногам, погружённым в ил миллионнолетних напластований лжи, гибельных щупалец смерти, тяжёлого тупого бессилия, бесконечной изнурённости, злобного отрицания любых изменений, в некое плотное простирание амбициозного обмана, а ниже - просто усталого забытья сознания? Но видел и делал не он. И надо было делать. И копать здесь, утеряв почти всё из того, чего не имел, но чем был. И приобретать это снова, но в теле... Бог мой, не об этом ли говорила Йу.

А-а-а-х-х-х! Он ввинтился в эту трясину, закипевшую яростной агрессией против сознательного в неё внедрения, опустился ниже, ниже; нечто заволокло всё вокруг дымной пеленой; он обессилел, замер где-то на уровне земли золотистым глазом в мировом хаосе подсознания, медленно выплыл, проснулся в тряском вагоне, обвёл мутным взглядом купе и понял: да, это очень, очень нелегко. Более того, это было невозможно. Но если бы он знал, что это в принципе невозможно, он бы забросил это дело и наслаждался бы до конца своей жизни тем, что получил от Матери. Он бы сотню раз подумал, прежде чем лезть в кишащее змеями болото. Но он уже не думал ни о чём. И со светом Матери ему были не страшны никакие змеи. По-другому было нельзя. Измучившийся мир ждал неизвестно чего; чего-то, что изменило бы, наконец, всю эту свистоплясь к...

Руки и ноги затекли, он устал так, как не уставал за всю свою жизнь. Что ж, он бросил вызов неизвестности; не ему менять предназначенное судьбой. Пора! Он уснул. Йу хмурилась во сне; впервые она осталась одна, без Сааха, в своих сновидениях, полных света и радости; и она искала своего любимого, почти подозревая о его действительном местонахождении...

Поезд нёс их на северо-запад, возможно, не случайно именно туда; в купе было душно: как всегда, националистические разговоры, жара и, главное, отвратительные вибрации бытовухи, разве что жареной курицей не пахнет. Но ему было душно не от застоявшегося воздуха, а от отождествления с тем, что каждый из нас пополняет ежесекундно своими мелкими раздраженьицами, гневом, похотью, страхами и бог знает чем... От погружения в океан грязи, из которого мы вышли ещё амёбами... И если бы не улыбка Матери, не её бескрайняя, раскрепощающая, утончённейшая сила Любви, не свет напряжённой мощи её могущества, Сааха бы не стало.

И именно сейчас, здесь, он пришёл к поворотному моменту своего пребывания в мире. Он понял, что путь одиночки закончен; закончен очередной этап его жизни; закончен путь восхождения; теперь стоит обратить взгляд вниз, к земле, и всё начать сначала; и тут ему просто необходимы единомышленники; ему понадобится материал. И что же, в поисках этого самого материала он прибыл сюда, в обитель лжи, хлада и всех мыслимых и немыслимых искажений человеческого инструмента?! В область, где под пластами похоти, жадности, слабости, эгоизма, в самой сердцевине за чугунной крышкой всё же горит всепрощающая божественная улыбка? Все двери были открыты, волшебный божественный сквозняк гулял за фасадом мира, продувая все щели. Закрытой оставалась лишь одна дверь, и она была под ногами.

Зашипели краны, заскрипели тормозные колодки, поезд дёрнулся и остановился. Всё происходило буднично и от этого (парадоксально) каждая секунда несла в себе печать монументальности.

- Помнишь Аирама?

- Кого? - Недоуменный взгляд, улыбка.

- Который меня вопросами бомбардировал, а ты ему сказала, что, мол, чего вопрошаете, прочитайте его мысли, так проще будет.

- Да... Странно это было...

- Заметь, главный и единственный вопрос он так и не задал.

- Ну что же, се ля ви.


* * *


- Йу, сейчас я должен идти один. Ты будешь ждать меня в гостинице... как бы долго я ни отсутствовал.

Поезд, пыхтя, двинулся, набрал скорость, стремительно пронзил даль, оставив их вдвоём на платформе среди рюкзаков. Йу кивнула, улыбнулась. Саах видел снега, горы, долину. Он не стал ждать. Такси унесло Йу с вещами, он остался один, поднял голову, вздохнул. Ох, господи, до чего зыбка граница между зажатой, скуксившейся напряжённостью и широчайшей открытостью, когда, кажется, дышит всё существо, от подошв до небес. Он шагнул в переулок.


* * *


Чем выше в гору забирался Саах, тем сильнее ощущал он плотную монументальную тишину, властно проникающую в его и без того восприимчивый адхар. Эти горы дыбились тут десятки тысяч лет и с тех пор почти не изменились. Здесь схватывались и замораживались на лету все завихрения мысли, все мелкие суетливые вибрации. Понятно, почему мудрецы всех времён стремились уединиться в горах. Саах присел отдохнуть на каменном уступе. Он глядел вниз, в долину, где остались все городские шумы, вся грязь и мелочность. Понятно, почему он остался здесь, - думал Саах. - Ведь это такой соблазн, пребывать во всём этом величии, иметь божественные мысли; возможно, даже видения. Это так освежает. Но каково там, внизу? Саах глядел в долину, где остались сонмы маленьких злобных или добрых человечков, не желающих знать собственных предназначений и ищущих лишь удовольствий для своих ума и жизни. Саах не различал любовь, отдаваемую Матерью ему и всем остальным там, внизу. И в них тоже Она видела своих детей. И все они были для него братьями. Сейчас он шёл к одному из своих братьев, чтобы сломать хребет его вековечному покою и вспороть широту и великолепие его пребывания на крыше мира. А иначе ты потеряешь контакт с Ней. Тебя перестанет поддерживать эволюционная сила, и ты превратишься в могущественный изящный каменный минарет. Но не в этом смысл твоей жизни, и не в этом сущность Её игры.

Горная страна простиралась, насколько хватало видения. Заснеженные вершины казались нереальными для городского взгляда; всё здесь дышало молчанием и вечностью. Но если вечность не присутствует в каждом мгновении и каждой соринке, то это не настоящая вечность, а лишь её отражение в несовершенном зеркале нашего ограниченного видения.


* * *


Саах стоял на вершине, глядя в белёсое небо, призывая. Воздух вокруг него кипел алмазной пылью, колол лицо, леденил озябшие ладони. В какой-то момент он почувствовал немой вопрос и так же безмолвно, но ещё неистовее воззвал к хозяину. Закрыл глаза, ухватился покрепче за камень, приготовился. Это было как воспоминание немыслимой давности, самое дорогое в жизни, единственное, оставшееся из прошлого.

- Кто ты, человек?

- Горное плато под красным небом, города хрусталя, Она. Вспомни.

- Стеах?!? - Сааха обдало горячей нежностью, он еле устоял на ногах от рванувшего по телу порыва ветра, вмиг стало жарко.

- Ты помнишь её, Таро?

- О, глупость моя была безгранична.

- Да ну! Ты говоришь, как человек, - Саах сглотнул ком в горле, утёр выступившие слёзы.

- А ты выглядишь, как бог; каждый из нас стал тем, к чему стремился другой, - ветер вокруг утих, стало в меру тепло, почти комфортно. - А я вот теперь хозяин мира. По крайней мере, я так думаю.

- Что ты приобрёл с тех пор? - Сааху было больно задавать этот вопрос, но он должен был прозвучать. Так надо.

- Ничего... Я не приобрёл ничего, кроме того, что взял с собой оттуда.

- ...ты хотел сказать, того, что дала тебе Она?

- Какая разница. Теперь это для меня лишь ветер в ушах, ибо...

- Ты меньше меня, Таро, гораздо меньше; в этом и моя вина. Она дала тебе всё, а я не дал ничего. Настало время делиться... Могу я тебя увидеть?

Пауза. Воздух стал прозрачным. Кто-то тронул его за плечо, Саах обернулся.

- Ты говоришь загадками, - Таро стоял перед ним, всё тот же, как тогда, до времён. Он смотрел на Сааха не мигая, как будто желая испепелить его изголодавшимся взглядом ни рожна не нашедшего и почти утерявшего надежду. Сердце Сааха сжалось, ноги подогнулись. Господи, как же я его люблю. Как давно это было. Как он несчастен. Печаль его, должно быть, безгранична; она сжигает его изнутри. Таро подхватил ослабевшее тело друга, прижал к груди... В него хлынул огонь.

- Что!.. Что это?! Стеах! - возможно, впервые он был бы испуган, если бы знал, как это делается.

- Два Её дара.., любовь и безмолвие. Я делюсь с тобой.., исправляю... свою ошибку.


* * *


Природа отвечала своему властелину; небо над вершиной прояснилось, пригрело солнце.

Саах лежал на краю пропасти, обхватив руками камень, и смотрел в бездну чёрным взглядом. Он искал отклик в окружении, внимательным взглядом просеивая пространства безумных пропастей, горных массивов, укрытых вечными снегами. Прошло не менее часа, когда Саах наконец закрыл глаза и расслабился. Он почувствовал отклик; это произошло; и горы улыбались теперь совсем по-другому - они любили тихо и самозабвенно. Это был другой мир, новый, неузнаваемый, почти чужой. И в нём теперь предстояло жить. Хотя... в сущности, ничего не изменилось. Или... изменилось всё.

А его снова ждали там, внизу, и их было двое.


* * *


Они жили в живописной долине, Она и Он. Когда колокольчики её смеха будили в нём неосознанную жажду открытий, путешествий и оживляли в груди нечто, похожее на щемящую боль, пустоту, стремящуюся быть заполненной, Он поднимал глаза к небу, порывисто вздыхал, не в силах вместить рвущийся из существа поток мощи и иногда смеялся, хватал её на руки и уносил в поля, приминая луговые цветы; знойный воздух дрожал, искажая фигуры двух влюблённых, летящих не чуя ног куда-то вдаль; а иногда отворачивался, смахивал слезу и уходил в горы; оседлав дикого горного яка, носился по снежным склонам, вцепившись в шерстистую спину и устремив невидящий взгляд за горизонт, изломанный горным хребтом, либо осуществлял головокружительные прыжки через бездонные расселины и безумные восхождения к обледенелым вершинам. Он видел много дальше того, что мог осознать, и сердце Его ныло, не чуя радостей, не зная печалей, но ведя Его сквозь то, что могло бы составить его обиход, сквозь повседневную рутину, сквозь вечно новые восходы, сквозь милый взгляд агатовых глаз и... О да, Он готов был увидеть мир, но некому было чиркнуть спичкой!.. Временами Она смотрела на него долгим взглядом, вопрошавшим: Кто ты? Ответь. Я забыла, чьи ноги несли меня по дикому лесу. Взгляд звенел, звенела тишина; Он нарушал её:

- Человек не есть совокупность клеток, музыка не есть совокупность звуков, картина не есть совокупность мазков на холсте. Замри и прислушайся... Ты почувствуешь аромат Истины. И человек, музыка, картина и всё остальное откроют тебе свой секрет. И... - Он опускал голову, чувствуя, как близко он к заветной двери и как далеко всё же от разгадки цели своего существования. Она брала его ладони в свои и думала: Что-то произойдёт совсем скоро... А может быть, Я просто перенервничала? Господи, какие холодные у него ладони. О, Cолнце, прими...

- Да, произойдёт, вероятно, - Он кивал головой и снова надолго замолкал, устремив взгляд в окно, в серебро звёзд, колющих холодными иглами лучей горячие сердца.

- Не подкупающею красотой,

Не дивным взглядом страсти фея снится, -

Забывши страх, замёрзшая синица

Доверчиво садится на ладонь.

Он протягивал руки, и синицы, вспорхнув с веток и усевшись на край ладони, склёвывали семечки подсолнуха. Сверкали снега.

Они любовались распадком; поросшая лесом ложбина и каменистые склоны, испещренные тропами яков...

Из-за перевала показалась фигура человека; невыразимо маленький, далёкий, он огляделся и стал осторожно спускаться вдоль склона по одной из троп. Они замерли, окаменели, скрестив взгляды на еле заметной тёмной точке, растущей на глазах. Века побежали вспять. Кроме них двоих существовал кто-то третий, и в этом была невыразимая сладость. Ожидание покинуло их умы, сменившись надеждой. Думали ли они, что надежда будет предвестником уверенности, основы истинного действия?

Человек преодолел последний сугроб, вошёл во двор, приблизился к ним, глянул сияющим взором поочерёдно в две пары глаз и молвил:

- Мир дому сему. Я Саах. Будем знакомы...


* * *


- ...и вот, всё так непонятно, и что-то бродит где-то внутри, болит, но как-то не так, и не найти ответа. Но как, как?.. И что?.. А что что, я не знаю, - и Он взглянул на Неё; Она была неподвижна.

Саах сказал еле слышно:

- Мы в своей попытке схватить за хвост жизнь и убежать от смерти утеряли и то, и другое. Мы вроде бы покорили жизнь, но эта победа неполная, ибо мы забыли про смерть. Надо войти в смерть и покорить её. Покорить изнутри, находясь в ней; это так ясно. Стало ясно... для меня... не так давно.

Саах глядел в Его зрачки, углубляясь в море кристальных мыслей, снежных эмоций.., становящихся по мере погружения всё темнее и яростнее; ещё глубже, в царство мелких телесных рефлексов; и ещё ниже, в океан тупости инерции голой материи; и дальше, во тьму корней.

Молчание, Он судорожно вздохнул, невольно прижав руку к груди, отвёл взгляд от Сааха, поглядел на Неё:

- О, да! Это есть то, чего мы ждали целую вечность. И... где это искать? Я почти знаю, выше, выше, там, где царит Безраздельность и...

- Здесь, в грязи и хаосе. И ниже, ниже. В самой глубине. В гадком болоте... Вы живёте здесь, прекрасное место, цветущая долина, горные вершины, чистые источники... А где-то чадят трубы и кого-то убивают. Очевидно, что бегство - не решение. Кто-то погрузил нас в эту несознательность, в чём многие видят лишь ошибку Сущего, либо слепую случайность среди многих случайностей природы. Но есть другое... Таких чистых мест скоро совсем не останется, и куда тогда податься? Но существует ли возможность остаться прозрачным и восприимчивым, светлым и широким, находясь во тьме и несознании, в ограниченности, бессознательном кишении обрывков впечатлений, страхов, навязчивых мыслей... короче, во всём том, что характеризует погружение в низшие, наиболее материальные слои существа, в саму клеточную субстанцию? Ясно, что сейчас импульсы и поведение большинства людей формируются именно там. И именно оттуда исходят побудительные причины большинства поступков. Я не знаю, вероятно, такая возможность существует, и я хочу попробовать. Я поднимался туда, где до меня никто не бывал. Саах, как человек, уже давно перестал существовать в безраздельном царствии света. О да, это неописуемо. Но здесь, - Саах коснулся ладонью тела, - осталось, как прежде: ложь, старение, распад, смерть, ограниченность материальными законами, - он сказал всё это очень тихо, но Они оба растерянно переглянулись. Саах положил ладонь на стол:

- Я много слышал от людей: Хочу летать! Хочу свободы! Душа - птица! Но я понял одно: дай человеку крылья, так выше десяти метров и не поднимется - страх, вошедший в привычку. Привычку тела. Дай человеку власть - он останется один посреди им же разрушенного мира. Но давайте всё-таки попробуем договориться друг с другом. Ибо поглощать, не значит - Любить (так же как и огульно отрицать всю тёмную половину мира - не значит быть чистым), хотя в сути своей это одно и то же; обладать всем можно, лишь отдавшись всему, а не заграбастав всё. Но отдавшись именно ВСЕМУ. Это противоречит человеческому понятию свободы... Очевидно, что марионетка смерти не сможет войти в вечность. Человек ещё и не начинал жить. Нити надо обрезать постепенно, одну за другой, чтобы, когда последняя будет оборвана, мы уже не были бы марионетками и не свалились бы бессильной кучкой праха у подножия трона смертельного тирана, - Саах подошёл к окну. - Очевидно, что туда ещё никто не спускался. Иначе нечто уже было бы сделано там, понимаете, - Саах повернулся к ним. - Безраздельная преданность во имя неизвестно чего. Работа, польза которой сомнительна, а тяжесть которой неописуема. Труд незаметный, утомительный, скучный. И когда кажется, что что-то сделано, и какой-то дефект побеждён, он тут же принимает другую форму, и всё начинаешь сначала.

Саах знал, что не лезет в чужой монастырь со своим указом, нет. Он ясно видел нужность того, что сейчас совершала Мать; он был наблюдателем, лишь крохотной пылинкой, осчастливленной всемогущим присутствием той, чья радость движет вселенными.

- Я не понимаю, Саах, - глухо проговорил Он, и васильки его глаз потемнели от бесконечной тоски, налились горечью печали, - я не понимаю и... Вероятно, весь этот чудесный край - гигантская маска той, кого зовут Ложь.

- ...существует столько разных краёв и областей, - добавил Саах. - Но, Вы знаете, надо быть сытым по горло всем этим, чтобы броситься в воду, имея лишь веру в Неё, понимаете...

Пребывало всё, от бездонного дна смертельного ужаса жизни и застоя до бескрайнего великолепия миротворческого созидательного вечного Начала. Кто-то, именно Саах, был, конечно же, не Саах; и тёплая безбрежность, да, конечно, всегда тёплая (и, да, но всегда по-разному), и Он и Она... О, какая чушь; и, и, и и много всяких и. Довольно! Это было как вопль. И спокойно-спокойно бежал ручей, променяв великолепие гор на изобилие долины. Как никогда, всё было всегда.

- ...надо быть сытым по горло всем этим, чтобы броситься в воду, имея лишь веру в Неё, понимаешь, Йу, - говорил Он Ей, глядя поверх изгороди, провожая взглядом идущего прочь некоего молодого человека с бездонным взглядом неопределённых глаз.

- Саах, ты знаешь. А я верю, - Она откинула волосы назад. - К чему тянуть. Уж слышен зов. Впрочем, всё произойдёт в безмолвии; и без мыслей...

Синички слетелись и ждали угощения. Были двое, которых было много. Они очень долго сидели на завалинке и смотрели на заснеженные склоны, в бирюзовое небо, в глаза друг другу, что, в общем-то, означало одно и то же. И видели себя - Он и Она - идущими в веках по свихнувшимся меридианам к полюсу на встречу с теми, кто когда-то были ими же, и не видели уж теперь существование лишённым смысла. К величайшему слиянию. Всё во всём всегда, в каждой точке; и радость, радость, радость тёплая, непередаваемая, как объятие за миллионы миль, но близкое, чистое и, главное, ВСЕобъемлющее.

Дышала светлая под боком тишина.

Мерцаю звёздочкой,

И много нас, и все - Вселенная одна...

Очередная,

Спадает с глаз густая пелена.

- Аста, - молвил Феб, вставая с завалинки и следя взглядом за бредущим по склону яком.

- Что, Лувр, - отвечала Лин.

- Я, тот, кто зовёт себя Нико, уже не тот... Понимаешь, Йу? Так кто я, Свет или не Свет?

- Я знаю одно, что я Эли, - говорила Нат, мягко беря Таро за руку и тихо уносясь в неподвижность неистового бешеного вращения вещей и форм к... Мать была над всем. Пути столь близких незнакомцев пересекались под самыми невероятными углами. Но... где они сходились, там и расходились. Это была Боль. Пока ещё.


* * *


Восхитительные горы, белизна бескрайних просторов... Если бы только не тяжкий хлад сих сугробов, не обжигающий лёгкие морозный воздух. Саах возвращался.

В один из дней своего пребывания в гостинице (в последний день) Йу услышала за дверью шаркающие шаги, которые она узнала бы из тысяч других.., походку самого дорогого ей существа. Дверь распахнулась, бородатая обмороженная фигура ввалилась в комнату, в объятия Йу, в тепло любвеобильного потока... Саах улыбнулся, плюхнулся на кровать, блаженно закрыл глаза и молвил:

- Я сеял, Они взошли, - и уже спал, положив голову Йу на колени. Счастье расцветало в ней незабудками, она тихо перебирала его спутанные волосы, напевая детскую песенку, уверенная теперь, что утро застанет их в дороге.


* * *


Дороги, машины, города. Поезда, вокзалы, общежития. Телеги, пароходы и даже самолёты... Вдвоем они стремились найти ту точку пересечения меридианов и параллелей, где бы они могли осесть, посеяться, взойти всходами, начав, наконец, расти вверх, в стремлении отыскать в небесах свои корни... Или, взглянув вниз, отыскать в своих корнях небеса.

Станция, такси, незнакомый городок. Улицы, дом, тёмный подъезд. Лестница, дверь и, наконец, маленькая, уютная комната. Они переглянулись, их взгляды слились в волнистый голубой поток, искрящийся золотыми прожилками. Сколько лет они вместе? Года ни причём. Как давно это было: Феб, посёлок, кучка индивидуальностей, случайно уцелевших тут и там. Ничто не случайно... Мир снова жив, наполнен существами. Жизнь неслась вперёд; с быстротой курьерского поезда мелькали станции назначения: Рождение, Юность, Старость и...; Рождение, Юность, Старость и... Был ли Саах единственным, который понимал, что этот порядок можно, более того, необходимо изменить?.. Пришла пора на время сложить крылья. Они поселились в этой комнате потому, что им здесь нравилось. Небеса и корни сливались здесь, неуловимо переходя друг в друга; спичка чиркнула, свеча была зажжена, вечность повернулась к ним ещё одной, неизвестной, из своих бесчисленных граней, для кого-то являющихся путеводителями к самому себе и собственной цели, а для кого-то просто новой возможностью самоуничтожения. О, человек, ты вечен... ты вечен... ты вечен.


## Глава 5.


Портрет Матери.


Никогда не уставайте

писать о новом.


Страшная, старая, сгорбленная, ужасно сгорбленная женщина глядела на него с кроткой улыбкой в тёмных непонятных глазах. Он был разочарован и озадачен. Неужели это она? А чего, в конце концов, он ожидал? Молний из пронзительных глаз, светящуюся плоть и властную осанку?.. Он держал фотографию в руке долго, потом положил её в папку. Он впервые увидел Мать. Увидел на фотографии, подаренной Саахом; увидел совсем не так, как он этого ожидал. Но это было началом тех открытий, какие он позже обнаружил в том, что звалось его существом. Это было первое заклеймение Лжи, представшей ему под первым из многочисленных покровов. Под покровом ложного величия, надутого могущества, грозного, властного бессилия, мечущего искусственные молнии из неискренних глаз. А Мать; Мать была простой и доброй. Она любила своих детей и воспитывала их. О её монолитную настоящность вдребезги разбивались все эти электрические оккультные трюки и магические штучки. Она возникла из глубин неведомых времён и пространств Матери, стремительно приблизилась к миру, среди звёзд отыскала взглядом Солнце, устремилась к нему, взяла на руки Землю и стала лечить своё смертельно больное дитя. Это было уникально, как, впрочем, и всё в Мироздании.


* * *


Стас всегда был рядом, и даже этот истерзанный глупостью мир, проникший в самую глубь наших тел, казалось бы, такой реальный, не мог заставить его погасить огонь своей радости. Он приходил, являлся, как домовой, садился, пил чай, изменял атмосферу в комнате просто своим присутствием, смотрел долгим взглядом в мелкие предметы обихода, сангвинично смеялся, много говорил и как будто всё время чего-то боялся. Как будто постоянно делал усилие, чтобы удержаться на поверхности, на тонкой пленке внешней жизни.

- Ну да, - говорил он, - что бы ты делал, если бы пережил ощущение, будто тебе на голову упала бетонная плита?.. - Он что-то видел и даже был готов пожертвовать своей ограниченностью. Саах не отвечал на его вопросы.

Налицо был мировой хаос, росли цены, укорачивались юбки, цвела коммерция, не разглядевшая финальный приступ асфиксии под взрывом торговой активности. Впрочем, Ложь всегда выдает агонию за развитие. А Истина никогда не заботится о том, чтобы помешать нам принимать развитие за агонию. И когда бы увидели обратную сторону, сущность Лжи, что бы мы узрели? Ту же Истину? Которая многогранна?.. Она лепит нас, всё объединяя, и ей безразлично, как мы сами относимся к этому. То в нас, что изменяется, не зависит от наших мнений об этом процессе. (Саах подошёл к кассе и купил два билета туда и обратно). Даже если мы смертельно этого боимся, и даже если не можем обойтись без разделения на Истину и Ложь. Представители всяческих духовных и мистических обществ не сильно досаждали Сааху, ибо попросту не знали о его существовании. Но его внутренний мир был полон ими, как кишечник фекальными массами, и ему порой ощущалось, что он стоит по подбородок в грязной жиже, временами захлестывающей его с головой. Он находил спасение в тишине.

- Попробуй-ка убежать от себя, - говорил Стас. Они ехали в поезде куда-то туда... Саах глядел в окно, переводил взгляд на Стаса, скользил взором по стенам, потолку, лицам людей и уходил в себя, оставив на лице след неутолённой жажды чистоты, той самой, заставившей воплотить мечты... Пусть пока и на бумаге. Когда очередной рассказ приходил и стучался внутрь, желая быть увековеченным на листах, Саах старался уйти от всего, мягко отступить от всех этих острых, угловатых предметов и людей, резких событий, шумных улиц; осторожно пробирался в глубину своих зрачков, обходя надоедливые мысли и желания, находил тихое местечко и писал, писал быстро, до мозолей на онемевших пальцах, едва поспевая за потоком вдохновения. Через несколько часов вещь была готова, он её переписывал и прятал в папку. По ночам эта папка мягко светилась в темноте на полке, и шёпот листьев за окном смешивался с шелестом неведомо кем переворачиваемых страниц... Эти рассказы читали не только люди - друзья Сааха.

Шар белого цвета. Закат. Горизонт, равнина. Свет. Уход. Навсегда. Беда. Холода. Саах играл словами, как мировыми силами; в такт дыханию Верховного Слова нарастало и опадало напряжение в груди его. Ты, Саах, живёшь в такт природе, - вспомнил вдруг он фразу Энн, давнишнюю, когда она ещё училась в школе. В такт природе. Нда-а, если бы она понимала, в такт чему он живёт. В такт природе... Это было бы слишком примитивно; и это ведь совсем просто, это может сделать любой, нужно лишь чуть напрячься, захотеть. Нет, то, что ритмизировало Сааха, не постигалось мыслью, не достигалось желанием. Это был страшный миг между взмыванием сознания в широту ослепительных потоков твердого неподвижного белого пламени и тут же следующим за этим воспарением ужасающим падением тела в бездну боли, острой, как стальные заусеницы, чёрной, такой же неподвижной, но невероятно депрессивной, тоскливой, никакой; фундаментальной, как корень мировой усталости. Но очень агрессивной, активно отрицающей; как другой полюс радости; в ней не было даже отчаяния, лишь земляной поток всеобщей опустошенности. И этот миг между и между был странным, непостижимым, чуждым источником совершенно необъяснимого, лишенного смысла, состояния. Это был даже не миг, ибо не отмерялся единицами времени. В сём состоянии тело пребывало вечной, неподвижной вспышкой всеобщего сознания. Но вспышкой, угасающей в мгновение... вечное мгновение. Это было воистину то, как альтернатива, или... нет, вмещение этого, в чём мы... не живём, нет, но постоянно, упоённо, глупо, тупо умираем.

Он не знал, зачем ему быть там, но чувствовал, что в этом скрыта какая-то тайна, и покорно следовал теми извилистыми путями, коими вела его тень его собственного существа, облагороженная им самим до своей мрачной тотальности и обещающая в будущем открыть эту тайну. Вопреки принципу.

Такое случалось с ним всё чаще, и к чему это вело..? К тому, что периоды вознесения становились всё короче, а мрачные погружения, которые для тела были путешествиями по лезвию бритвы между двумя мирами, всё длительнее и результативнее? Вот только смысл сих результатов был для него абсолютно непостижим.

Это было время электричек. Он пересаживался с одной на другую, и всё повторялось... заново.

Молодой парень в очках, одержимый, кричал на всю улицу: Детей! Убивают! Абортами! Сначала Саах видел его в метро, спустя четыре часа на вокзале. В катакомбах какого государственного учреждения его так обработали - жертва тоталитарности.

В метро мира, в толкучке, Сааха сильно прижали к читающей у окна девушке, она оторвала глаза от книги и поглядела на него внимательно и неопределённо. Глаза у неё были разные: один карий, другой светло-серый; Саах вложил случай в копилку - этот мир был интересен ему всем, даже такими малозначащими происшествиями.

Он вышел на перрон, огляделся вокруг: прямо посреди толпы снующих туда-сюда людей пожилая парочка - лет пятидесяти - целовались взасос. Саах погасил горький огонь сожаления, улыбнулся. А вот и знакомые лица. Их было слишком много в этом городе. И он даже подумал, не пора ли ему менять окружение.

- Ты как, в начало электрички, в конец? Мы в начало.

- Почему?

- А что б в метро потом мозги не вышибли.

- Мне, наоборот, нужна толкучка. Я ведь прыгаю.

- Как прыгаю.

- Ну, через заборчик, бесплатно.

- И что, ни разу тебя не ловили?

- Ну почему ж. Ну, скажет, мол, лезь назад, ну, козлом обзовёт... Так что я во второй с конца.

- А чего так, именно во второй?

- А у меня примета такая, во втором контролеры добреют.

- Ну, пока, мы в первый.

Поезд затормозил; они побежали к голове состава, Саах пошёл к предпоследнему вагону. Тот не отапливался; Саах, покачиваясь в такт... движения электрички, закоченевшими пальцами строчил в блокноте, радуясь мельком, что взял карандаш, ибо ручка в холоде застыла бы, и ему пришлось бы куковать, пялясь в окно. Опять же в такт. А так контролеры застанут его за делом, отношение у них будет уже другое, и всё пройдёт без эксцессов.

- ...а в лоб хочешь?

Саах покачал головой, быстро спрятал блокнот в карман. Контра был нестрашен; скорее, пуст и слаб (не физически, разумеется). Саах смотрел на него с лёгкой печатью жалости на лице, но ничего не говорил: так было нужно, чтобы остаться в вагоне. Впрочем, и в любой другой ситуации им было мало что сказать друг другу. Каждый считал бы другого подонком. Как Стерх ни пытался, он не мог понять нужности такого социального расклада; Сааху же всё было ясно без определений, но его интересовало в этом мире совсем другое, он был захвачен своей целью (которая с некоторого времени перестала быть его целью и стала чем-то более общим). Осталось немного. Чуть. И контролёры были всего лишь винтиком в механизме.., винтиком, без которого, однако, вся машина могла бы развалиться, едва начав работать. Сааха несло на волне мировой силы, природа играла с ним, показывая ему невежество во всей его красе. Такие игры весьма поучительны для разума и для углубления Науки Любить.

Поглумившись, контра отстал, Саах снова взялся за карандаш.

Из блокнота росло дерево, ветвилось, листья его трепетали, тянулись к окну, к свету. Саах загасил невероятную, безумно яркую гамму, смягчил переходы, обрезал лишние ветви, подправил крону, чтобы она стала чуть шаровидней. Оглядел ещё раз сверху донизу создание природного тигля, подумал и, вздохнув, недрогнувшей рукой с корнем вырвал растение из субстрата фундаментальной мировой силы; скомкал листки, вышёл в тамбур, тщательно порвал их на мелкие кусочки и выкинул в щель между полом и дверью. С лёгкой душой заметил, что поезд уже на подходе к конечной, а для него эти три часа пролетели тремя минутами настоящей, полнокровной жизни. ...он сходил с ума, спрашивал время у уличных собак... Никто не смог бы собрать обрывки воедино, да и не стал бы этого делать.


Саах добрался до центрального вокзала и сел в поезд, в общий вагон. Так и есть, снова ему досталось место рядом с парнем, предлагающим ему выпивку почти насильно. Парень протянул Сааху бутылку с пивом:

- Будешь?

- Нет, спасибо.

- Точно?

- Да.

Парень помолчал секунд десять, потом снова повернулся к Сааху, протягиваю другую бутылку:

- А... напиток будешь?

Саах покачал головой.

- Точно?!

Вместо ответа Саах повернулся, посмотрел ему в глаза и спросил:

- Как тебя зовут?

- Алех.

- Точно?!

Парень помолчал, соображая:

- А чего это ты спрашиваешь, точно ли меня зовут так?

- Да нет, ничего. Я пошутил, извини.

- Да ты попробуй напиток.

- Да я не хочу.

- Да как не хочешь?

- Так.

- Ты понюхай хотя бы, - он ткнул Сааху в нос горлышко бутылки, перешёл на шёпот. - Чуешь? Коньяк. Настоящий. Друг подогнал.

- Спасибо, я не хочу, - Саах отвернулся и закрыл глаза.

- Мда, Саах и Алех... - он, в общем-то, был нормальным парнем, просто слегка навязчивым, как все простые мужики. Он не думал, и не хотел думать. Зачем-то провидение постоянно подсовывало Сааху под нос таких вот личностей; возможно, в этом был смысл. Контингент в общих сидячих вагонах подбирался весьма пёстрый. По приезде на вокзал Саах с интересом понаблюдал минут сорок, как местные с дрессированными обезьянками, соколом и совой зарабатывают себе на жизнь... или на вечерние алкогольные излияния. Что им ещё делать, если другому их не научили. Он сидел на парапете и молча внимательно впитывал впечатления, как губка впитывает воду. Чтобы потом воспарить и отжаться? Саах забыл, как это делается. Что-то происходило в нём; он как будто стремительно терял всё, чего достиг за годы напряжённой внутренней работы; он спускался к самому корню проблемы, а в руках его не было оружия, могущего защитить, в существе - надёжной защиты от этой всепроникающей липкой грязи. Он снова ничего не понимал. Но он верил. И если уж на то пошло, то что ему ещё нужно было, кроме этой тлеющей слабой искрой никому не нужной и никем адекватно не воспринимаемой веры? Обременённый и одновременно окрылённый этой верой, Саах шагал знакомыми улицами туда, где ждала его Йу.

Но ноги привели его в студенческую столовку. Чтобы согреться он взял салат и чай - самые дешёвые пункты ценника. Сидел, неспешно тыкая вилкой в тарелку; глядел в окно. Столовая находилась на втором этаже, и через огромные, во всю стену, окна рисовалась вполне обычная картина - улица, факультет, группы студентов, выпуклых и стремительных в своем полёте в... никуда, голубое небо в облаках... Или, нет, это было тогда, в прошлом. Сейчас был зимний вечер, небо чёрной бездной нависало над серой громадой матмеха, и на тротуарах было пустынно - все студенты сидели по общагам, кафе, домам, пережёвывали свои мысли, эмоции, рефлексы. Саах пережёвывал свой салат, внимая тишине, не нарушаемой разговорами редких посетителей. Справа от него за соседним столиком сидели две девушки; он внимал их спору о необходимости этики и хороших манер. Им было к чему стремиться. Сааху тоже; он тепло улыбнулся своему отражению в окне - худому лохматому парню в зелёной куртке, ставшей почти чёрной от грязи. Это приходило всегда неожиданно, раскраивало взгляд по окружению, вытаивало предметы из плотной субстанции, делало их содержащими свои собственные характер и сущность. И повсюду вспыхивали золотые блёстки. Саах замер, стараясь максимально аннулировать себя. Он видел каждую мысль и реакцию немногочисленных посетителей кафе. Ну вот; он что, спать тут вознамерился? - кассирша на раздаче скорчила гримаску, отвернулась. Он видел и её мысли тоже, но Саах был вежлив, и ничего не сказал кассирше. Его уже не вело - это переживание давно стало реализацией - теперь он был одной из выпуклостей единого сочного куска божественной силы; куска, называемого миром. Ясность взгляда его была незаметна для окружающих, чьё фотографичное зрение схватывало лишь рассыпчатые картонные видимости. Блистала плотная субстанция, физическая, тяжёлая; тяжелее даже самой материи. Саах ощутил силу, алмазной колонной опустившуюся сквозь его тело в землю; опустившуюся осторожно и нежно, будто эта сила осознавала собственное чудовищное могущество, способное в один момент взорвать всё вокруг. Сила твёрдая и одновременно текучая. Клетки его тела взвыли от ужаса и замерли в экстазе, впивая этот невероятный золотой расплав, живительный и смертельный, сладостный и невыносимый. Невыносимый для грязных смертных сетей, опутавших каждую клетку тела; и сладостный для самих этих клеток, знавших до этого лишь тиранию, беспамятство и мрачное рабство, которые в конце концов всегда заканчивались смертью.

Это было настолько невыносимо для тела, что Саах даже подумал, не прекратить ли опыт, из-за опасения, что случится непоправимое. Он сидел замерев, впитывая переживание. Знакомое по его концентрациям в уединении в собственной комнате, впервые оно пришло в бодрствующем состоянии, среди обыденной жизни, в столовой. Следуя за опытом, Саах утерял контроль. Девушки за соседним столиком с любопытством поглядывали на парня, замершего в неудобной позе, глядящего в никуда. Саах слышал и их мысли тоже. Хорошо, что это была студенческая столовая, и на его странное поведение не очень-то обращали внимание: мало ли, переучился парень, пусть его отдохнёт.

Он всегда удивлялся мизерности движения, заставляющего его существо вернуться в старую тесную кожу млекопитающего. Вот и сейчас что-то махнуло золотистым хвостом и исчезло. Воздух, до этого сочившийся тёплым светом, тут же превратился в пустоту, содержащую подвешенные в пространстве предметы. А ему осталось лишь обвести тяжёлым взглядом мрачное тёмное помещение, кряхтя встать и выйти в осенний могильный хлад, кутаясь в поношенную куртку.

Он копался в опыте бесчисленных предшественников своих, ища аналогов той деятельности, которой сейчас занимался, вернее, которая, захватив, горным потоком несла его к какой-то неведомой цели, и не находил. Либо там ещё никто не бывал, либо тот, кто бывал, слишком умело заметал за собой следы. Мать молчала. Молчала интуиция. Лишь вера в то, что это было нужно, тлела слабым угольком, припорошенным пеплом всеобщего несознания. И, в конце концов, Саах чувствовал, что работа шла, продвигалась. Ему же оставалось лишь открываться и верить, не обращая внимания на потерю не только высших, но и просто физических сил, на ежесекундно возникающие и так же быстро и таинственно исчезающие болезни тела, на странные переживания, опыты, приходящие сами по себе, без каких-либо видимых причин и так же бесследно уходящие. Хотя, нет, не бесследно. Они что-то давали существу. Но это что-то было непостижимым для разума, и всё же близким, простым и понятным для тела - ещё один парадокс.

Необходимость эксперимента назревала незаметно, и Саах знал, что когда-нибудь они с Йу вдруг окажутся перед обязательной потребностью в конце концов начать его, без промедления, без рассуждений. Но он всё тянул, всё откладывал. Им нужен был кто-то третий.


* * *


Саах гулял по парку бесстыжей немощью, скорбным инвалидом. Свет сознания мигал, как готовая погаснуть свеча. Это маленькое, никому не нужное существо было тяжко больно, вот уже целую неделю... или с начала своего рождения. Это как если бы весь мир повернулся к нему задницей. Всё было глупо, невыносимо, каждое слово любого человека, включая себя, вызывало жгучую тоску по искренности. Но, похоже, эта искренность решила покинуть мир и людские умы безвозвратно. Или?.. ...то, как мы видим мир, есть проекция нашего состояния на наше сознание... Улыбнись, и мир вокруг станет светлее... Беда в том, что мало кто помнил, как можно по-настоящему улыбаться. Страстные или вежливые гримасы были не в счёт... Шаркая башмаками, Саах топтал парковые дорожки, не в силах взглянуть в небо. Оно слепило его. Он был маленьким Саахом... Прошёл в чащу, подальше от оживленных асфальтированных дорожек, сел под лиственницей и закрыл глаза...

...Серое вещество пространства. Оно было однородно и неподвижно. Было сероватым светом. Медленно пребывало, плыло ни в чём. Время не существовало, поэтому сие произошло в одну вечную секунду. Это мигнуло в щель разрыва, как равнодушный взгляд серого ангела. До этого был Саах, севший под дерево. После этого был Саах, открывший глаза и положивший голову на подогнутые колени. Но во время этого не было ни Сааха, ни мира, но лишь безмолвное пребывание субстанции без начала и конца, тихое и незаметное. Это исключало мир. Мир исключал Это.

Саах вернулся домой и уставился в надоевший экран... Показывали Новости...


* * *


Она стремительно ограничивалась. Вот она стала Нат, красивой сильной Нат. Видимая часть спектра сузилась до узкой полоски между инфракрасным и ультрафиолетовым. Две дыры закупорились глазными яблоками. Миры медленно проникали один в другой, неслась в черноте клетка Солнечной Системы с несколькими пылинками вокруг светящегося шарика. На одной из них, покрытой большей частью плёночкой воды, покоился маленький континент, состоящий из областей гладких и шершавых. Шершавые назывались горами и мелкосопочниками, гладкие - равнинами, впадинами. Она подкрутила увеличение. Одна из равнин при ближайшем рассмотрении была покрыта световыми точками и малюсенькими кирпично-бетонными коробочками, расставленными в некой магической геометрической последовательности. По улицам бегали стальные букашки с выхлопными трубами. Её неудержимо тянуло к одной из кирпичных коробочек. Это было как сродство вибраций. Она максимально, до упора, повысила увеличение, вошла в отождествление с собой, проплыла к одному из квадратных окон и исчезла... Вселенная накручивала круги.

И о чём болтал диктор на экране, Сааха не заботило. Он не понимал ни слова. Его клонило в пустоту, в бездну, в липкую усталость. Красная злоба, раздражение смешивались с чёрной ленью, и эта смесь застывала причудливыми сталактитами в его мыслях и действиях. Он медленно погружался, скатывался, не обращая внимания на отчаявшуюся Йу, потеряв связь даже с внешним Саахом и слыша только диктора на экране, расплываясь амебой по... Вспышка; он увидел кресло, стул, стену. Услышал шелест страниц книги в руках Йу, забравшейся с ногами на диван. Он видел и слышал это и раньше, но сейчас это стало вдруг потрясающе новым, как будто в каждый предмет ворвалась жизнь. Вломилась она и в Сааха.

- Сейчас. Сейчас... Будет. Ещё несколько секунд. Пять, четыре, три... - Саах замолчал, посмотрел на Йу.

- Что? - спросила она, оторвавшись от книги. Лучи её глаз пронзили чёрные сталактиты, ворвались в него, вспучили чёрный гудрон тамаса и прокричали безмолвно:

- Наконец-то!!! Сколько можно было тонуть?! В тебя было не пробиться! Что с тобой творилось?! Ну, сейчас мы устроим в тебе тарарам! Погоди же!!!

- ...Что? - спрашивала Йу. Саах чувствовал и видел, как в замедленной съёмке, разлетающийся в куски вязкий панцирь и свою молодую, ту же, но прозрачную и пористую, кожу.

- Сейчас. Вот, сейчас... - он напрягся, наконец, в дверь стукнули раз и другой, и он пошёл открывать. Он уже видел себя в лесу, их было трое, они шли долго, дело делалось, всё было о'кей. Когда она вошла, он сразу узнал её - Нат - повёл на кухню, усадил, предложил чаю, Йу достала банку сгущенки и печенье, они оживленно говорили, пришёл Стас, стало ещё более шумно, часы пробили двенадцать, час, два. Стас ушёл, пожелав исполнения предназначений; его эксперимент шёл своим чередом, и сейчас он как раз учился жить без крыльев...

Саах раздувался. Он приподнялся и вылетел в окно, покинув молча уставившуюся вдаль Йу, задумчиво помешивающую ложечкой чай Нат и уронившего голову на руки Сааха. Он отправился в сны, как и прошлой ночью. Как и всеми прошедшими ночами, снова забыв на земле своё тело. Пока это было так. И не было никакой возможности избавиться от вредной привычки каждую ночь умирать в теле, хотя Саах видел нечто дальше этого...

...тело пластичное, гибкое, бесконечное может.., оно может участвовать во всех путешествиях сознания. Переживания могут быть тотальными. Более того, только с участием тела они станут абсолютно тотальными. Возникнет момент, когда человек в теле, не оставив позади трупа, пройдёт сквозь состояние смерти и войдёт вдруг в некую жизнь, по сравнению с которой наша жизнь выглядит как смерть. Это будет не усилие, не достижение, а естественная природа тела, ставшего вечным... Мать смотрела с фотографии просто, нежно и пронзительно.


*


Утром они встали, распили кофе, молча собрали вещи, отдали ключи соседям и вышли на улицу. Они шли по фосфоресцирующему меридиану закрыв глаза, взявшись за руки. Саах нагнулся, поймал за хвост разлинованную плоскость, - Время, - повернул его поперек его изначального движения. Всё замерло, - всякая причина схватила собственное следствие и удивлённо разглядывала саму себя такой, какой она должна была бы стать через эоны тысячелетий. Лицом к лицу... Они втроём, продвигаясь в себе, видели всё. Но видели ли это те трое, Саах, Йу и Нат, что неслись в легковушке по мокрому от росы шоссе в направлении Большого Леса? Те трое, что высадились у первых корабельных сосен и вошли в молчаливый лес, оставив водителя недоумённо смотреть им вслед? Тихо исчезли они в чаще, гармонично и бесследно. Тишина вибрировала, уходя за горизонт широким гладким Путём. По этому Пути они направились. Самое интересное было то, что они не знали, куда. Если бы они это знали, они уже были бы там.


* * *


Ему было всё равно, с чего начинать, во что верить, как жить и умирать. Но, странно, он никогда не мог представить себе свой конец, свою смерть. Отдаваясь потоку неназываемого, он уносился в будущее через года и года, ощущал леса, дома, машины; руки, бьющие его, и ладони, ласкающие его; комнаты, кроватные сетки, бронированные двери с глазками, небо и океаны. Но дальше... дальше почему-то всё терялось в облаке оранжевого света, который поглощал его, растворяя маленьких Саахов в своей непобедимой субстанции, оккупируя всё, не оставляя места ничему, кроме себя, ни даже маленькой посторонней пылинке в этом оранжевом засилье... И потом Саах просыпался. Сколько он ни пытался, он не мог попасть туда в бодрствующем состоянии, сохранив себя. Будущее оставалось на запоре. И не мудрено...

Они были свидетелями собственного исчезновения в этом огромном лесу. Как кусочки сахара в ведре воды, они становились всё меньше, пока в конце концов ими не овладела тишина, плотный покой, который уже давно ощущался снаружи, и вот, наконец, он вошёл в них через ставшую пористой и податливой индивидуальность. Исчезли время и пространство, как функции ограниченного тюремного существования. Это был один из сюрпризов. Что ждало их дальше? Глупо было задавать вопросы. Инструмент, задававший вопросы, вдруг стал спокойным и прозрачным, думать не было нужды. Через два дня, в одно пасмурное утро, в этот молчащий приёмник хлынули ответы на все вопросы в мире, и стало понятным, зачем нужна была эта тишина, абсолютный нерушимый покой, вобравший в себя этот неистовствующий поток ответов и каким-то чудом всё же остававшийся неподвижным и непоколебимым, несущим в себе предпосылки вечности, как мимолетное обещание бесконечного бытия...

- ...каждый камень, каждая травинка разделит всеобъятность бессмертного существования и бесконечного пребывания. Это будет конец великой иллюзии, миллионолетней болезни, это будет высочайшее излечение конечного от своей конечности...

- ...Мать, это будет теперь? В этот раз?

- ...Можно сказать, что на этот раз нечто будет сделано. И уже сделано. Осталось отработать кое-какие привычки, типа: есть, спать, умирать, кое-в-чём отстрадать... Но всё уже сделано...

Думал ли он о маленьком Саахе, бредущем по лесу с двумя женщинами и кучей непонятных, ненужных вещей в рюкзаках, о голодном измученном Саахе со сбитыми ногами и тьмой, горящей в бескрайнем взгляде. В его глазах отражался лес, и само его тело было отражением в озере Мироздания формы его индивидуальности. Никто не помнил, когда по этому озеру пошла рябь, в результате чьей роковой оплошности. Может быть, это было нужно? Никто не знал, зачем. Видимо, только никто и мог бы ответить на все эти вопросы. Но этим никто нужно было сначала стать. А мог ли это сделать кто-нибудь в одиночку, оставив всё остальное, весь окружающий мир таким, как он есть? Лишь бросив после себя труп... Лишь став пищей для смерти...

- Нет, нет. Это не решение, - тайна была близка как никогда, но мир не хотел изменяться, мир пока ещё призывал смерть. ...Бог на небесах смеётся, Богу в человеческом сердце больно... О Господи, когда-то, миллиард лет назад, это говорил Стас. Но в чём причина нашей скорби?.. Вопросы, вопросы. Они так глупы, смешны и суетливы. В чём причина грозы? Ты помнишь, дорогой, ты говорил, что в атмосферном электричестве. А в чём тогда её суть? В простом факте наличия своего в этом мире?.. Покой плотной прозрачной глыбой напрягался в существе, и все поверхностные завихрения и беспокойства мысли замораживались на месте, схваченные и обездвиженные могучей дланью. Тишина. Тишина... Её звон был непередаваем, неописуем. Это плавное движение без малейшего сопротивления вдоль мировых событий. Эта алмазная прозрачность...

Вдруг она была нарушена. Стремительно сократившись, их сознание нырнуло в тела, разделившись на три маленьких невежественных комочка. Они стояли друг перед другом посередине заросшей лесной дороги, не в силах прозреть вышний промысел. Отождествление было слишком стремительным, и вопли измученных тел достигли их сознаний, ослепив их болью, безысходностью, немощностью и грузом привычек. Поток мягкой белизны из глаз Нат иссяк, последние капли света озарили лик, и ноги её подкосились, не в силах выдержать тяжести вековых накоплений. Истощение. Усталость. Банальная, всем известная формула. Всё это было фальшью, безумным обманом! Но, боже мой, каким реальным обманом! Они не знали, где находятся, куда идти. Да и идти-то они не смогли бы. Они даже поверили бы в это, если бы не переживания всех предыдущих дней... Вдали послышался скрип, стук колёс, громыхание и грубая ругань. Из-за поворота показалась телега с сидящим на дерюге мужланом полупьяного вида. Они сидели на обочине, сгорбившись и глядя в пустоту. Телега, поравнявшись с ними, дёрнулась и остановилась. Мужичок ошарашенно посмотрел на троицу, сплюнул, осторожно слез, подошёл ближе, встретился взглядом с Саахом и замер, не зная, что сказать. Он был предельно озадачен. Это жило, как движение часовой стрелки или как восход солнца, такое же незаметное, но неумолимое. Это вливалось в грудь через глаза и вызывало спазмы в горле. Мужик дёрнулся, выматерился и, злобно сверкнув взглядом, прошёл обратно к телеге, бормоча под нос.

- Постой, - сказал Саах, - нам по пути.

Это были первые слова, сказанные за столько дней, и он закашлялся. Всё произошло быстро. Мужик назвал плату, Саах кивнул, расплатился, они погрузились на телегу и заснули мертвейшим сном. Отражаясь в зеркале природы и невозмутимо вращая миры, ста-...


## Глава 6.


Предназначение.


АЗБУКА ИЗМЕНЕНИЯ


Они приехали на глухой полустанок, откуда автобус должен был довезти их до города. Телега, покачнувшись, остановилась, мужлан полупьяного вида свесился, бросил поводья, слез с телеги и, подойдя к Сааху, грубо буркнул: Десять. Саах медленно развернулся и посмотрел на дядьку. Тот задышал нерешительностью, но, оглянувшись по сторонам, напрягся и сказал более внятно: Десять, - ему хотелось набить морду этому хилому юноше, но он сдерживался.

- Ты взял с нас плату ещё в начале пути, - и, не дожидаясь ответа, Саах выгрузил вещи и помог сойти Йу, своей жене, и Нат, её подруге. Мужлан вырос у него перед носом, в бешенстве вращая глазами. Саах внимательно удивлённо взглянул на него снизу вверх, всмотрелся пристальнее, осторожно отодвинул его за плечи со своего пути, взял вещи и с обеими женщинами прошёл в здание гостиницы, - грязную деревянную избу, - предоставив вознице стоять и сверлить взглядом их спины, пока они не скрылись за дверьми. Спокойствием силы веяло от этих непонятных людей, от этого худого парня, не боявшегося в такие времена путешествовать с двумя женщинами. Мужик был в бешенстве. Он вскочил в телегу, хлестнул вожжами коня и, заорав что-то похабное, унёсся по лесной дороге в чащу. Между избой и флигелем, на месте их разговора, остался кусочек пространства непробиваемой цементированной тишины.

- Здесь нет заведующего, нет управляющего.

- Но хоть расписание движения автобусов есть?

Женщина лениво скользнула по Сааху и его спутницам взглядом:

- Вы что, с Луны свалились?..

- С Солнца...

- ...какое расписание! Придёт, так придёт, а нет, так ждите до завтра. Не одни вы такие. Хотя,.. такие, как вы, всегда везде одни. Эй, постойте, - крикнула она вслед удаляющейся тройке, - во флигеле располагайтесь, там чище и вообще... поспокойнее, - последнее слово она произнесла тихо, с ностальгической ноткой в голосе.

Они расположились во флигеле. Место было смурное, личности вокруг непонятные. Это не мешало дроздам на кустах ольхи распевать во всё горло.

Что за люди ютились на полустанке, было не разобрать под слоем чёрной грязи, покрывавшей все лица, постройки и, казалось, даже воздух вокруг. Кто-то так же, как и Саах, мечтал попасть в город, кто-то просто нагло жил в избах вокруг, не спросясь разрешения, кто-то...

Саах сидел у окна, неподвижный, как статуя. Но даже в статуе есть скрытое движение. Неподвижность его шла из глубины веков, седых напластований, того, что было до нас. Эта неподвижность, застывшая, вспученная, может быть, первая волна жизни на Земле, грозная и архаичная, чуждая в своей слепоте всему на свете, проходила через то, что люди называли Саахом, через прозрачный, неподвижный футляр без стен, яйцо без скорлупы, уплывала, вибрируя, за горизонт и соединялась где-то выше с ликующим в своём безмолвном неистовстве океаном Радости, в котором вселенная была пузырьком пены, рождённым взором Сущего, а ниже... ниже она уходила в тайну, терялась в толще непробиваемой базальтовой скалы, где-то на уровне чуть ниже земли. Всё это было схвачено мгновенной вечной секундой в момент наивысшего порыва и обездвижено, запечатлено в своём многообразном движении. Губы его шевелились беззвучно, даже Йу со своим тонким слухом не смогла бы разобрать ни слова; язык Сааха, повинуясь воле, ткал загадочную вязь: ...о, Мать, Мать, я не прошу переживаний, озарений. Делай этот инструмент готовым, рушь его, строй, тряси, заполняй. Ты знаешь всё! Я не буду просить могущества, потворствуя Сааху, но помоги мне избавиться от себя, забери меня от меня. Он - твой, как и я весь. Путь долог, но, как надо, так пусть и будет. Отдаюсь тебе, раскрываюсь... Свет в его глазах ушёл на дно зрачков, но неподвижность, облако тишины вокруг существа его остались.

Нат слегка коснулась его запястья, он повернул голову:

- Который час?

- Два... Здесь можно пообедать.

Йу подняла голову от книги, встретив взгляд Сааха, улыбнулась и, захлопнув книгу, встала. Втроём они вышли.

Закусочная освещена была скромными десятиваттками. Некая демоница в белом колпаке раздавала тарелки с пищей. Вареные бычьи сердца, истекающие жиром, наваленные на полуметровые подносы, сочные пельмени в кулак величиной, толстые ломти розовой ветчины, куски свиной печёнки. Всё было аппетитно, страстно и сочно. Стоял низкий гул голосов, жара и дым от папирос. Шла заправка перед беспокойной ночью. Когда они вошли, ёж толпы ощетинился стрелами алчных взглядов, пожиравших плоть двух незнакомых женщин, лишь разжигавшую страсти от кажущейся неприступности обеих жертв. Просто шагая, за Йу вошёл Саах. Неподвижный взгляд его останавливался на каждом лице лишь на секунду, глаза в ответ наливались кровью и... опускались, не в силах стерпеть. Мощь власти чистоты заставит возрастить цветы, не будь тех буйно в рост стремящихся игл мрака, на коих нежный взгляд отточит силу воплотить мечты... Доколе грязью пачкать меч?! - сказал бы Лувр на всё это, однако могила его давно поросла полевыми травами.

Саах взял себе большую тарелку пельменей, уселся за стойку, и, уплетая их один за другим, впитывал события. Его чёрный бездонный взгляд время от времени встречался с пылающим пронзительным взглядом поварихи, и она томно опускала глаза, краснея от приливающей страсти. Как её тянуло к нему!.. Саах равнодушно скользил взглядом поверх голов... Он задыхался. Кусок не лез в горло, изголодавшееся тело отказывалось принимать пищу. Он посмотрел в упор на Йу и Нат. От первой веяло чистотой, любовью и свежестью, от второй - силой, поддержкой и простотой. Всех троих окружало нечто, как будто отдалявшее их за миллионы миль отсюда на берег лазурного моря... Кто-то, протискиваясь в толпе мимо них, случайно задел Сааха под руку, и стакан вина из его пальцев кувыркнулся на пол, рассыпавшись осколками в красной луже. Звона почти не было слышно из-за шума голосов, выкриков и взрывов смеха. Они расплатились и вышли. Стоянка автобусов пустовала, как и с утра. Неизвестно, ходили ли они вообще из города на эту станцию. Неизвестно, существовал ли сам город. Людям было хорошо здесь. Они, подобно дроздам, не думали о завтрашнем дне, наслаждаясь текущим мгновением, отдаваясь похоти, грабежу приезжих, еде и сну. Время остановилось в небытии, нарушаемом лишь чьей-то смертью в результате сумрачной пьяной поножовщины... Они ушли в лес и, облюбовав поляну, сели под берёзой. Мир станции вмиг ушёл в нереальность, как сон, который надо забыть. Солнце было почти в зените.

- Помнишь, - спросила Нат Сааха, - эту вещь, которая начиналась ...музыка окутывала Сайна, обволакивала тёплым покрывалом и несла в далёкие миры...? Где это было?

- Вот здесь, - показал Саах на грудь, - в первом слое, не глубже... Сейчас это не имеет смысла.

Йу блуждала взглядом вокруг, выхватывая из пространства предметы, погружаясь в них; чётко прослеживаемые формы вдруг как будто проявляли прозрачность и раскрывались, оставаясь теми же. Тут она подняла глаза к небу и застыла, уйдя ввысь. Саах вспомнил, как они шли по этому бескрайнему лесу три недели, полагаясь только на интуитивное чувство направления, не думая ни о погоде, ни о пище, ни о натруженных ногах. Это было частью их опыта. Это было, как путь, который не существовал. Который возникал прямо у них под ногами. Может быть, в будущем узнают о результатах и всё станет проще. Но первопроходцам всегда труднее всего...

Солнце зашло. Повинуясь обстоятельствам, они вернулись к избам. Йу и Нат уединились во флигеле, задёрнув занавески, а Саах пошёл к гостинице. Там играли в карты. Он подсел к игрокам и вошёл в игру, глядя чёрным взглядом сквозь стол, соседей по игре, стены и потолок в (как казалось мужикам) бездну мрака и ужаса. Спокойное выражение ни разу не покидало его лица, и... это был напряжённый поиск.

- ...и вот бывают странные люди, - отчётливо слышал Саах голос одного из игроков, - вот, например, вроде тебя, парень. Вышел из лесу, с двумя бабами, почти налегке...

- ...ну, и что же здесь особенного? - спросил он мужика мягким, почти женственным голосом, заставившим того запнуться. Что-то произошло. Собеседник был поражён. Он не мог оторваться от двух чёрных дыр, на дне которых копошились черви, а в самой глубине горел маленький огонёк свечи. Два глаза приближались всё ближе, и вот они поглотили мужика и понесли на огонёк. Это было бы восхитительным, чудесным, но путь был прегражден мерзкой трясиной, кишащей червями и гадами, в которую он стремительно нёсся.

- Не надо!!! - крикнул мужик одними губами. Саах отвернулся и стал сдавать карты.

- Кто ты? - едва прошептал этот грубый мужчина, только сейчас почувствовавший, казалось, какую-то потерю. Потерю нечто, ушедшего ещё в детстве и вот сейчас на миг вернувшегося к нему, чтобы... возможно, больше не возвратиться никогда.

- Кто ты? - шептали губы.

- Я? Зеркало, - тихо ответил Саах. - Для тебя, по крайней мере.

Это продолжалось долю секунды, никто ничего не слышал, а если бы и слышал, то не понял бы ни грамма...

Ночь вступала в права, неся море новых желаний, мыслей, импульсов. Человек всегда, подобно марионетке, отдаётся на волю этого потока, растворяясь в том, что, в общем-то, должен преобразовать, и сам править этим, не позволяя безволию окутать себя... Но мир, он ведь не хотел меняться.

Мать, чего не можем мы, можешь ты... - Саах сидел на полу. Игроки ушли предаваться веселью, но по меньшей мере несколько из них сегодня будут не так жадно искать объятий женщины, тоскуя по объятиям того, что есть мы сами внутри, в реальности, что есть человек на самом деле. Саах называл это сеять. Сегодня он опять сеял после месячного перерыва. Да, нынче по крайней мере несколько мужиков пожалеют о содеянном. Саах не сознавал, как близко он был к истине, думая таким образом.

Что-то должно произойти, иначе откуда такой прилив сил. Тело всегда чувствовало, знало о том, что предстоит, раньше ума, и накануне решительных действий переполнялось энергией, как бы предполагая её растрату. Саах поднял голову, встал, спустился вниз.

Он видел - пьяные люди сидели, лежали, ходили в большом зале. Напряжение у него в теле нарастало. В воздухе бродили неясные ощущения, неосознанные желания. Людям нужен был толчок. Он был дан какой-то парочкой, уже вступившей в интимную связь. Все глаза загорелись, все мышцы напряглись, а руки стали жадно искать тел. Облако неподвижности окутывало Сааха, белое облако прозрачной и твёрдой, как алмаз, силы. Чудо было здесь, но мир не хотел меняться, а сделать Это помимо его желания было равносильно катаклизму. Он сел в углу на пол. Раздались крики, ввалились с десяток-полтора людей со скотскими лицами, свечи в дырах глаз погасли, зашевелились черви. Были слышны крики женщин, переходящих из рук в руки по кругу. Слышались страстные стоны, плач, смех. Вид оргии был нереален, как будто всё состояло из пепла. Саах резко встал, огляделся, в несколько прыжков пересек комнату, вырвался через двери на улицу и... В окнах флигеля горел свет. Саах перестал быть просто человеком, воплощающим в себе... что? Через двери банда мужиков вытаскивала из флигеля Йу и Нат. Огонь застлал глаза Сааха, перед взором закружились вспышки красного света. Он оказался в толпе, сокрушил ударом челюсть одного, разбил головой нос другого и упал, отброшенный ударом сапога в висок. Тонкое лезвие сверкнуло у него перед носом, и чей-то голос посоветовал убираться, пока жив.

Это должно было произойти, но как, Саах не знал. Боги древности не строят иллюзий, они знают. Для них человек - лишь капля в водопаде и, одновременно, мечта, цель и средство постижения их глубочайшей сути, их пути к высшему. Именно поэтому они отвечают на призыв, нисходя, чтобы строить, изменять, создавать или разрушать; в данном случае - последнее.

Он встал и увидел стальную стену, ощетинившуюся стальными взглядами. Подошёл к завалинке, взял лопату и врубился в эту стену, в середине которой горели два прекрасных цветка - белый ландыш и красный мак. Он рубил не уставая, живая стена понемногу рушилась, издавая стоны и хрипы; последние несколько теней метнулись к рощице осин, оттуда взревел двигатель, загорелись фары и махина автобуса понеслась на Сааха. Он успел услышать голоса Йу и Нат, убегающих в лес и сообщающих, что будут ждать его... где, он не услышал. Автобус врезался в его твёрдое, как сталь, худое тело и отбросил его на стену флигеля. Жалобно звякнув, отлетела лопата, земля забрызгалась красным...

Что, это и есть смерть?

Солнечная сила поднялась из-под земли, из-под самых тёмных магм, собрала, связала его распадающееся существо, готовое умереть, выпрямила позвоночник, влилась в ноги, заставив их совершать работу, и он осознал, что с невероятной быстротой удаляется в чащу, оставив позади себя на стене и земле клочья одежды, чуть ли не треть своей шевелюры и рёв автобуса, рыскающего вокруг в поисках исчезнувшей жертвы.


* * *


Саах сидел в полумраке на заплеванном асфальте между ларьком и автобусной остановкой. Пустынно и тихо было вокруг, ни людей, ни живности. Хм, что бы это значило? Где это я... на сей раз?

Встал, огляделся: в городе ни души. Он подошёл к ближайшей двери с надписью Фотоателье, дёрнул ручку - не заперто. В салоне тоже было пусто. Саах бродил по служебным помещениям, отдыхал в пустых приёмных, сидел на подоконниках, разглядывал незнакомые предметы. В шкафах стояли химикаты в банках, какие-то приспособления. На всём лежал тонкий слой пыли. Отчаявшись найти что-нибудь стоящее внимания, он вернулся на автобусную остановку. Здесь я сидел пару часов назад. Но полумрак почему-то не рассеялся. Если сейчас утро, то должно было рассвести, если вечер - стемнеть. Он сидел и внимал.

Послышались шаги откуда-то слева, непривычные и пугающие, разрывающие в клочью гудящую тишину, заполняющую город. Некто приближался к остановке. Вот он оказался перед Саахом, остановился:

- Привет. Ты как здесь?

Саах вглядывался в черты старшего брата, погибшего несколько лет назад в автокатастрофе:

- Да вот, сижу, жду. Может быть, трамвай придёт. А где все? Что случилось с городом?

- Это не город.

- О?

- Ты разве не понял, Стерх? Ты на том свете.

- Хм...

- Пойдём-ка... - брат встал, повелительно подал руку.

- Нет, погоди. Давай, садись, расскажи. Что это вообще за новости. Как сие понимать, Пойдём? А что, нельзя тут посидеть?

Брат слегка растерялся, огляделся по сторонам, шаря озабоченным взглядом вдоль пустынных улиц и по серым фасадам домов, будто только сейчас узрел окружение:

- Я не могу. Идём.

Саах покачал головой:

- Не можешь? А ты пробовал? Хоть раз.

Поколебавшись с полминуты, брат всё-таки сел рядом на асфальт. Устроился поудобнее, обернулся к Сааху:

- Ну, рассказывай, что произошло?

- Вероятно, это был автобус.

- Да уж. Снова машины. Везёт нам на них. Видать, семейное.

Саах отрицательно покачал головой, но ничего не сказал.

Брат прислушался:

- Кажется, тебя зовут. Значит, ещё не время.

- Возможно. Что ж, поглядим. - И только сейчас Саах вспомнил его имя - Пан.


* * *


- Локи, идём домой.

Он ожесточённо покрутил головой, дёрнул плечами. Тётя подошла и обняла его сзади за плечи:

- Ну, держись.

- Я не хочу. Где Стерх?

- Ну что за фокусы. Ты же знаешь, Стерх.., он...

- Я хочу к нему. Где он? Где он?!!

Почему Саах вспомнил? Это ведь не было его личной памятью. Где-то очень далеко, как будто за вуалью, он видел могилы Стерха, согбенную спину его младшего брата, стоящего под дождём среди безликих постаментов. Могилы стерховых детей, внуков, ещё не родившихся, но уже признавших всесильную пяту закона, поправшего их тела... У самого его носа улыбчиво сверкала плотная золотистая радость. Она была вне закона, вне могил. Как, как ей удалось ускользнуть от всемогущей длани? Это была даже не радость, а нечто, что приходилось матерью радости и свободе. Она сверкала и переливалась; тёплые пылинки касались его лица, шеи, рук, забивались в волосы. Сожми кулак и почувствуешь в нём плотное бьющееся чудо. Это что, и есть твой новый мир? - Дитя моё, он старше самой вселенной. Просто он лишён привычек, и поэтому всегда юный и всегда разный. - А как же с тем, другим миром, где мы живём? - Нет другого мира, есть Другой Взгляд.

Его младший брат, такой надоедливый, такой вздорный, когда дело касалось того, чтобы просто перекинуться парой слов со Стерхом... Который ругался самыми последними словами, когда кто-либо пытался хоть как-то наставить его на путь истинный... Этот шебутной Локи стоял на кладбище под дождём возле обелиска и плакал.

- Где Стерх? - он прекрасно знал, что Стерха-больше-нет. Но это было грандиозной ложью, а Локи ненавидел ложь.

Теперь он знал это. Ложь не была основополагающим принципом вселенной. Когда-то, на заре возникновения жизни, она прилепилась к миру и всё это время правила им, как лжемонарх, чувствующий, что время его правления подходит к концу, и от этого ещё больше неистовствующий и злобствующий на все лады, но по сути уже сверженный.

- Где Стерх?

- Идём домой.

Но ведь мы дома. Вероятно, мы что-то забыли. Какую-то малость. В нашей обильно наполненной и плотно упакованной жизни не нашлось места одной вещице - Высшему. У нас на всё есть время, кроме одной вещи - простой жажды Высшего. Когда пройдёт боль, мир распахнёт двери и окна к этой новой Силе. А пока... Мы столько веков учились жить без Божественного. Мы весьма преуспели в этой нашей прогрессивной амнезии техногенного варварства. И в результате мы потеряли и жизнь, и смерть.


* * *


...Мать. Мать... - это слово прорастало сквозь него, как золотой цветок, пуская солнечные корни в черноту под ногами и расцветая над головой сияющим снопом. Он был лишь выражением этого цветка... Прошло уже два дня. Лес поглотил его, и Саах продвигался, плавно скользя в некой субстанции.

Он не был, от БЫЛ; пусть даже на несколько часов. Он осознавал крепкие нити, похожие на паутину, связывающие автобус и несколько теней в нём с некоторыми местами в городе, в лесу, на покинутой станции. В реальности этого опыта он убедился, когда, прослеживая путь одной из нитей, вышел на небольшую полянку, посередине которой стоял каменный домик. Нить тянулась к дому и исчезала внутри. Саах подошёл, не касаясь земли, толкнул дверь, прошёл через прихожую и оказался в комнате. Несколько мертвецки пьяных мужей спало вповалку в различных местах. Он взял всё необходимое: еду, одежду, документы, аптечку и вышел. Внутри напряглось. Он услышал гул мотора и почувствовал, что это за ним. Он это чуял всеми фибрами. Постояв на пороге и глядя в чащу, он сосредоточился и тут же резко повернулся. В дверях, пошатываясь, стоял человек с осоловелыми глазами: Ык! Копка! Ты, штоль? Саах облегченно вздохнул и, повернувшись, зашагал к лесу. Автобус подъехал к дому как раз в тот момент, когда Саах скрылся за деревьями. Пьяный человек бессвязно рассказывал высыпавшим из автобуса громилам о лешем и показывал, куда тот пошёл, тыкая пальцем совсем в другую сторону. Саах всё это слышал, и чувствовал струйки враждебности, приходящие к нему с той стороны. Они, эти струйки, нуждались в указании направления не больше, чем опилки железа по отношению к магниту. Он ощущал их на своём бедном теле как маленькие скручивания, затвердения, мешающие нормальному функционированию. Это были щупальца смерти.

Саах вышел на вырубку и сел на пень. Лучи связывали солнце с землей золотыми волокнами. Поднявшись по одному из них, он увидел израненного Сааха, сидящего на пне в бандитской одежде, жующего бандитский хлеб, увязнувшего в бандитской паутине, опутывавшей, в сущности, весь город и прилегающие станции, и даже некоторые места в лесу. Но лес был могуч. Он насмешливо, добродушно терпел эту паутину, так как был любвеобилен. И лес в любой момент мог стряхнуть эту сеть с себя, как слон стряхивает комара. Но суть леса - смирение и отдавание. И, видимо, так было задумано для окончательного акта. Саах понял, что, живя в лесу и волоча за собой враждебные сети, он становится носителем этой заразы. Необходимо было найти решение. Какое? Растворяясь в солнечном тепле, он видел Сааха, сидящего на пне; бандитов, горящих местью и рыскающих повсюду в городе и в лесу; море за горизонтом, бескрайнее море, в котором смуглая девушка на белой яхте смотрела на пробегающую под бортом лазурь воды; видел город, в котором запуганные жители с закупоренными сердцами добывают и едят свой скудный обед; где-то за океаном видел ураганы, рушащие в несколько минут несносные язвы слишком обнаглевших мегаполисов; наблюдал червя в земляной подстилке, глотающего перегной... Видимо, решение созрело, раз он встал и направился в чащу. Да, он пошёл в город.


* * *


Саах не тревожился о Йу и Нат. Он знал, что эти цветы дадут свои плоды, и никто их не сорвёт. Он бы это сразу почувствовал. Они двигались к своей цели, своему финалу, и пока он не видел, где их пути могут пересечься. Он прозревал в грядущем лишь языки пламени и черноту пещеры, в конце которой горел свет.

Через неделю он вошёл в город. Первое, что бросилось ему в глаза, это огромная афиша, изображающая до боли знакомое лицо с подписью внизу, объявляющей о награде за поимку особо опасного преступника Сааха, убийцы, насильника и садиста. Город был в сетях, как рыба в сачке; и даже борода не защищала от пристальных взглядов прохожих на его лицо, как будто сошедшее с афиши. Саах шёл, зная куда. Ноги привели его на овощную базу. Он поднялся по ступенькам конторы на второй этаж и вошёл в отдел кадров. Толстячок в очках поднял голову и глянул вопросительно.

- Я хотел бы устроиться на работу, грузчиком или комплектовщиком.

У Сааха были документы одного из бандитов, позаимствованные в лесном домике. Толстячок долго смотрел ему в лицо, потом спохватился, встал и сказал, услужливо предложив стул:

- Садитесь. Я сейчас... У нас как раз... Недостаток... Нужны комплектовщики и... и грузчики. Пишите заявление, а я... пойду распоряжусь насчёт спецодежды. Погодите.

И он выскочил, хлопнув дверью. У Сааха сдавило горло. Он тихо встал и, задохнувшись, сглотнул. В чём дело? Тело рвалось вон. В чём дело? Его прожгла мысль: служащий не спросил документа - а это первое требование при устройстве на работу. Почему? Саах вышел из кабинета и тихо прошёл по коридору дальше. Из приоткрытой секретарской слышался голос толстячка, говорящего по телефону:

- ... да-да, только борода отросла. Приметы схожи, как две капли воды. Да-да. Смогу задержать минут на пятнадцать. У нас есть охрана, если что, попробуем удержать силой. Адрес? Вот...

Саах не стал дослушивать, вышел, спустился на улицу и пошёл к воротам базы. Тело было спокойно даже тогда, когда дорогу ему преградил вахтер и несколько крепких парней ринулись к нему, чтобы схватить. Мир не желал меняться и в этот самый момент топил свою надежду.

Он побежал в боковую улочку и услышал краем уха, как у ворот затормозила машина. Теперь его знали не только в лицо - каждую мелочь его внешнего вида. Это было нужно? Или? Бесконечность молчала, втягивая его в водоворот мировых событий.

Впереди над домами показался столб дыма, и Саах помчался туда. Через несколько кварталов он выбежал на площадь, а из другого переулка прямо ему навстречу выскочил грузовик. За рулём сидел тот детина, который видел его в лесном домике, их взгляды встретились во второй раз, высекая искры из затвердевшего воздуха. На площади волновалась толпа народу, горел магазин одежды, окрашивая небо чёрным дымом. Обычный пожар. Саах вскочил в толпу и протиснулся ближе к центру событий. Это было всё, что он мог сделать в данной ситуации; бежать бессмысленно; выхода нет; и он просто отдался тишине, погрузился в плотное голубое безмолвие. Из ближнего дома выбежал мужчина в рубашке, кинулся к магазину и отскочил, отброшенный жаром пылающих стропил.

- Брезент, есть ли у кого-нибудь брезент! - орал мужчина; увидел Сааха, подбежал и стал стаскивать с него длинную брезентовую куртку, взятую в лесном домике, всю в заклепках и каких-то металлических побрякушках. Натянув на себя, выпустил капюшон, плеснул из ведра на голову воды и бросился к магазину. Наперерез ему вырулил грузовик. Детина за рулём затормозил, распахнул дверцу и, прикрываясь рукой от жара, проследил, как мужчина в его куртке, звенящей заклепками, исчез в пламени. Осталось невыясненным, что он хотел спасти, - ребёнка, жену, сейф, - потому что стропила рухнули, похоронив под собой совсем другую загадку, о которой Саах, удаляющийся от площади по узким закоулкам, узнал на следующий день: преступник Саах сгорел в магазине на площади Свободы в попытках скрыться от карающей десницы закона. В пепле был найден визитный медальон Сааха, который он носил в кармане куртки, а об одиноком мужчине в рубашке никто и не вспомнил, обсуждать решения свыше было не принято.


* * *


Саах поселился в коммуналке на окраине города. Длинный коридор соединял десять комнат. В восьми из них жили старушки, в девятой - он сам. Десятая комната была отделена от коридора бронированной дверью, а от улицы, как потом разглядел Саах, - железными ставнями. Свет мерк в глазах при виде насилия, царящего в городе. В десятой комнате сидел Шевчук, приговорённый к медленной смерти в каменном кубе коммуналки. Засадили его туда три года назад, и вот уже год, как Саах жил в соседней с ним комнате. Шевчук орал песни о национальном герое Саахе, погибшем в огне славы от рук поганых правительственных чинов; о спасителе мира Саахе, его неудавшейся миссии и о грядущей гибели Земли; о предчувствии гражданской войны. Он поносил тех, кто засадил его в эту комнату, объединяя их под общим ярлыком: погань. Он пел о любви, о радости и о смехе чистого сердца, о солнце, весне, осени и о звёздах. Бабульки приносили Шевчуку еду под окно, он спускал верёвку, сделанную из своего нижнего белья, через щель между стеной и неплотно прилегающей ставней и поднимал кусочки хлеба, сыра, ломтики яблок. Бабушки плакали, украдкой крестились и уходили, быстро семеня стоптанными шлепанцами... Всё это впитывалось, копило мощь.


*


Саах привык к той страшной нищете, в которой он жил, казалось, с самого рождения. Он её просто не ощущал. Высшая Сила давала ему ровно столько, сколько нужно было для жизни. Правда, иногда она тянула до последнего; и временами какие-нибудь неведомые благодетели являлись едва ли не под руку с кредиторами.

Саах сидел в комнате, глядел в окно на заходящее солнце и чувствовал себя семенем, уснувшим на зиму в родной земле. Он ждал. Его чёрный взгляд был тих и спокоен, пространство тишины в комнате можно было щупать рукой. Что-то готовилось. Что? Наверное, если бы это было уже известно, то не представляло бы интереса. Если человек - это семя, то что будет представлять собой тот росток, который выйдет из этого семени, пробив оболочку? Семя умирает, давая жизнь дереву? Или семя становится деревом, перестав быть семенем? Или само дерево, - это семя, ставшее, наконец, самим собой?..

Это было важно не для него (бог мой!), но для сонмов сапиенсов, заполняющих города и смертельно боящихся потерять тот устаревший хлам, который они называли собою. А ещё..., ещё это было важно для господа. Саах сострадал и поэтому напряжённо искал выход для всей этой толпы несчастных, считающих себя счастливыми. Вернее, искала та сила, проводником которой он был; его роль состояла лишь в том, чтобы не мешать ей.

Он глядел в окно на раскинувшийся перед домом пустырь, заваленный строительным мусором, и видел нечто другое. В который раз повторялась эта драма, и совершались те же давние ошибки, а кузнец-природа наблюдала этот процесс равнодушно, отстранённо. Её не волновали эмоции материала; Она могла всё скомкать и начать сначала. В её распоряжении была вечность. И лишь всевышний, который для каких-то своих непостижимых целей ещё на заре времён нырнул в это царство скорби и несознания, чутко воспринимал страдания маленьких отдельных эго, так занятых собой, что ради одной игрушки они готовы были разрушить весь мир. Он ждал. Без нетерпения. И лишь временами его печальная добрая улыбка озаряла мир; и тогда он рождался среди этого материала, более того, как часть его. А природа, она тоже действовала в соответствии с тем, что он ей предназначил. А он играл по её правилам; Он, хозяин, играл по правилам своего слуги! Определённо, пути его были непостижимы, а любовь - всеобъемлюща.

Две реки любви пробивались из глаз Сааха и текли вниз по стене, по мостовой, уходя в улочки, растекаясь по городу. И дети, вдруг ступив в один из таких ручейков, начинали смеяться и играть в жмурки, пока родители не пробовали звать их домой и заставлять зубрить интересные книжки, становящиеся от этого совсем неинтересными. Это было как солнце, но оно росло из земли под ногами, под грязными, потными ногами.


*


Его видения не иссякали. Различные люди приходили и приносили с собой некие обстоятельства, и у него было ощущение, будто по двадцать раз на дню ему на голову вываливают корзину отбросов. По большей части все эти люди были ему незнакомы.

А сны... Он постепенно терял всё человеческое, именно поэтому он воспринимал спокойно визиты этих совершенно незнакомых ему людей - человек рассудочный на его месте давно бы спятил. Большей частью это были те, о ком официально заявлялось, что они умерли. Он сидел за кухонным столом, или чистил зубы в ванной, или ходил по комнате, и вместе с тем он путешествовал с загадочными визитёрами по местам, в которых он никогда не бывал; делал вместе с ними какие-то мелкие незначащие дела, что-то ломал, или строил, или просто раскладывал по местам предметы обихода. Смысл этой банальной незаметной деятельности был для него неведом, как для собаки неведом смысл деятельности хозяина, когда тот чинит холодильник или читает книгу. Конечно же, она сидит рядом, внимательно смотрит на то, как хозяин крутит отверткой или перелистывает страницы; она изо всех сил пытается понять, что он делает. Но тщетно, для неё смысл его деятельности абсолютно непостижим, ибо она не обладает соответствующим инструментом...

Какой инструмент выковывался в недрах Сааха?

Из ночи в ночь происходило нечто невообразимое. Эта ночь не была исключением. Он становился различными вещами: птицами, горами, реками, цветами у дороги, цветами на лугу. И происходило это не в патетической интересности под звуки фанфар, а буднично и бесшумно; одно сменялось другим, потом третьим. Витал ли он в облаках? Нет, чёрт возьми! За свою жизнь он достаточно повидал галлюцинирующих идиотов, стремящихся свести божественное к плодам больного воображения. Но мы-то с вами теперь знаем: это твёрдый алмаз, которым дышат; это вода, по которой ходят; и... это смерть, от которой не умирают. Но только если ты безмолвен. Иначе - смерть снова возьмёт всё в свои руки.

Нужно вобрать в себя нити своего существа, стать круглым и безмолвным, как картофелина. И тогда начнут приходить удары: по сердцу, по желудку, по позвоночнику - там защемило, тут схватило, боль, онемение. Тут и нужно выстоять, не размениваться на старое, не бежать к врачу (господи, только не это!), не идти в аптеку за травами и даже не использовать вроде бы безвредную гомеопатию, потому что всё это - из нашего мира смерти. Всё это - мысль, смертельное раздумывание и решение с помощью разума. Прочь. Нужно лишь одно - замереть всем существом и безмолвно взывать. И тогда... Тогда симптомы обостряются, сердце начинает уже серьёзно барахлить или боль в желудке усиливаться. Но это не должно смущать вас. Это смерть пытается расшевелить ускользающий из-под её власти инструмент и снова втянуть его в старую колею. Не покупайтесь на эти устаревшие трюки. Безмолвие, плотная неподвижность и взывание. Потому что только на этой гибельной границе между жизнью и умиранием что-то в теле начинает верить и испускает крик призыва. Нечто в сознании переворачивается, и вы вдруг ощущаете, что на самом-то деле болела, боялась, умирала смерть. Именно смерть в вас боялась умереть. И чем ближе вы подходите к маленькой, живой клетке, этому слизистому мешочку, набитому хромосомами, тем настойчивее она твердит: Я бессмертна.

Он продолжал жить так, как жил до этого. Ну, может быть, стал чуть более погружённым и чуть менее активным; замедлилась речь, движения стали тягучими и плавными. Но он продолжал заниматься теми же обычными человеческими делами, ездил в транспорте, ходил по магазинам, конторам; ел, пил, спал, общался. Круг его друзей расширялся с каждым днём. Только всё это стало хоть и плотнее, сочнее и объёмнее, но как будто бутафорским; красивым, реальным, нужным, но... бутафорским. Так, словно все эти вещи (и люди) временно заменяли настоящие, которые пока ещё в отсутствии. И в то же время эти настоящие вещи уже были на местах и при внимательном рассмотрении выплывали из тени, показывали свой нос из-за завесы, и бутафорским оказывался сам взгляд. Но это было серьёзно; и становилось легко понятным, как бутафорский взгляд может сделать бутафорским весь мир.

Петля памяти закручивалась вокруг шеи, тянула назад, не давала вздохнуть. И тогда он зачерпывал пригоршнями - сколько ухватишь - тёмной землистой массы и смотрел на неё чудесным взглядом будущего, пока ладони его не становились пусты. Потом снова зачерпывал. И так до тех пор, пока петля не ослабевала; и свежий ветер перемен возвращал городам утерянный цвет, хотя и ненадолго. Ведь это была лишь полумера. Настоящее изменение всё медлило, осторожничая; ибо сим процессом руководила сама всевышняя мудрость, стремящаяся не разрушить, но преобразовать. Люди, те, что жили здесь, при этом росли в злобе и неистовстве - порождениях чёрно-белого мира, облюбованного ими ввиду его примитивности; и страх был началом, субстратом, наполнением и окончанием их жизни. Саах глядел на всё это печальным взглядом, полным сострадания. И если бы не безграничная снежная радость, которой он был пропитан, не улыбка Матери, тоска его обрела бы статус смертельной.

Каждую ночь, а иногда даже и днём, на него наваливались ужасы - ведь это было жалкое время убийц. Достаточно описать один случай, чтобы получить отдалённое представление о том, что происходило в нём, с ним и вокруг него:

Это была еврейская семья, которую в одну ночь уничтожили адепты одной из молодёжных группировок, состоящих из тех, кто не наигрался в войну, да тех, кого родители не научили думать. Саах видел всё это глазами одного из братьев - среднего. Вся семья под вечер сидела в гостиной за чаем, когда послышались стуки в двери, в окна, в стены, тихие завывания, смех в замочную скважину. Во дворе в сумерках мелькали фигуры в костюмах смерти с косами в руках. Отец наказал мне спрятаться в подполе и побежал в детскую за младшим. Больше я его не видел. Они поймали его, распяли в дверном проёме, прибив ладони гвоздями к косякам, и поджарили на медленном огне, поливая бензином и поджигая небольшие участки тела. Со старшего брата просто сняли кожу лоскутами. Младшего заставляли есть стекло; и если он отказывался, резали пальцы его матери. Полиция, конечно, приехала, но слишком поздно. В живых остался лишь я один.., тот самый, что на время становился вороном и кружился над домами, глядя чёрным взглядом окрест, чуя смерть и поживу. И когда здесь всё закончилось, я полетел дальше.

Я летел лесами, полями, озёрами, миновал селенья, где очаги агрессии горели дымными язвами там и сям. Тут мне была пожива; я снижался кругами, пристально вглядываясь в эти язвы... Я мог бы радоваться, если бы был человеком. Радоваться тому, что мне всегда будет пища, ибо неисчислимы причины, по которым люди могли бы продолжать истреблять друг друга. Но я был вороном, бесстрастным и мудрым. И насытившись, я летел дальше.

Саах стонал, тяжело дыша, шаркая по своей комнате, туда-сюда, из одного угла в другой и обратно, физически ощущая, как тело его жжёт огонь, ладони пронзаются гвоздями, а пищевод и желудок ранятся осколками стекла. Потом всё это проходило, и накатывалась волна света, снежной массой обволакивающего мятущееся между жизнью и смертью тело.

Таким образом, как ни странно, в Сааха вливалась вера в происходящее, и это же было поддержкой в странной, необъяснимой работе, которую он совершал уже не только ночами, но в каждую минуту своей жизни. Откуда-то из прошлого к нему приходила фраза, обронённая Светом, или Стасом, или кем-то ещё из множества его друзей: Сказка - это правда, которую видит сердце. И тем не менее, всё, что оставалось Сааху, это физиология, банальная ежедневная бытовуха, из которой он по крупицам складывал чудо.

Нет, он не витал во снах, определённо. Всё происходило физически. Саах убеждался в этом не раз. К примеру, как-то ночью в одном из снов Саах учил бабушку-соседку пользоваться новой газовой плитой, поставленной в коммуналке муниципалитетом взамен старой электрической. Утром, выйдя на кухню, он обнаружил, что бабулька забыла о страхе и ловко обращается с газовой духовкой, хотя до этого боялась даже подойти к ней. Конечно, можно было найти этому случаю и другое объяснение. Но зачем обеднять себя и окружающий мир?

Тесный, плотно скроенный мирок коммуналки, казалось, застыл во времени, и прошлое, сделав плавный разворот, оставило здесь свой след, очевидно, навечно. О таких соседях Саах мог только мечтать. Что это было? Подарок Высшего? Старушки сжились друг с другом и с каждой молекулой своего убогого жилища, и столкнуть с накатанных рельс тяжело гружёный эшелон их сплетённых жизней было бы невероятно трудно. Саах нуждался в покое, в тишине, таких вот соседях, которые не задавали вопросов и ничего от него не требовали. Бог мой, ещё чего-то требовать, - слишком много было пережито этими кроткими и на первый взгляд слишком хрупкими и уязвимыми женщинами: война, голодуха, ужасы тоталитаризма, анархия, криминальное правительство, снова анархия. После всего этого какая сила могла их сломить? Какие трудности?

Саах всеми клетками ощущал их безличную любовь.


* * *


Экстаз?


И вот в один из дней голова Сааха взорвалась, разлетевшись маленькими осколками, смешавшимися со звёздами. Шар оранжевого цвета стал расти внутри всего, чем был Саах, а был он всем. Неподвижные волны несли нечто куда-то с пугающей интенсивностью. Саах прошёл в прихожую, открыл ящик с инвентарем, взял тяжёлый стальной лом, подошёл к бронированной двери, из-за которой растекалась по городу очередная песня, и под испуганное шушуканье соседей несколькими ударами выбил её. В комнате было темно, затхло и пахло уборной. Проделав ту же процедуру с окнами, Саах собрал в пучок солнечную напряжённость и тихо наполнил ею комнату. Вселенная вибрировала здесь, рядом, он мог потрогать её руками, от колец Сатурна до светлой безысходности. Шевчук снял пыльные очки, покачался на пружинистой сетке кровати, почесал бороду и уставился на Сааха, близоруко щурясь. Он немного офанарел, и Саах видел, как понимание росло в Шевчуке, разрастаясь, подобно масляному пятну на скатерти.

- Ты кто? Зачем ты это сделал? Мне ведь ещё долго сидеть, - Шевчук усмехнулся, - до смерти. Я ведь пожизненно. Или ты и есть смерть?

- Смерть кончилась уже, - Саах сел на тумбочку. Он был застывшим, нежным и пронзительным. - Теперь начинается жизнь.

Он неподвижно сидел, глядя вдаль, завивая барашки радости на полотне мировых катаклизмов, из которых, казалось, только и состоял весь мир. Шевчук вдруг перестал качаться на кровати, остолбенел, вскочил, подбежал к Сааху и заглянул в его глаза. Две пары глаз были идентичны, в обоих горела бушующая Радость, и в абсолютном покое Вечности плыла новая Земля.

- Саах, ты?!

Саах не шелохнулся, он был пустотой, вобравшей в себя мир и готовой выплеснуть его в Новое. Это было, как нарастающее гудение. Шевчук плескался в океане, глядя в глаза человека, сидящего на тумбочке в маленькой комнате. Он был дельфином, звездой и маленьким бельчонком, научившимся летать. Нарастало ускорение. Саах, неподвижно застывший в углу, глядя перед собой, в то же время уносился, растворяясь в...

- Что ты делаешь? - Шевчук схватил его за плечи, обнял, прижал к груди, как родственника, которого не видел три с половиной миллиарда лет:

- Что ты делаешь?!

- Навожу связь с тем, что когда-то было пеплом Сааха.


* * *


Где-то вдали Стеах отыскивал себя снова. Путеводителем и одновременно целью была Радость. Всё вокруг стало улыбкой, столь же многоликой, сколь разнообразны были её, этой радости, отрицания и преграды на долгом пути, каждая пядь которого в итоге превращалась в крохотную вечность. Что-то наконец свершилось, эти жаждущие чего-то нового эоны тысячелетий вдруг обрели итог, цель своего пути, нескончаемого бега по спиралям эволюций. Лёгкий испуг:

- Мать, это что, конец мира, Вселенной?!

Улыбка:

- Малыш, ты находишься лишь в начале Времён... Ты понял, что Игра ещё и не начиналась? Вы и не жили до сих пор, ибо не возникало ещё жизни, но только эволюционные пертурбации смерти. За миллиарды лет ты впервые ощутил дыхание жизни... А это начинаются роды, - (Стеах чуял толчки и содрогания где-то в окружающем пространстве вокруг себя, хотя было ясное ощущение, что они затрагивают всю Солнечную Систему, по крайней мере. Шум и далёкий грохот... Но всё было тихо и неподвижно, почти монументально) - начинается настоящая игра.., которая со временем окажется в свою очередь лишь подготовкой к Настоящей Игре, которая в свою очередь...

- О, но я хочу сначала сыграть в эту! - и Стеах вошёл в мир.


* * *


Боль, боль, боль. Сквозь него текла мощь, столь чудовищная, что одной капли этого водопада было достаточно, чтобы разнести Мироздание по косточкам.

Он подумал (скорее, осознал) одну вещь, казалось бы, незаметную, но решающую; вещь столь важную для будущего и столь простую одновременно, что у него от восторга захватило дух. Она заключалась в вопросе: что он подразумевал, говоря я? Уже давно под я он понимал человечество, мир, универсум, Мать. Уже давно он универсализировался настолько, что для его сознания не существовало расстояний и времён, и он мог находиться везде одновременно.., оставив тело в трансе в каком-нибудь уголке огромного мира: чердаке, квартире, подворотне... Уже давно его еженощный так называемый сон являлся скорее сознательной работой в каком-нибудь из уголков огромного мира, куда он отправлялся, побуждаемый неким внутренним стремлением.., оставив маленькое тело в расслабленном оцепенении, в глубокой бессознательности временной смерти. Это было неразрешимой проблемой всех времён и народов. И вот впервые в процессе тотализации участвовала эта плоть со всеми её ограничениями, эта грубая субстанция в кожаном мешке, эти маленькие клетки, вдруг проснувшиеся от своего вечного сна. Сие было самым восхитительным сюрпризом и... самым трудным препятствием, самой ужасной пыткой, началом раздирающей боли, началом изживания Врага, с которым он встретился теперь лицом к лицу в его логове впервые за всю историю своего миллионолетнего развития; это было началом конца страдания, началом пре...-


Послесловие.


Писать далее не имеет смысла, ибо если он достигнет цели своей работы, все записи о её ходе будут излишними, каждый будет знать ВСЁ и быть ВСЕМ; а если не достигнет, то очередное растворение Вселенной сотрёт самую память о проводимом когда-то эксперименте, попытке создать из преходящего и ограниченного вечное и бесконечное, уничтожит не только все следы, оставленные Великими в веках и мирах, но и само Время и Пространство. До очередного Творения. И тогда уже эти записки никому не будут интересны не только с практической, но и с исторической точки зрения; более того, читать их будет просто некому.


1994 г.


* Когда Йу прочитала эту фразу, она засмеялась: А почему розовыми чайками, а не серыми пеликанами? - Йу, не валяй дурака! - Нет, ну правда, почему? Серыми пеликанами... Ой, как смешно, ха-ха-ха...

* stop-gap - затычка (англ.)