# Живые тени ваянг

Стелла Странник

Новая и полная версия романа вместе с Примечаниями. Другая композиция. Концепция справедливости. История. Религия. Мистика. Эзотерика. Преступление и наказание. Любовь, пронзившая три столетия... Стоп! А ты веришь в то, что в театральных куклах живут души умерших людей? В то, что куклы никогда не уходят в мир иной?

Оглавление:

Пролог

Часть первая. Триста лет назад, или Как появился клубок событий

## Глава 1. Альберт и Катарина. В Ост-Индию, навстречу судьбе


## Глава 2. Катарина и Сухарто. Побег


## Глава 3. Петр Великий, а лучше - Питер-тиммерман


## Глава 4. 'Шальные' деньги


Часть вторая. Поездка в Амстердам, или Роковая встреча

## Глава 5. Пупутан


## Глава 6. День первый


## Глава 7. День второй


## Глава 8. День третий


Часть третья. С меткой судьбы, или История повторяется

## Глава 9. Питерские посиделки


## Глава 10. Перед церемонией очищения мира от темных сил


## Глава 11. Гунунг Агунг прогневался


## Глава 12. О том, как летают оркестровые 'ямы'


Часть четвертая. Нити для полотна прошлого, или О том, как завязывается узел

## Глава 13. Таинственные амулеты .


## Глава 14. Буди и Паула. Через стену непонимания


## Глава 15. Подруги


## Глава 16. Катарина и Сухарто. Тайный союз


## Глава 17. Катарина и Альберт. Назад, в прошлое


Часть пятая. Пасьянс разложен. Терпения, чуть-чуть терпения...

## Глава 18. О пользе 'живых карт'


## Глава 19. О пользе уроков вязания


## Глава 20. Возвращение


## Глава 21. Ваян в России


Часть шестая. В руках Гаруды, или Еще одна встреча с 'Летучим Голландцем'

## Глава 22. На острове богов


## Глава 23. Поездка к Бабе Яге


## Глава 24. В центре земли, на вершине мировой горы, которая соединяет подземный и небесный миры


ЖИВЫЕ ТЕНИ ВАЯНГ[1]


Было это когда-то взаправду и, потому, в древней Книге описано, в Книге той, что зовут Козмография, той, глаголемой Козмография. А ведется в ней сказ о странствиях, землях дальних, за океанами, за равнинами, горными пиками, за лесами густыми, дремучими. Как плывут корабли величавые, паруса раздувают отчаянно, якорями цепляются сильными, острова открывают красивые.

Есть в ней сказ и про остров Макарийский, что возник как равнина круглая посреди океана грозного, и могучего, и безбрежного. Он один, этот остров Макарийский, близ блаженного рая раскинулся, на востоке, близ Бога Сварога[2] и его золоченого терема. Круглый год лепестки осыпаются и ложатся на землю звездами тех цветов, что растут на острове, аромат издавая благостный. А деревья от фруктов ломятся, самых сочных и - слаще сахара, и поют в том саду птицы райские, среди них - даже Феникс и Гамаюн.

С головою царевны прекрасныя, да глазами как небо - синими, да с власами блестящими, длинными, словно дни на чудесном острове, - вот такою была она, Гамаюн. Ну, а перья на крыльях лазоревы, а в ночи серебрятся и светятся, словно звезды на небе ясные, словно слезы невесты - чистые. С головою красавца царевича, только с клювом орлиным, с горбинкою, а с глазами как стрелы быстрые да из лука из богатырского, - вот таким этот Феникс был. Ну, а перья его окрашены красотой и червонным золотом, так блестят в темноте и светятся, как горит колесница Сварога.


А когда-то был Феникс птицею очень серою, неприметною, но поспорил, глупец, с воронами, что достигнет владений Сварога. И летел он стрелой отточенной в самый купол бездонного облака, не боясь подпалить свои крылышки, не боясь умереть в лаве огненной. А ведь вспыхнули серы пёрышки, да и стали они полыхать-гореть, синим пламенем, красным всполохом, черным пеплом на землю падая. И тогда рухнул Феникс вниз, а там птицы над ним потешаются:

- Вот упрямец, совет не послушал наш, а теперь будешь спать во сырой земле, света божьего не увидевши...

Словно молния, оземь луч упал, солнца луч, да по кучке пепельной, и взметнулся ввысь молодой орел - новый Феникс с златыми перьями. Там, где птицы над ним потешалися, не хотел оставаться он - гордым был, и тогда вот на остров Макарийский полетел, ближе к Богу Сварогу. И с тех пор почитал Феникс Сварога, по-сыновьи его проведывал.


Гамаюн же была вещей птицею, и пришла на свет раньше света она, раньше божьего, раньше белого, раньше всех людей, раньше всех легенд. А сейчас она может рассказать все предания, все подробности стран заморских - южных и северных, и звериного царства несметного. А служила она Богу Велесу [3], потому так любила летать на Русь, да с вестями на крыльях из Ирия, да Небесного [4] - всех славянских богов. А умела она и совет добрый дать, да и слово-пророчество вымолвить. Покружит над землею русскою, да и сядет вздохнуть на яблоню, ну, а песнь запоет - всем, кто слышит ее, всем предвещано счастье безмерное.

Вот сидит она раз на зеленых ветвях, чешет гребнем свои русы волосы, сладку песнь поет, прославляя богов, но особенно - Бога Велеса. Это он ведь привел в движение мир, сотворенный Родом [5] и Сварогом: после дня начиналися сумерки, за зимою всегда приходила весна, а за выдохом был обязательно вдох, за печалями шли только радости. Это коловращение шло посолонь [6], как идет колесница Сварога: начиная с востока, и только потом по дуге продвигаясь к западу.

Был же самым обычным символом, самым правильным, незатейливым, знак солнцеворота [7] - с лучами крест, с поворотами вправо и влево. Если верхний луч будет вправо смотреть, посолонь, значит, вышло движение, как от Тьмы черной к Свету, как от Нави через Явь в Правь [8], и как стрелки часов, подтверждающие коловращение. Если ж верхний луч будет влево смотреть, вспять пойдет - осолонь [9], движение, к черной Нави, туда, где живет Чернобог [10], где колдуют над книгами лишь седуны [11], и где правит сам дьявол в этом безвременье.


Вот сидит Гамаюн на дереве и поет сладку песнь о Велесе, о его законе движения, о его священном писании. Называется 'Книга Велеса' [12], ну а в ней описал он славянскую жизнь, с стародавних времен, самых древних времен, описал, как учитель, как великий мудрец. Тут подкрался охотник к дереву, натянул тетиву упругую, и пустил бы стрелу он вострую да и в сердце той птицы волшебное. Глядь - в когтях ее что-то светится, там лежат письмена старинные, в коих сказано, что неправдою обойдешь белый свет - не воротишься, никогда не вернешься назад.

Лишь блеснула очами суровыми Гамаюн, эта птица священная, и сковал сон того охотника, и закрыл он от света глаза. И приснилось ему, что охотится он в чащобе лесной, глядь - там две сестры убегают от зверя лютого - разъяренного кабана. С ним сразился тогда охотник, показал свою храбрость пред девами, ну, а те благодарны спасителю:

- Чем, любезный, тебя наградить?

Говорит им тогда охотник:

- Я хочу свет увидеть белый, весь - от края до самого края, от начала и до конца!

А в ответ ему юная Правда:

- Белый свет - он такой необъятный, и опасно бывать на чужбине...

Ей перечит вторая сестра:

- Помогу я тебе, охотник, если будешь служить мне, Неправде, если станешь рабом послушным - ты увидишь весь белый свет.

- Да, согласен, - сказал охотник, - буду жить лишь всегда неправдой, буду лгать и грешить, а надо - и убить я готов людей...


Много лет пролетело... Охотник повидал все заморские страны и на остров Макарийский прибыл он на черных своих парусах. И гостил там желанным гостем, черпаком ел икру осетровую, да заморские фрукты - лопатой, ну, а пряники в мед макал. Ах, как любо ему там стало, так тепло в том раю блаженном, что решил он навек остаться, чтобы царским там жезлом махать! Птицы вещие добрыми были - Гамаюн и священный Феникс, не хотели ему перечить, но вмешался тут Сварог Бог. Прогремел он сердито с неба:

- Есть всему свое место и время, любит даже лягушка - болото, не поет на чужбине сверчок!

И тогда порешил охотник: 'Возвращусь я домой обратно, хватит мне бесконечных странствий, есть на родине дом родной...' Воротился - а там нет селенья! Там разверзлась земля, поглотила все дома, и людей, и животных... Вместо них - лишь морская гладь...

Ну, а рядом стоит там дерево, а на нем - письмена старинные: 'Коль неправдой весь свет увидишь - не воротишься ты назад...'


## Глава 1. Альберт и Катарина. В Ост-Индию, навстречу судьбе


Август 1697 года.

Ночь выдалась на удивление душной, хотя днем, когда корабль стоял в Капштадте[13], было свежо. Скорее всего, там только что прошел дождь. Ну, а здесь - как перед дождем. Катарина стояла на палубе совсем близко к носу парусника и, опираясь на поручни, вглядывалась в ночное небо. Усыпанное мириадами светящихся точек, оно казалось опрокинутой чашей, в которой плавают зажженные свечки. И как это не выплескивается содержимое небесной купели в море? Может быть, потому, что небесная и морская гладь - в чем-то родственны?

- Не свались за борт, - пошутил Альберт, так внезапно появившись за ее спиной.

Высокий, статный, в просторной светлой рубашке, заправленной в узкие на бедрах брюки и затянутой сверху широким поясом. И Катарина почувствовала всем телом его мужскую силу через легкое прикосновение в полуобнаженному плечу. Надо же, почти год прошел, как сыграли свадьбу, а ощущение такое же, как и в день первого свидания. Сердце начало учащать свои биения, словно 'тук-тук-тук' - оказалось в закрытой на ключ клетке, а по рукам - от плеч до кончиков тонких пальцев - пробежали легкие мурашки. Боже, хорошо, что темно и он не видит. Но девушка сдержала нахлынувший порыв, лишь легкая дрожь в голосе выдавала трепетное волнение:

- Альберт! Не пугай меня! Видишь, я разглядываю звезды...

Она сделала глубокий вдох и задержала на миг дыхание. Вот так будет спокойнее... Тонкая фигурка в длинном бордовом платье с корсажем, подчеркивающим невысокую грудь и прямую спину, замерла.

- Моя богиня... - прошептал он, дотрагиваясь губами до открытой шеи. Потом отпрянул в сторону, любуясь ее словно нарисованным силуэтом на фоне темного неба. - И что же ты там увидела?

- Здесь совсем не такое небо, как в Амстердаме... - тихо произнесла она и прижалась спиной к крепкой мужской груди. - Здесь как будто звезд больше, но... вот некоторых - не видно...

- Да! Правильно! Ведь мы с тобой давно уже не в Северном, а в Южном полушарии. Смотри, смотри, Катарина, на небе луна перевернутая!

- Как это? Что-то не замечаю...

- Видишь, тоненький серп смотрит вправо, потому что убывает луна справа, а растет - слева, а у нас в Амстердаме - наоборот... Понаблюдай за ней каждый вечер и убедишься, что это так... Да... а какую звезду ты не нашла?

- Да не одну! Я вообще не вижу Большую Медведицу! Помоги мне...

- Милая, ее здесь... нет... совсем нет. Ни Большой Медведицы, ни Полярной звезды... - в ответ на ее порыв он заключил ее в объятия, положив левую ладонь на ее 'тук-тук-тук'.

- Как нет? - ее голос становился все приглушеннее. - А я слышала о том, что по Полярной звезде моряки определяют, где находится юг.

- Я ж тебе сказал, что мы - ниже экватора, поэтому здесь не видно ни Полярной звезды, ни Большой Медведицы...

'Тук-тук-тук' участилось, но так не хотелось вырываться из этих сладостных объятий... И Катарина продолжила разговор, закрыв глаза и наслаждаясь легким трепетом в груди:

- А как тогда узнают стороны света? А? Альберт... - его имя она произнесла с придыханием.

- Для этого, вообще-то, есть компас... - он тоже переходил на полушепот.

- Компас - это диковина... А если... у кого его нет, а оказался посреди океана?

- Приглядись внимательно! - он резко оторвал от ее плеча такую теплую и желанную ладонь и показал на небо. - Видишь ма-а-аленькое созвездие из четырех звезд? Это - Южный Крест. От него нужно мысленно провести линию вверх примерно на пять таких крестов... Эта точка и будет Южным полюсом... небесной сферы...

- О-о-о... вижу, - выдохнула она. - И он - такой малюсенький.... этот крестик...

- Зато очень важный! Ведь по нему можно даже определить южную широту места, где находишься... Ну, это тебе, наверное, уже не интересно... да и не пригодится никогда... Моя воля - нарисовал бы Южный Крест на голландском [14] флаге!

- На флаге?

- А почему бы и нет?

- А я бы хотела... - Катарина замолчала, опять прислушиваясь к своему 'тук-тук-тук', - а я бы хотела иметь о-о-чень красивый крестик, украшенный звездочками...

- Я подарю тебе такой крест, клянусь! С бриллиантами!

Наконец, подул свежий ветерок. Сейчас бы он с удовольствием поиграл длинными светлыми локонами, но широкая костяная заколка крепко держала их в своем плену. Лиф платья, обтягивающий грудь, тоже не подчинился волнам теплого воздуха, и тогда тот начал играть оборкой подола и широкими рукавами рубашки Альберта. Они затрепыхались на ветру и начали щекотать ее лицо.

- С бриллиантами? - переспросила Катарина. - И их тоже невозможно будет пересчитать, как эти звезды на небе?

Альберт опять нежно обнял ее за плечи, а потом прижал к груди:

- Да! Ты ведь тоже думаешь о том, что эти звезды... походят на мелкие бриллианты, рассыпанные по синему бархату...

- Нет, Альберт! Я только что думала о том, что они напоминают маленькие свечки, горящие на круглом листе кувшинки... А эти кувшинки плавают в темной воде...

- Не спорь со мной, - сказал он, - я очень хочу, чтобы это были бриллианты. Когда сколочу состояние в Батавии [15], куплю тебе самое дорогое ожерелье...

- Альберт... - Катарина развернулась к нему лицом и дотронулась пальцами до его губ. - Я выходила за тебя замуж не ради денег...

- Ну почему же? Приятно, когда красавица жена носит изысканные драгоценности...

- И куда б я в них пошла?

- Это в Амстердаме ты не любила выходить в свет, когда была девицей. А теперь ты - замужняя женщина... Скоро увидишь, как любят дамы носить в Батавии дорогие наряды и роскошные жемчуга... А есть там и балы, и приемы... Скучно не будет...

- А где мы сейчас плывем? - еле слышно произнесла Катарина.

- Капштадт ты уже немного разглядела, когда загружали корабль провизией и водой... Ну, а сейчас мы миновали мыс Доброй Надежды [16] и... границу между Атлантическим и Индийским океанами. До Батавии - совсем ничего, где-то треть пути, а то и меньше...

- Альберт, а почему это место получило такое поэтическое название - Мыс Доброй Надежды? Оно действительно вселяет в моряков какую-то надежду? И... на что?

- Этот мыс открыл один португальский мореплаватель... жаль, конечно, что не голландский... - он вздохнул с сожалением. - И открыл очень давно, более двухсот лет назад. Правда, как-то неудачно назвал его - мысом Бурь, а это... ну очень не понравилось их королю. Король-то мечтал о том, что именно через этот мыс откроется дорога... куда, думаешь? В Индию! А с указом короля шутки плохи! Сама знаешь! Так что пришлось переименовать этот мыс... Вот и стал он мысом Доброй Надежды...

Альберт сделал паузу и стал особенно слышен шум волн за бортом. Казалось, они выражали недовольство какому-то там суденышку, такому маленькому, словно щепка, затерявшемуся в огромных океанских просторах. И эти волны, разрезанные острым носом этого кукольного корабля, злобно пенились и шипели. Кто его знает, какую злобу затаили они на людей...

- Ты знаешь, а ведь ожидания короля оправдались! Пусть гораздо позже! Васко да Гама все-таки прошел, обогнув этот мыс, в Индию! - восторженно произнес Альберт, довольный своими познаниями и обнял Катарину еще крепче:

- Тебе не холодно? Показалось, что мурашки выступили...

- Нет! Это я так внимательно слушаю тебя, ожидая,что скажешь что-то ужасное... про этот... мыс Бурь!

- Не думай о плохом! Хотя... да, бури здесь бывают... И даже - пираты!

- О-о-о, как страшно! - подыграла ему Катарина.

- А еще здесь обитает Летучий Голландец! Такой... старинный-старинный парусник... И всегда он появляется неожиданно... возникает... из ниоткуда и - пугает моряков...

- О-о-о, я уже испугалась не на шутку! - рассмеялась она.

- Вот взлетит этот Голландец над океаном в небо, а оттуда, с высоты, увидит девушку одну на палубе и... украдет ее... Ты хочешь, чтобы тебя кто-то украл?

- Нет, конечно - нет! Я хочу быть с тобой... вечно...

- Тогда... Пойдем, Катарина, в каюту... Да... уже поздно...


***


В Батавии голландский корабль встретили со всеми почестями. После пушечного залпа с прибывшего фрегата прогремел ответный залп с причала. Ровная шеренга солдат в темно-зеленой униформе замерла по стойке 'смирно', когда спускались по трапу управляющий новыми плантациями Ден Брабер Крезье и его помощник Альберт Блэнк с супругой. Крезье, необычайно высокий и широкоплечий, несколько высокомерно рассматривал встречающих. Его взгляд ярко-голубых глаз, казалось, пробивал насквозь. Альберт же держался естественно, но с чувством достоинства. Их сопровождали еще несколько европейцев из обслуживающего персонала - туземцы считались более пригодными лишь для работы на плантациях и в лучшем случае в качестве садовников и подсобных рабочих на кухне.

Докеры принялись за обычную работу - освобождать корабль от многочисленных мешков, сундуков, коробов. Главным грузом на этот раз стали часы, механические игрушки и, как всегда, оружие. Из съестных припасов - мешки с крупой и брикеты сыра. Туземцы на Яве, да и на других ближайших островах, совсем не баловались молочными продуктами, поэтому голландский сыр не с чем было сравнивать. И доставляли его как традиционный продукт питания, а не как деликатес.

- Добро пожаловать! Заждались вас, заждались, - представитель штаб-квартиры Ост-Индской компании [17] в Батавии Доменик Бонсель тепло пожал руку Ден Браберу Крезье и проводил его в поджидающий экипаж. Затем он проделал то же самое и с Альбертом, а Катарине поцеловал ручку. - Правильно сделал, что и жену привез, здесь работы - не на один год... Вас я сам провожу...

Экипаж двинулся в сторону новых построек. Они виднелись за кокосовыми пальмами, которые, казалось со стороны, своими вековыми корнями держали побережье и не давали ему крошиться и растворяться в Индийском океане.

- Видите, как быстро разрастается Батавия? - Доменик Бонсель чувствовал себя в роли проводника. - Всего-то и пролетело лет восемьдесят, а вон какую крепость поставили! А сколько домов? Смотрите, и там - справа, и здесь - слева!

- А много ли здесь наших?.. - поинтересовалась Катарина, вспомнив о том, как Альберт обещал ей и балы, и приемы.

- Где-то... тысяч... семьдесят. Еще несколько лет - и перевалит за сто, - с удовольствием продолжал свою речь их провожатый.

- А что это за поля подступают почти вплотную к крепости? - спросила Катарина. - Как-то странно видеть их рядом с крепостными стенами...

- Поля-то? - переспросил Доменик Бонсель. - Так это - недавнее наше новшество! Раньше жили мы в крепости обособленно, ворота держали на замке, а сейчас решили: что бестолку простаивают земли вокруг построек? Вот и разбили плантации... Эти низкие зеленые поля - рисовые. А там, дальше - деревья, мускатный орех.

Катарина удивилась:

- Так сколько ж нужно людей, чтобы и в городе работали, и на плантациях!

- Людей всегда хватает! А если еще нужны - наши солдаты пригонят их с других островов...

Катарине показалось, что Альберт начал нервничать, что-то не понравилось ему в разговоре, и он сменил тему:

- Доменик, я сегодня отдохну с дороги, а на службу уж завтра приду с утра, хорошо?

Возникла пауза. И он сам же ее и заполнил:

- Надеюсь, за мое отсутствие вы не перевели штаб-квартиру в другое место?

- Ну что ты, Альберт, конечно, нет... Строится Батавия, да... но не так уж быстро, чтобы менять штаб-квартиры. Кстати, с повышением тебя, что-то я и не поздравил... Надеюсь, новая служба придется по душе.

- Спасибо, Доменик, я тоже так думаю.


***


К большому белому дому с высокими, но узкими окнами - в голландском стиле, с покатой коричневой крышей и широким парадным крыльцом, служившим одновременно и террасой, вплотную подступал молодой сад. На первый взгляд, деревьям было не больше двух-трех лет. Еще не раскудрявившиеся тонкими ветками, не нажившие шапки-кроны, они протягивали своим будущим хозяевам руки с зелеными, шелестящими на ветру, листиками. Словно здоровались. А рядом зеленели лужайки и аккуратно вырисовывались цветочные клумбы. Видно, за деревьями и цветами кто-то ухаживал - настолько чистыми были дорожки, посыпанные цветным песком и окантованные разноцветными камешками, настолько ровной казалась 'живая изгородь' вдоль террасы.

Взгляд Катарины задержался на высоких воротах из тяжелого дерева. Добротные и в то же время - с неприхотливой отделкой - резными изображениями фантастических животных, они закрывались на задвижку с внутренней стороны и на замок - с наружной. Что надо!

Она поднялась по ступенькам и оказалась в довольно просторной прихожей, скорее, служившей холлом. Здесь стояли узкие диваны вроде лавок, плетеные из каких-то деревянных трубочек, скорее всего - из молодых местных деревьев. Точно такие же - этажерка и столик с двумя стульями. Справа по коридору была закрытая дверь, за ней - еще одна такая же, а прямо - полуоткрытая дверь в спальню - через нее просматривалась часть широкой кровати, застеленной бордовым бархатным покрывалом. И Катарина перешагнула порог своего будущего будуара. Надо же - покрывало в тон ее платья! Как здорово! Рядом стоял шкаф для одежды! И еще - комод, большое зеркало, тумбочки, стол, стулья и даже - напольная ваза, из которой выглядывали веселенькие георгины. Кто-то хорошо продумал все до мелочей и так постарался, чтобы вошли сюда люди вот так, как они - с несколькими баулами личных вещей, и начали жить-поживать.

Услышав за спиной шаги Альберта, она настороженно спросила:

- А где здесь можно помыться?

Этот вопрос волновал ее еще на корабле.

На высоком лбу мужа, окантованном темно-русыми прямыми прядями волос, от напряжения появились морщинки. Глаза блеснули зеленоватым малахитом, свет от которого шел откуда-то издалека, изнутри, и потому чаще всего скрывал чувства хозяина. Этот свет был матовым, каким-то бархатистым, обволакивающим. Ей нравилось купаться в этом взгляде, а потом - тонуть в нем.

- Не удивляйся, милая, здесь никто не утруждает себя этим вопросом... В емкость, что стоит на крыше, заливают воду, там она и нагревается под солнцем. Так что мы будем набирать воду в корыто... в нем и будешь купаться. Правда, когда на улице попрохладнее, вода и не такая уж теплая... А если покажется корыто тесным, то можешь искупаться в канале, здесь они протекают по всему городу... Привыкнешь со временем...

- Да? - Катарина замолчала, словно 'переваривая' информацию, которой, однако, и не очень-то была рада.

- А каналы какие? Как в Амстердаме?

- Да, точно такие!

На ее лице промелькнула тень недоумения. С трудом представлялось, как будет барахтаться в таком вот канале, когда из домов, что стоят рядом, можно пялиться на нее из окон.

Заговорщическое выражение лица Альберта, конечно же, выдавало, что где-то он и пошутил. Он и до этого любил иногда посмеяться над ней, не понимая, как можно на полном серьезе воспринимать любой юмор.

- Ладно... Пойдем, покажу ванную комнату! Для туземцев это - роскошь, но у нас она есть...


***


Все местные примечательности она успела осмотреть за неделю. Увидеть их удалось во время поездок с Альбертом: первый раз - на день рождения Ден Брабера Крезье, и второй - на прием, устроенный в честь приезда именитых гостей с соседнего острова. Кажется, один из них - англичанин, значит, из Английской Ост-Индской компании.

Самыми главными считались в Батавии Пенангские ворота [18] и сама крепость, обнесенная каменной стеной и рвом. Когда стоишь вблизи их, ощущаешь полную защищенность. Если иногда, например, покажется, что ты находишься далеко-далеко от Голландии, словно на другой планете, что Амстердам - это картинка из Прошлого, как вырванная страничка дневника, и где-то в груди так защемит-защемит... Тогда нужно подойти поближе к этим воротам. И сразу же почувствуешь силу. Видимо, так и задуманы они - излучать флюиды большим белым людям, чтобы те как можно дольше не разуверились в правоте своего выбора и не покинули эту страну.

Второй примечательностью Катарина считала португальскую церковь. Она тоже вселяла чувство уверенности. Спросите, почему? Разве не подтверждала она силу голландцев, сумевших выдворить с Явы этих неудачников-португальцев? Пришли сюда и, не успев еще и обосноваться как следует, да заручиться поддержкой местных князьков, начали храмы для себя строить! Глупые! Здание еще совсем новое, так что, видимо, и устроители его недавно сложили свои бразды правления. А значит, голландцы намного сильнее... И это Катарину воодушевляло.

Но особенно понравился ей Собор Гереджа [19]. Это было нечто особенное! Ничего подобного она до этого в своей жизни не видела! Почти рядом с главной площадью Таман Фатахиллах [20] поднимались в небо несколько высоких башен, за которыми стояло основное строение. Когда Катарина смотрела на них со стороны парадного входа, то видела две башни, а за ними - большое круглое окно, похожее на открытый глаз. А если делала несколько шагов в сторону и смотрела на собор сбоку, то открывался вид на несколько башен, словно затягивающих основное здание в кольчугу, и на боковые прямоугольные окна. Вот такое обилие ракурсов - спереди, справа и слева - удивляло ее, ведь каждый раз она видела совершенно новый собор!

Когда Катарина подходила к резным деревянным дверям, всегда останавливалась возле статуи Девы Марии и, перекрестившись, благодарила ее за столь счастливую участь - быть женой верного служителя Ост-Индской компании Альберта Блэнка, очень уважаемого среди коллег, ей ведь это сразу бросилось в глаза. И молила о снисхождении за все его и ее прегрешения, если вдруг таковые появятся. Многие называли собор Церковью святой Марии. И Катарина тоже стала его так называть. Ходить сюда она старалась как можно чаще. Храм находился недалеко от дома, так что можно было пройтись и без экипажа. Приятно было прогуляться по мощеной булыжником площади, особенно после дождя, когда чистые камни блестят под солнцем.


Многое в Батавии напоминало Амстердам: и архитектура построек, и такие же, как на родине, каналы. И верно говорил Альберт, хоть тогда ей и казалось это неприличным: в них действительно купались женщины. Правда, их пока еще было совсем мало в крепости, ведь далеко не каждый, как ее Альберт, мог себе позволить привезти супругу: во-первых, это накладно по деньгам, а во-вторых - ее здоровье и даже жизнь подвергались большому риску. Не каждый хотел рисковать. Альберт - отважный, он решился на такой шаг, значит, уверен в том, что сможет защитить ее. А главное - значит, он любит ее пуще всего на свете, раз не может оставить одну.

За ворота крепости выходить нельзя! Это она сразу усвоила. Мало ли что взбредет в голову туземцам? Вот, например, позапрошлой ночью несколько раз раздавалась барабанная дробь, говорят, небольшие отряды яванцев подошли совсем близко к крепостной стене. И ведь долго били в барабаны! И громко! А пулей - не достанешь! Что они хотели этим сказать? Может, просто напоминали о себе? Или угрожали, в случае жестокого обращения со своими сородичами, теми, кто попал в рабство? Но спать в такие ночи невозможно!

Закупка продуктов тоже оказалась непростой процедурой. Думаете, среди европейцев находились смельчаки, которые могли бы одни, без солдат, разгуливать по деревням и выбирать товар? Таких нет. И потому приходилось пользоваться услугами специальных посыльных, которые и доставляли провиант на территорию крепости за особое вознаграждение. Деньги были немалыми, может, дороже самих продуктов. Яванцы, которые занимались таким делом, называли о-о-чень даже немалые суммы, и... приходилось их выкладывать. Всякое бывало: то посыльный где задержится, а то и вовсе пропадет... может, убьют его, а может, и сам убежит. Так что для тех, кто жил в Батавии, вошло в привычку по возможности делать запасы. Привыкла к этому и Катарина.


***


Первые три месяца пролетели почти незаметно. Но вскоре произошли события, резко изменившие однообразные будни четы Блэнк.

Однажды поздно ночью ее разбудили мужские голоса. Несколько человек разговаривали в кабинете мужа, недалеко от спальни, и через приоткрытую дверь сочился свет от горевших свеч. 'Как же они без шума вошли в дом? - подумала Катарина. - Скорее всего, по условному знаку... Ведь я и не слышала, чтобы во входную дверь стучали'.

- Альберт, мы с тобой друзья и потому, думаю, поймешь меня... - громко произнес кто-то, и она по голосу узнала Эрвина Хеллинга, одного из служащих Ост-Индской компании, который частенько заходил к ним.

- К делишкам Дика я не имею никакого отношения, - продолжал он говорить, чеканя каждое слово, - совершенно случайно оказался тоже там... И что мне теперь делать? Одно прошу: не говори Крезье, он только рад будет подставить мне подножку в карьере...

- Подожди, Эрвин, а почему ты оказался там? - перебил его Альберт, делая особый упор на слове 'там', словно оно таило в себе страшную черную тайну. - Ведь твое дело - нести службу в крепости, а не разъезжать по островам. Или захотел приключений на свою голову?

- Альберт, не кипятись! - кто-то третий, его Катарина не узнала, говорил чуть хриплым низким голосом. - Это я пригласил Эрвина...

- Дик!

В интонации Альберта появились металлические нотки. Понятно было, что он осуждает какой-то поступок своего друга:

- Дик! - еще раз произнес он. - Значит, история повторяется? Сначала твой дед повырубал там леса мускатников... перебил всех местных жителей... И для чего? Чтобы не дай Бог, не опустились цены на европейском рынке за это дерьмо! А теперь и ты?

- Почему ты считаешь этот товар дерьмом? - начал заводиться тот. - Ты что? Белены объелся? Не знаешь цен на мускатный орех?

- Не ори! Жену разбудишь! - перебил его Альберт.

- Да ладно... - продолжил уже чуть тише тот и в голосе появились оправдывающиеся нотки. - Мы же ставили перед туземцами условие: никому из белых не продавать ни черенки, ни семена пряных деревьев. Сами виноваты, что нарушили запрет... погнались за деньгами, вот и...

- Что 'вот и'? Ты спалил всю деревню, а говоришь такие обыденные слова!

- Альберт, я - на службе в армии, в отличие от тебя, и у нас могут возникать подобные обстоятельства: мы можем погибнуть сами, а можем и кого-то убить...

- Дик, ты что подпалил? Деревню с мирными жителями или склад с боеприпасами своих врагов, а?

- Ни то, ни другое, а всего лишь избыток пряностей, чтобы неповадно было... Да не думал я, что вся округа загорится! Альберт, никто не узнает, что это не случайно - на мелких островах всегда что-то происходит... Главное - не проболтаться, что был там и Эрвин, ведь он - не военный... Да и ты только поэтому в курсе дела, что он - твой друг.

Катарина услышала звуки чего-то рассыпавшегося по столу.

- Да... это тебе! Здесь жемчужное ожерелье, золотое колье... и так, по мелочам... - голос Дика стал еще более хриплым.

- Ты что, убил? - вопрос ее мужа прозвучал резко и холодно. Но Катарине это понравилось. Молодец, стоит на своем!

- Нет! Я ведь не рядовой солдат, чтобы убивать...

От этих слов она похолодела. И замерла, притворившись спящей. Кто его знает, если поймут, что ненароком подслушала разговор? Она лежала без движения на кровати и, казалось, не дышала. Только сейчас начинала понимать, что голландцы - совсем не желанные гости в этих краях, и даже более чем нежеланные. А то относительное спокойствие, которое царит в крепости, куплено ценой жизни людей.


***


На следующий день Альберт подарил ей жемчужное ожерелье. Видимо, другие украшения пока припрятал. Она смотрела на иссиня-белые жемчужины и видела красные блики. Да-да! Именно красные! И боялась дотронуться до бусинок, чтобы не испачкать руки... кровью. Но мужу ничего не сказала, приняла подарок молча, со смирением.

С той ночи он сильно изменился - стал угрюмым и замкнутым, а порой даже агрессивным, если в такие минуты пыталась с ним заговорить. Иногда задерживался на работе, а потом стал и вовсе пропадать - на целые сутки, а то и двое, ссылаясь на сильную занятость. Понимая, что дело здесь совсем в другом, она закрывалась в спальне под предлогом головной боли или уходила в сад и там часами сидела в небольшой беседке с книгой в руках. Но строчки разбегались, не в силах складываться в фразы, слова ускользали, а буквы переворачивались...

Однажды, не в силах сосредоточиться на книге, бросила рассеянный взгляд на сад. Чуть поодаль стояли два дерева, усыпанные бледно-желтыми цветами с пятью толстыми сочными лепестками, по местному, кажется, джипун [21]. В доме всегда стояли несколько блюд с такими лепестками, издавая необычайный, ни с чем не сравнимый, аромат: и экзотических фруктов, и фантастических цветов. А дальше, за этими 'джипунами', дорожка уходила в глубь сада, где росли молодые фруктовые деревья. Плоды на них еще не появились, и Катарина не особенно интересовалась, что за фрукты созреют там через несколько лет. А нравились ей цветочные клумбы. На одной из них распустилась ярко-малиновая гортензия, а на той, что разбита ближе к беседке - нежно-сиреневые колокольчики, названия которых она не знала. Садовник, его она здесь иногда мельком видела, срезал их сейчас для вазы.

- Дай мне один цветок! - сказала она почти машинально, не задумываясь, поймет ли он.

- Пожалуйста, - сказал он по-голландски, подошел к беседке и протянул ей колокольчики.

Нежное сиреневое облачко на высоком стебле рассыпалось в полураскрытые коробочки необычной формы. Такой изысканности она еще не видела! Колокольчики словно с особой силой тянулись к солнцу, чтобы получить от него чудодейственную силу, да так и застыли в одно прекрасное мгновение. Залюбовавшись этим чудом, Катарина опять же машинально, не задумываясь, сможет ли ответить садовник, спросила его:

- А что это за цветок?

- Это голландский ирис ксифиум [22].

- Ты знаешь наш язык? - спросила она, только сейчас сообразив, что этот туземец разговаривает с ней на ее родном языке.

- Да, - ответил он.

Катарина бросила на садовника оценивающий взгляд. Молодой человек лет тридцати, а может, чуть старше, сильно отличался от яванцев: во-первых, ростом - казался гораздо выше, во-вторых, белизной кожи - бесспорно, что гораздо белее. Его открытое овальное лицо украшали большие черные глаза с правильным разрезом, без всяких намеков на восточное происхождение, и по-юношески пухлые губы, о которых так и хотелось сказать - 'нецелованные'.

- Ты не яванец?

- Нет, с другого острова.

- А почему же... тогда ты здесь?

- Я плыл на лодке на соседний остров, на свадьбу к сестре, а голландские солдаты взяли меня в плен и привезли сюда. Как им объяснить, что я не с Явы? Языка-то я не знал! Вот так и живу здесь уже почти... два года. Мне повезло... не попал на плантации... думаю, очень помог князь Эка Вахью [23], он увидел меня и что-то сказал голландцам...

- А как же он мог узнать, что ты не яванец? Или ты с ним разговаривал?

- Нет, разве я могу первым заговорить с князем? Да и кто бы позволил это пленнику? А князь понял по одежде, она у нас отличается... Да и по внешнему виду мы с яванцами разные.

'Действительно, разные... - подумала Катарина. - Однако, яванцы немного мелковаты, на других островах мужчины интереснее... Боже мой, это я о чем? Схожу тут с ума и лезут в голову бесовские мысли...'

- И как тебя зовут?

- Сухарто [24].


***


Уже темнело, поэтому Катарина поспешила в дом. В кабинете Альберта свечи не горели, значит, успел куда-то уйти. Парадный вход не просматривается из сада, поэтому она не могла видеть, когда он выходил. Сон долго не шел, в голове роились мысли. Их было много, как мелких-мелких, почти невидимых, мурашей, если где-то на кухне завалялась крошка еды. Они возникали словно из ниоткуда и не исчезали, пока от крошки не оставалось даже мокрое место. Бывало, их добычей становилась мертвая муха или же залетевший мотылек. Полчища муравьиного войска облепляли свою жертву и почти молниеносно ее поедали.

К муравьям Катарина быстро привыкла, как и к небольшим ящерицам, которые бегали по стенам и по потолку, возникая тоже как мысли - из ниоткуда. Иногда, особенно поначалу, они пугали ее, но вскоре поняла, что существа эти совсем безобидные. Видимо, тоже прибегают для того, чтобы кого-то съесть. И не было никакого средства, чтобы избавиться от этих муравьев и ящериц. И нет никакого средства, чтобы уничтожить мысли.

Уже сквозь сон услышала она грохот. Что-то упало в прихожей. Осторожно встала с кровати и подошла на цыпочках к двери. Там стояла кромешная темень, но слышно было, как кто-то шевелится на полу. Девушка зажгла свечу и тихонько вышла из спальни. Блики желтого огня высветили темную фигуру - бесспорно, это Альберт. Неужели пьян в стельку? Такого с ним еще не случалось, хотя последнее время частенько приходил навеселе. Он менялся прямо на глазах - галантный кавалер, мягкий и страстный любовник превращался в вечно недовольное всем на свете существо, у которого, к тому же, начали появляться нотки жесткости, переходящие порой в жестокость. Скорее всего, сказывалось влияние Дика, с ним Альберт и пропадал куда-то... Вот и сейчас, наверное, Дик привел Альберта, но, чтобы не попадаться ей на глаза, бросил тело в прихожей.

- Катарина, помоги мне! - видимо, Альберт не настолько уж и пьян, если увидел ее или почувствовал присутствие.

- Что с тобой?

- Кажется, ногу подвернул...

Она поставила свечу на пол и потянула его за руки:

- Вставай!

Потом потащила его волоком к кровати.

Тяжелое, почти безжизненное тело походило на мешок, набитый овощами. И вроде бы не так уж и много их, но овощи тяжеленные, видимо, год оказался урожайным.

На правой штанине, в области икры, темнело небольшое влажное пятно. 'Неужели кровь? - застучало в голове. - И почему на ноге?'

С трудом перевалив его на кровать, благо та оказалась совсем низкой, Катарина приподняла штанину и увидела небольшую рану от ножа или другого режущего предмета. Она принесла свечу, чистую тряпку и какое-то спиртное, оставшееся в бутылке, обработала и перебинтовала рану. Альберт уже отключился и мирно посапывал, уткнувшись головой в одеяло.

Неожиданно хлопнула входная дверь. 'Да он не закрылся!' - Катарина вздрогнула от резкого стука и потянулась за еще горевшей свечой. На пороге стоял Дик.

- Не ожидала?

Она молчала, лихорадочно прокручивая возможные дальнейшие события, но он опередил эти мысли:

- Не волнуйся, все будет хорошо... Тебя Альберт проиграл в карты... Мне...

- Нет!

- Да!

- Не верю! Ты пьян!

- А я тебе сейчас расписку покажу...

- Все равно не верю! Чем ты его запугал?

И тут ее осенило: да это же Дик шантажировал Альберта за те драгоценности, которыми поделился в тот вечер! А может быть, когда-то и Альберт снимал с туземцев украшения? Ведь пропадал на сутки, да и возвращался озлобленным...

- Вот моя расписка!

Дик начал судорожными движениями выгребать содержимое карманов. Из них вывалились какие-то бумаги, а потом... упали на пол и покатились в разные стороны жемчужные бусинки. Звуки падающих предметов показались ей до умопомрачения громкими и глухими, словно это были вовсе не бусинки, а тяжелые металлические шары. Дик продолжал выворачивать карманы, а потом... протянул к ней руки:

- Ну же, идем ко мне!

Она оттолкнула его и попыталась выбежать из комнаты, но твердая мужская рука легла на плечо и резко развернула ее.

- Не нужно суетиться! - низкий хрипловатый голос Дика звучал требовательно, видно, он привык к тому, что все его задумки осуществляются. - И кричать необязательно, здесь никто не услышит... А если будешь сопротивляться - завтра же сдам твоего Альберта со всеми потрохами Крезье, так что арестуют его...

- А тебя? - еле выдавила из себя Катарина.

- Я - военный, у меня другие правила игры...

Он резко дернул ночную сорочку, и тонкая ткань разорвалась на груди почти без звука. Потом он навалился на нее тяжелым телом, и в нем был уже не один, а уж точно - два мешка с овощами... Катарина, почти приплюснутая к кровати, не в силах сбросить с себя эту тяжесть, протянула руку к подставке для напольной вазы и резко дернула ее на себя. В лицо плеснуло прохладной водой, а из падающей тяжелой цветочной вазы посыпались белые лилии. Что первым коснулось головы - плотные влажные цветы или же тяжелая керамическая емкость - этого она уже не знала.


***


...Однажды ей, совсем еще маленькой девочке, рассказали дети постарше страшную историю про фокусника, который отрезал людям головы, но потом совершал ритуальные действия и... голова опять прирастала к телу. И вот однажды появился в этих краях странник. Он подошел к зрителям и тоже стал наблюдать за фокусником. И обратил внимание, что каждый раз, когда тот отрезает голову, в стакане с водой, что стоит на столе, вырастает белая лилия. 'Это, наверное, и есть лилия жизни', - подумал странник и решил проверить свои предположения. Когда чародей в очередной раз кого-то обезглавил, незнакомец подошел к столу и незаметно подрезал ножом тонкий стебелек цветка. Фокусник стал приращивать голову, но у него ничего не получалось. И тогда его схватили стражники и закрыли в темном подземелье, а вскоре и казнили - сожгли на костре. С тех пор никто не стал показывать таких фокусов, а белую лилию назвали цветком печали.

- Да, это так! - зазвенели голоса цветов. - Мы выросли из слез Евы, когда она покидала рай... И нет цветов более печальных...

- Да нет же, мы - символ надежды и благополучия, - вступил в спор тонкий голосок откуда-то сверху. - Мы - цветы Пресвятой Девы Марии, поэтому из нас плетут венки девушкам перед их первым святым Причастием...

- Нет, лилия - символ страха и позора, особенно когда нас выжигают на левом плече грешницам! Мы - самая горькая участь! - послышался пугающий шепот со стороны входной двери.

- Не спорьте со мной, - попытался их переубедить голосок, похожий на перезвон колокольчиков. - Лилия - это символ загробной жизни. Мы растем на могилах самоубийц и всех людей, которым кто-то помог умереть... А если появляемся на могиле грешника, значит, он прощен, а грехи ему отпущены...

Цветы с плотными белоснежными лепестками, наполненными живительной влагой, и с мохнатыми от ароматной пыльцы тычинками на длинных тонких ножках закрыли лицо Катарины.


## Глава 2. Катарина и Сухарто. Побег


Январь 1698 года.

Она пришла в себя так же внезапно, как и потеряла сознание. Первое, что увидела - потолок из бамбуковых прутьев, даже не потолок, а внутреннюю часть крыши. Потолок, как таковой, здесь отсутствовал. Прутья казались настолько плотно сплетенными, что не оставляли никакого просвета. А может, это черная ночь висела над домом?

- Очнулась? Вот и прекрасно... - прозвучал знакомый голос, и Катарина перевела взгляд на человека, сидящего на полу рядом с ее лежанкой.

- Нет-нет, не двигайся! Полежи еще немного! - садовник Сухарто произносил слова громко и отчетливо. Или это ей казались все звуки такими оглушительными?

- Где я?

- Ты в моем доме, если можно назвать так эту конуру...

- А... этот... - у Катарины не поворачивался язык произнести имя Дика.

- Я его оглушил сзади.

- А как ты попал в наш дом? - удивилась она.

- У вас что-то упало... Я услышал грохот и решил заглянуть... Показалось странным, что входная дверь не на запоре, поэтому подумал, что нужна помощь... Зашел, смотрю - ваза с цветами разбилась... Ты лежала на кровати, а Дик... Он навалился на тебя... Короче, я его сзади...

- Что теперь нам делать?

- Меня в любом случае утром убьют, я - раб.

- Пожалуй, меня не убьют, но в рабство загонят, это уж точно...

- Послушай меня, Катарина... И принимай решение. Я хочу бежать. И побег готовил уже давно... Есть человек, который перевезет в лодке на другой остров. Тебе оставаться в моем доме очень опасно, впрочем, как и в Батавии... А за пределами крепости еще рискованнее: ты - белая...

- Что же делать? Я не могу оставить Альберта! Он совсем плох...

- Подумай о себе! Он жалел тебя, когда проигрывал в карты?

- Подожди... А откуда ты знаешь про карты?

- Да он же так громко говорил...

'Не может быть! - подумала Катарина. - Домик Сухарто не так близко... Неужели подглядывал?' Вслух же она произнесла:

- Хорошо... Думаю, что мне нужно отсюда уехать. А смогу ли я вернуться с того острова на родину?

- Конечно! Правда, придется долго ждать корабль...

- У меня есть деньги! И - драгоценности... - Она вспомнила про жемчужное ожерелье, и к горлу подступил ком.

- Нет-нет! - прервал ее Сухарто, - сейчас не нужно так рисковать. Дик может очнуться в любую минуту... Да и здесь задерживаться тоже нежелательно. Я немного подкопил, и моих денег хватит на то, чтобы заплатить перевозчику. Если ты приняла решение, пойдем!

Она сделала попытку приподняться и вдруг увидела, что лежит в разодранной на груди ночной сорочке. Поэтому-то Сухарто и прикрыл ее какой-то накидкой.

- Мне нужно одеться...

- Вот, я захватил... - он подал ей длинное темно-бордовое бархатное платье с корсажем, надо же, то самое, в котором она приехала в Батавию, и летние закрытые туфли.

- Мое любимое! - обрадовалась она. - Но оно такое тяжелое...

Катарина с трудом натянула на себя платье - в руках и ногах оставалась слабость, а по телу бежал мелкий озноб.

Как же это она не замечала в глубине сада его домик? А впрочем, прогуливаясь среди аллей, разве можно обратить внимание на такую маленькую, почти незаметную постройку вроде шалаша?

Они вышли за ворота. Сухарто шел медленно, 'прижимаясь' к темным строениям и обходя стороной дома, в которых горел хоть маленький, но огонек. В таком случае лучше перестраховаться, чем угодить в крепкие лапы военного патруля. Видимо, удача была на их стороне: никого не встретили на пути.

Вскоре послышался шум волн, набегавших на пологий берег. И она шагнула на кромку песка, ей показалось, что уже пришли. Но Сухарто произнес тихо-тихо, словно боясь заглушить рокот океана:

- Нам не сюда!

А как хотелось уже сидеть в лодке, расслабив ноги. Вот что значит не привыкла к столь длинным пешим прогулкам! Дорога до центральной площади Батавии и обратно была в несколько раз короче.


Они прошли еще немного вдоль берега, но не приближаясь к нему, и. когда показались деревенские хижины, Сухарто остановился и прислушался. Звенели цикады, справа шумел океан, разбиваясь о каменную скалу, а слева начинался лес из вечнозеленых раскидистых деревьев, которые на фоне темного неба казались неуклюжими великанами со сгорбленными спинами. Деревья шелестели густой листвой, усыпавшей длинные корявые ветки, словно размахивая руками и отпугивая от себя незваных гостей.

- Что-то здесь страшно, - прошептала Катарина. И как бы в подтверждение тревожного фона ночи где-то совсем рядом резко вскрикнула сова: 'Ух-ху-ху-у-у-у!' Сухарто поднес ладони к губам и выкрикнул похожие звуки. 'Сова' отозвалась.

- Идем, нас ждут. - Он подхватил ее под руку возле небольшой канавки, которую она не заметила. - Нам сюда.

Обогнув скалу, они вышли к берегу. И она увидела возле воды темную фигуру туземца. Да он был не один!

- Катарина, не пугайся, это - друзья, - шепот Сухарто немного успокоил ее.

Как гудели ноги! Сколько же миль они прошли? Видимо, много, если время в пути казалось ей вечностью.

Над океаном занималась заря. На самом краешке горизонта из-под толщи воды начинало выползать ленивое заспанное солнце. Туземец молчал, он лишь сложил ладони лодочкой для приветствия, а потом помахал рукой, показывая в сторону маленькой бухты.

- Он немой, - произнес Сухарто, - так что никогда не сможет рассказать, кого перевозил на лодке. Не бойся!

Она почти висела на его руке от усталости, но еще больше - от резкой перемены направления своей линии судьбы. Это случилось впервые, и потому неизвестность будущего пугала. Она чувствовала, что расстается с чем-то навсегда, и эта потеря неизбежна, против нее нет никакого средства так же, как нет средства от мурашей и ящериц.


Катарина расслабилась, когда лодка удалилась от берега. Закрыла глаза, и по щекам покатились слезы. Когда же научилась она беззвучно плакать? Ведь раньше повода для рыданий не было. Значит, проливание слез - это такой род занятий, которому не нужно учиться. А они бежали и бежали, и Катарина их не сдерживала. И вдруг пришла в голову мысль о том, что очень скоро наступит новая полоса в ее жизни, и в ней не будет места слезам. Так пусть же они и выльются все без остатка!

А потом наступила кромешная темнота - Катарина провалилась в глубокий сон, в котором не осталось места не только для слез, но даже и для мыслей о них. Тягучее кисельное облако обволакивало ее со всех сторон, затягивая, словно жестким черным корсетом.

Чья-то легкая рука легла на этот корсет:

- Катарина, просыпайся...

- Мы уже приплыли?

- Не совсем. Берег почти рядом... Видишь? Но западное побережье острова патрулируют голландские корабли с Явы, так что нам здесь причаливать опасно. Придется обогнуть остров на восток...

- А это долго?

- Нет. До темноты успеем. А тебе нужно подкрепиться, ты совсем слабая... Вот, я захватил с собой немного еды...

Она медленно разжевывала кусочки рисовой лепешки с запеченными в ней овощами, как самое изысканное яство. Если эта лепешка была бы нафарширована лапками ящериц, она и тогда бы не потеряла статус деликатеса.

Потом Катарину опять затянуло черным корсетом - ослабевший организм бросил все силы на переработку пищи. Веки сомкнулись, прикрывая глаза от яркого солнца, царствующего над Индийским океаном.


***


И тут увидела она фокусника, что отрезал людям головы. В черной мантии и в шляпе-котелке, он стоял на сцене и крутил тонкую тросточку, которую держал в руке. И этот фокусник смотрел только на нее - на маленькую девочку, сидящую в зале:

- Крошка, ты знаешь о том, что лилия - цветок жизни? Зачем же ты оторвала им головки?

По залу прошел шепоток. На представление пришло столько много людей, и все они повернулись и осуждающе сверлили взглядами ее, маленькую девочку.

- Мне только четыре года, - прошептала Катарина, - а тогда я была еще меньше. И не знала, что это - цветы жизни.

Перед глазами стоял тот самый случай, когда она вместе со своими подружками вырвала с соседской клумбы цветы и обломила руками стебли, разбросав их по двору. А лепестки они взяли с собой, чтобы 'печь' пироги в песочнице.

- Ладно, не плачь, - сказал фокусник, увидев, что маленькая Катарина трет рукой глаза, - я ведь тоже не такой уж и добрый, видишь - отрезаю людям головы, а это еще более жестоко, чем отрывать головки цветов. Знаю, что меня скоро казнят, поэтому сообщу тебе по секрету: лилии тебя простили, они не злопамятные... Вспомни, ведь именно они тебя спасли...

Фокусник начал корчиться, словно от боли, и медленно растворяться в воздухе. Сначала исчезло его лицо, потом - руки, черная накидка и котелок, и только в последнюю очередь - тросточка. Она долго еще крутилась в воздухе, словно собиралась кого-то взгреть за все их прегрешения.

Катарина вздрогнула. 'Действительно, - оглушила ее мысль, - если бы не ваза с цветами, не зашел бы в дом Сухарто'. Она не могла представить, что было бы тогда с ней.


***


К вечеру они причалили к берегу. Перевозчики подтянули лодку в расщелину между камнями, показали знаком, что это и есть пункт назначения, и так же молча отчалили.

- Здесь такая тишина... - к Катарине вновь подбиралось чувство страха.

- Не бойся, здесь никого нет! Нам придется пройти пешком до ближайшей деревни, - Сухарто дотронулся до ее локтя, словно спрашивая разрешения подхватить под руку. Катарина не сопротивлялась. У нее не было выбора - усталость не проходила, напротив, копилась, в ее теле. Так что без поддержки своего спутника она навряд ли смогла бы идти пешком одна.

Песчаный берег закончился, и начался заросший древними деревьями лес. Но идти было не трудно - хорошо утоптанная тропа служила, наверное, людям уже не один век. Она вилась змейкой среди величественных деревьев с широкими раскидистыми ветками, между мощных стволов с толстыми, поднимающимися над землей, корнями. А совсем скоро тропа вышла на открытую местность. Небольшие холмы, заросшие густой травой, постепенно 'лысели', покрывались мелкими камнями. Видимо, недалеко отсюда начинались горы.

Полная луна светила своим круглым диском как по заказу. Будто ее попросил волшебник помочь двоим беглецам.

- Ну вот, кажется, почти дошли, - сказал Сухарто. - Видишь, вон там, в небольшой низине...

Когда они приблизились к какому-то деревенскому дому, у нее снова начали склеиваться веки. Поэтому остаток ночи прошел в забытье. Запомнила она всего один момент. Когда уронила себя на легкую бамбуковую подстилку вроде коврика и уже проваливалась в тот самый липкий сон, который не успела доглядеть, Сухарто наклонился над ней и положил под голову что-то мягкое, а сверху укрыл плотной домотканой накидкой.


***


Утро наступило. И это казалось особенно удивительным. Было бы не так странно, если бы эта тяжелая чернота продолжалась до бесконечности - Катарина к ней уже привыкла. Утро заявило о себе петушиным криком и птичьими трелями, лаем собак и голосами людей, которые, правда, невозможно было разобрать. Она открыла глаза и увидела старуху. Та сидела на циновке в двух шагах от белой гостьи и толкла в ступе какие-то коренья или семена, от которых исходил душистый аромат, возбуждающий аппетит. По лицу, испещренному морщинами, божьему одуванчику можно было дать лет восемьдесят, не меньше, но она оставалась стройной и энергичной - легкими движениями продолжала свою работу, лишь на мгновение бросив взгляд на пришелицу. Старуха что-то жевала, и, видимо, долго, потому что когда она выплюнула жвачку изо рта и улыбнулась Катарине, та не могла скрыть удивления: рот хозяйки оставался выкрашенным темно-оранжевой краской.

- Проснулась? Сейчас будем завтракать, - в хижину зашел Сухарто.

- А что это с ней? - незаметным кивком указала она на старуху.

- Не удивляйся, это местные привычки - жевать бетель [25]... Да он слабый совсем!

Старуха закончила растирать пряности и встала с циновки. И Катарине бросилось в глаза необычное одеяние хозяйки: нечто вроде юбки на ней было, как и у тех женщин, которых она видела на Яве, примерно такой же саронг, но вот кофта или подобие ее в виде шарфа напрочь отсутствовало. Обвислые полувысохшие груди смотрелись совершенно непривлекательно, но их хозяйка, казалось, этого не замечала. Она легкой походкой прошла мимо Катарины к выходу, видимо, на кухню.

- Сухарто, а где мы сейчас? Не у тебя дома?

- Вообще-то, остров, да - мой родной Бали, но до дома еще далеко, я живу на юге. А мы с тобой сейчас в деревне, у коренных жителей бали-ага [26]. Не удивляйся их поведению, они создали вокруг себя замкнутый мир и с опаской пускают в него других людей.

- У них такая религия? - спросила Катарина, подумав о том, что старуха со своей открытой грудью сильно отличается от мусульманских женщин, которых видела она на Яве.

- Здесь, на Бали, живут в основном индусы, - заметил Сухарто. - Когда на Яве свергли династию Мадшапахита, местным не оставалось выбора, как только принять другую веру - ислам. Ну, а истинные индусы бежали сюда, на Бали.

- А бали-ага?

- Они и этой веры не приняли, у них свои духи [27]...

В комнату заглянула старуха и что-то сказала Сухарто.

- Пойдем, Катарина, - прервал он свой рассказ, - нас приглашают на завтрак.

Во дворе, под навесом, горел очаг, отдаленно напоминающий печку. Старуха сняла с огня котелок с кипящей похлебкой и разлила ее в небольшие глиняные чашки. Бульон испускал тот самый аромат специй... На столе уже лежали на пальмовых листьях, служивших тарелками, брикетики теплого риса и соевого фермента, горки тушеных овощей, посыпанных жареным арахисом и тертым имбирем.

Из другой пристройки к дому вышли две юные девушки, одетые только в саронги, с открытой грудью. Они сложили руки лодочкой для приветствия и поставили на стол плоды кокоса с уже отсеченными верхушками, похожие на темно-желтые глиняные горшки.

Завтрак ей понравился, еда была свежей и совершенно не жирной. 'Может, такая древняя бабуля потому и полна энергии, что не ест мяса?' - подумала Катарина.

Девушки отошли от стола и уселись на бамбуковых ковриках на веранде, где стояли корзины с фруктами. Одна из них взяла нож и начала чистить крупный плод манго.

- Как она странно держит нож! - воскликнула Катарина.

- Да, балийские женщины чистят овощи и фрукты совсем не так, как вы, - заметил Сухарто. - Белые женщины делают движения к себе, а наши - от себя.

- Да так же совсем неудобно!

- Кто как привык... Видимо, у местных не принято лезвие ножа направлять на себя... Это же опасно.

- Сухарто, а кто тебе эти люди? Родственники?

- Нет, это бабушка моего друга, он живет недалеко от меня, в Бадунге [28]... Кстати, Катарина, а не хочешь узнать о своем будущем у духов бали-ага? Бабушка Нирмала [29] с ними общается!

- Правда? Конечно, хочу!

Сухарто что-то сказал старухе, и та кивнула в знак согласия.

- Мы можем сейчас же пойти с ней, это здесь недалеко.

Завтрак подходил к концу. Силы, наконец-то, стали восстанавливаться, и Катарина чувствовала себя уже гораздо лучше.


***


Это дерево с толстенным стволом, а точнее, с несколькими стволами, увидела она еще издалека. Оно сильно отличалось от других не только по размеру. Была в нем какая-то пугающая сила: казалось, что это вовсе не дерево, а монстр в его облике вылез из-под земли и стоит, поджидает одиноких путников, чтобы обхватить их крепкими ветвями и задушить. Пока стоял этот монстр на одном месте, позеленели и обросли листьями его руки, вырос на спине и тоже покрылся зеленью горб, и колышется он сейчас под ветром, словно широкая крона дерева. А там, под монстром, лежит что-то. Наверное, это тела заблудившихся путников - ну не из сухих же листьев такая высокая гора?

Чем ближе они подходили к дереву, тем сильнее ощущала она тревогу. А когда уже можно было и разглядеть 'пирамиду', даже остановилась:

- Нет, я не пойду, это чудище и нас съест...

Сухарто и бабушка Нирмала переглянулись.

- Катарина, ты уж извини... И почему я не предупредил тебя? Не бойся, это обычное дерево, вернее, не совсем обычное, а священное. А под ним - останки умерших людей. Никто их не убивал, понимаешь? Они ушли из жизни своей смертью... Их так похоронили.

- Хоронят не так. Или в землю закапывают, или - сжигают на огне...

- Ты знаешь об этих способах захоронения. А есть еще и такой. Тела оставляют под священным деревом, и они лежат там целую вечность, а души гуляют там, где хотят. Вот такая у этих людей традиция.

- А запах? Это ж какое зловоние будет, если складывать трупы, как поленья?

- Подойдем поближе и убедишься, что никакого запаха здесь нет. Странно это, конечно... Но так ведь оно и есть. Все дело в магических силах дерева...

Когда они подошли совсем близко, Катарина смогла уже разглядеть оголенные, высохшие и чуть позеленевшие от времени, а еще больше - от тропических дождей, черепа и кости людей. Картина открывалась взору не самая радостная, впрочем, и на обычном кладбище нет причин для веселья.


Они стояли под кроной векового дерева и слушали, как зеленые сочные листья что-то нашептывают на ветру. Бабушка Нирмала присела на толстый корень, он выглядывал из-под земли и походил на два человеческих тела, перекрученных узлом, закрыла глаза и протянула руки к ветвям. Что-то блеснуло в ее правой руке, видимо, это был магический предмет, с помощью которого она могла разговаривать с духами.

Ветер подул сильнее. И со стороны гор, будто именно там и находился город мертвых. Несколько листочков с дерева взлетели вверх и закружились в воздухе, а один из них упал к ногам Катарины. Она подняла его и держала в руке, не зная, что делать дальше: выбросить или же сохранить на память.

Бабушка начала говорить напряженным голосом, с нотками волнения, и даже - тревоги.

- Сухарто, что она сказала?

- Духи говорят, что недолго нам быть вместе, - произнес он тоже тревожно, и - вполголоса, видимо, для него эти слова стали неожиданностью, - и что нас разлучит смерть... Но если попросим своих богов, то через триста лет сможем снова встретиться...

'Что сочиняет старая? - начала нервничать Катарина, не высказывая пока свои мысли вслух. - Как это 'недолго быть вместе'? Мы разве 'вместе'? Видимо, совсем потеряла рассудок от общения с духами, если говорит о таком промежутке времени - триста лет... Это кто ж живет столько?'

- Нужно обязательно попросить богов, - продолжал переводить 'прорицательницу' Сухарто. - Потому что на наших потомков ляжет проклятие, которое снимется только через три столетия... А пока есть время, мы можем любить друг друга и быть счастливыми.

Бабушка Нирмала открыла глаза и произнесла уже ровным, спокойным тоном:

- Пойдемте домой. Я проведала всех, кого смогла...

У Катарины на душе оставалась тревога. И странное чувство неудовлетворенности. Будто попросила она сладкого, а дали - кислый лимон. Нет, совсем не это хотела услышать. А что? Что тогда? Не ответив на этот вопрос, она поняла, что сама не знает, чего же хочет...

Сухарто немного погрустнел. Он задумчиво и с удивлением посмотрел на свою спутницу. Катарине показалось, что он увидел в ней нечто новое, может быть, какие-то очень важные, хотя почти незаметные на первый взгляд, детали. Что именно? Ее боязливость и нерешительность? Ее твердость или ранимость? А может быть... Ну да, конечно же - он мог подумать о ней как о девушке не просто из очень-очень далекой страны, почти легендарной, а из страны-завоевательницы!

Их взгляды встретились, и ее обожгло странным огнем. Совсем не горячим, а мягким и трепетным. Она смутилась и отвела глаза.

Оба они молчали, думая каждый о своем, а уже в доме Сухарто первым начал разговор:

- Катарина, ты думала о своем будущем? Что ты хочешь? О чем мечтаешь?

- Я хотела бы поехать домой.

- Допустим, мы дождемся корабль, а он может быть и через год... И чем ты будешь заниматься в Амстердаме? Жить в родительском доме? А как твоя мама отнесется к известию о том, что ты сбежала от мужа? Она ведь считает его порядочным человеком, если дала согласие на брак и отпустила тебя на край света... Поверит ли она тебе?

Катарина потупила взгляд. Действительно, сложно представить дальнейшую жизнь в Голландии. Кто она? И не девушка, и не вдова. Мужняя жена - без мужа?

- Я вот подумал над словами бабушки Нирмалы... Может быть, тебе лучше остаться на Бали?

- В каком качестве?

- В качестве моей жены.

Она скептически усмехнулась:

- И долго ты думал над этим предложением?

- Я вообще не думал, это мне сейчас пришла в голову такая мысль...

- А я раньше считала, что для брака нужна любовь. Об этом все знают, даже дети.

- Я тоже раньше так считал. А сейчас - по-другому. Вот... доберемся до моего дома. Что скажем маме? Это - Катарина, она просто сопровождает меня... Нет, я ее сопровождаю... И куда? В Амстердам! А мама нам поверит...

- Сухарто, ты очень неплохой парень, но я ведь тебя не люблю...

Он замолчал, и она не стала продолжать разговор. Оба думали. Если бы мысли были цветными, и если бы их было видно, наверное, вся комната была бы разрисована кудрявыми разноцветными облаками или волнами-колечками. Мыслей было так много, и они прыгали туда-сюда, кружились на месте, потом стремительно разбегались и вновь встречались, загибаясь в новые и новые кудряшки.

- Хорошо, - сказал он, - сегодня не будем принимать решений. Но вот о чем я подумал: нам надо двигаться на юг острова, чтобы добраться до Бадунга. А если потом нужно будет вернуться назад?

- Для чего - назад? - испуганно вскрикнула она, словно назад - это в Батавию, где остался Альберт.

- Если мы захотим попросить что-нибудь у богов...

- У вас же есть храмы, разве там нельзя попросить?

- Конечно, можно. Можно даже и без храма, мысленно обратиться к богам, и они тебя услышат.

- Вот видишь...

- Но если вопрос очень серьезный, то нужно к ним идти. И если мы соберемся это сделать, придется возвращаться.

- А что, боги живут где-то здесь?

- Вот именно! Недалеко отсюда - Великий Гунунг Агунг [30].

- А это кто такой?

- Не 'кто', а 'что'! Это гора, точнее, не просто гора... Это мировая гора, которая соединяет подземный и небесный миры. Вот на ней и живут боги...

И вновь наступила пауза. И только вились разноцветные колечки над их головами...


## Глава 3. Петр Великий, а лучше - Питер-тиммерман

[31]