# Голуби в берестяном кузове

Татьяна Викторовна Тихонова

"- Бери Миримею, мою любимицу. Её вырастил один гончар, завидовавший соседу. У соседа получалась удивительная чайная посуда, лёгкая и прозрачная. Тогда Миримея была совсем маленькой, но она росла не по дням, а по часам, питаясь страхами и обидами непризнания гончара..."

Мост


Снег сыпал мелкой крошкой весь день и вечер. Улицы города опустели. Позёмкой переметало дороги. Узкая речушка под мостом ещё тихо журчала, пробираясь среди занесённых снегом прибрежных кустов, но и её бег становился всё медленнее.

Мужчина, одетый в чёрное пальто, без головного убора, высоко подняв воротник и пряча лицо в нём, быстро шёл. Свернул под мост, принялся спускаться по скользкому берегу, когда что-то заставило его остановиться. Постояв немного и вновь решив отправиться дальше, мужчина опять обернулся. Звук повторился.

Путник вгляделся в прибрежные кусты. Здесь было совсем темно, но на снегу ясно виднелось тело.

Молодая женщина лежала на спине, прижимая мёртвой хваткой небольшой свёрток. Видно было, что она здесь уже давно - снегом запорошило. Мужчина, с трудом освободив свёрток от застывших пальцев, почувствовал слабое движение внутри него. "Что бы это ни было, оно живо", - покачал головой он. Прижав сверток к груди, не задумываясь, прошёл под мост, и тень скрыла его.


Городок был тихий уездный с мощёными кое-где улицами и дощатыми переходами. С крепкими, самое большое двухэтажными домами мещан и купцов, с замечательной старинной, шестнадцатого века, церковью и построенным, казалось, в то же время мостом через городскую речку.

Старинный городской мост, воздвигнутый давным-давно, сохранялся и иногда обновлялся жителями города. Каменное сооружение полукруглой формы, белые когда-то перила с небольшими башенками в виде русалок с облупившейся теперь чешуей ограждали мост.

Речка небольшая, но весной иногда разливалась довольно сильно. Летом же русло пересыхало, и становилось видно, что камни сдвинуты и тощие подводные травы растут так, словно здесь пролегает тропа, будто по ней и теперь продолжают ходить. Но кому нужно ходить под мост, да ещё по воде?

Про мост рассказывали легенды о выходцах с того света и нечистой силе. Возле него запрещали гулять детям и молодым девушкам, и все преступления, нечасто случавшиеся в городке, где все знали друг друга, приписывали в первую очередь этому таинственному месту. Потому что здесь нередко находили странные следы, непонятные вещи. А потом они исчезали.

Жизнь города текла тихо и размеренно. Свадьба дочери купца Савина и сына местного помещика Каплина, празднование юбилея начальника городской управы, сбор денег на ремонт церкви, пропажа отреза редкой в этих местах тафты у галантерейщика Сурова да загоревшийся овин у кузнеца - помнились долго и обсуждались то и дело с припоминанием мельчайших подробностей. Про мост же рассказывали шёпотом, и даже порой оглядываясь. Непонятное творилось. То ветер налетит среди бела дня на рассказчика, то толкнёт будто кто его в спину. И разговоры умолкали...


Под мост, действительно, вела тропа, и теперь путник вышел по ту сторону. Города здесь уже не было.

Лес непроходимый, старый, с буреломом, заросший по опушкам кустарником, весь запорошенный снегом, стоял стеной и по правому, и по левому берегу. Речушка, вынырнув из-под моста, оказывалась лишь ручьем, петлявшим по дну глубокого оврага.

После моста повернуть сразу направо и подняться по занесённым снегом каменным ступеням... Меж ветвей стал виден огонь. Снег шёл и шёл. Путник, наклонившись вперёд, уверенно двигался в темноте, легко угадывая дорогу, будто много раз до этого ходил по ней.

Деревья вдруг расступились, показались строения. Широкий постоялый двор, обнесённый высоким забором, двускатная соломенная крыша, дымящиеся две трубы. Дорога терялась в темноте леса.

Приблизившись к воротам, путник постоял, прислушиваясь, и толкнул дверь, которая виднелась рядом с широкими створками ворот. Шагнув на слабо освещённое подворье, он запер тяжёлый засов, и, поправляя сверток под пальто, пошёл к дому.

Лохматая собака завиляла хвостом, загремела цепью. Поздний гость на ходу потрепал пса, быстро миновал двор. Скрипнула покрывшаяся куржаком дверь. В тёмных сенях в углу вздохнула корова, звякнула пустым ведром. Распахнув дверь в горницу, гость остановился, щурясь на свет.

По бревенчатым закопчённым стенам, длинному столу, лавкам метались тени от пляшущего слабого огонька лучины. На лавке возле правой стены кто-то лежал под овчинным тулупом.

От печи обернулся старик. Невысокий, сгорбленный и крепкий.

- Кто? - негромко бросил гость, кивнув на спавшего и проходя ближе к теплу.

Он протянул свёрток наверх, на печь. Оттуда выглянула всклокоченная голова, протянулись руки и забрали свёрток. Раздался удивлённый шёпот: "Дитё!"

- В Ближний Лог идет человек, на ярмарку в Древляне, с рассветом просил поднять. Что так долго? - обстоятельно ответил старик.

Мужчина сбросил пальто и, оставшись в чёрном помятом сюртуке и светлых панталонах, посмотрел опять наверх.

- Живо? - спросил он того, кто тихо шуршал на печке.

Не было видно ничего, только сверху сыпалась солома, да кто-то принялся кряхтеть.

Старик стоял, опёршись на ручку ухвата, которым только что ворочал горшок в печи. Сытно пахло ячменной кашей и жареным салом.

- Со шкварками? Ох, тётка Анюта, нет времени у меня твоей каши отведать.

- Жива... Где ж ты её нашел? - удивлённо сказала вновь появившаяся голова.

Женщина, лицо которой едва можно было угадать в полусумраке, смотрела вниз.

Поздний гость промолчал. Он принялся легонько похлопывать ладонями себя по плечам, по животу и ляжкам. Одежда под его руками постепенно менялась. Мятый сюртук и вымокшие панталоны исчезли. Тёплые штаны из молочного цвета козьей шерсти и такая же рубаха, подпоясанная кожаным, широким ремнем, изменили его до неузнаваемости. Из городского продрогшего щёголя он преображался на глазах в человека бывалого и небедного. Широкий двуручный меч тускло блеснул серебряной рукоятью во тьме. Замысловатое плетение кольчуги быстро исчезло под тяжёлыми складками мехового плаща. В правом голенище мягких сапог торчала рукоять короткого меча, которая едва достигала колена. И вот уже совсем другой человек с шапкой из черно-бурой лисицы в руках стоял перед стариком. Старика это нисколько не смутило. Он и старуха на печи терпеливо ждали ответа. Но гость больше не промолвил ни слова и пошёл к двери. Старик, накинув овчинный тулуп, висевший на стене среди вороха одежды, заторопился вслед.

Ночной гость, выйдя во двор, остановился. Собака радостно завиляла хвостом в репьях, вытянула морду, жмурясь от колючего снега. Дождавшись, пока старик выйдет за ним на улицу, гость еле слышно что-то шепнул. В ту же самую минуту по двору покатился белый комок... Заяц... Беляк летел, словно ошалелый... Собака взвилась и захрипела на цепи, срываясь на бешеный лай. В этом поднявшемся шуме мужчина повернулся к хозяину дома и проговорил, приблизившись к самому лицу старика.

- Не знаю я твоих гостей, Сила. Не стал поэтому и говорить в избе, - его слова почти заглушались отчаянным лаем собаки, но старик кивнул, он не сводил глаз с гостя, и, казалось, слова ловил, едва они слетали с губ. - Я не знаю, чьё дитё. Лежала она в снегу, на груди матери своей мёртвой, сразу за мостом у речки. Может, разузнаю потом, если доведётся, чья она. Похороните мать. Не гоже ей там лежать. Люди её не скоро в той канаве найдут. Да, присмотрись к постояльцу-то.

Старик, лишь услышал о несчастье, закачал головой:

- Мала совсем. Ну да молоком отпоим, кашей откормим, лишь бы не помёрзла, пока нёс. Как звать-то?

- Вернусь за ней, сейчас боюсь не довезти.

- Ступай, ни о чём не думай. Всё сделаем, а как потом что будет, нам оно не ведомо.

Заяц, мечущийся под носом захлёбывающейся от ярости собаки, исчез. Пёс тявкнул, на всякий случай издал победное рычание и, заворчав, снова потянулся к людям, ожидая похвалы за свою службу. Но им не до него.

- Бывай, Сила. Выпускай коня.

- Бывай, - проговорил старик, так и не назвав по имени своего ночного гостя.

Открыл конюшню, вывел коня. Тот, почуяв хозяина, всхрапнул. Гость оседлал коня, принеся из конюшни седло и упряжь. Легонько хлопнул старика по плечу и взлетел в седло. Сила топнул ногой в стоптанном латаном валенке. Ворота медленно поползли, подчиняясь его воле, и в считанные мгновения всадник исчез в ночи.


Леший


Метель не унималась. Всадник, закутавшись в плащ, спешил. Дорогу перемело, лошадь шла все медленнее, и вот уже дважды слышался вой. Волки. Но к утру дороги занесёт совсем, и тогда к молодому Светославичу в Заонежье не добраться. А в Древляну, что ниже по течению Онежи, и тем более.

Оба города, обнесённые высокими деревянными стенами, были построены ещё Всеславом. Стены высоки, да только в этой стране глухих лесов, непролазных чащоб и существ, которых и людьми назвать трудно, за такими не укрыться.

Старики рассказывали, как в давние времена несколько родов откололись от племени древлян, поссорившись из-за земель. Они уходили всё дальше в леса. Останавливались то у больших озёр, то у неприметных речушек, распахивали поляны, засевали зерном. Перезимовав, опять срывались в дорогу, искали незаселённые земли со сладкой водой. Сплавившись однажды по лесной узкой реке, охотники вернулись с хорошей добычей и сказали, что места здесь дикие, зверьём богатые, воды вдоволь. Старики посовещались и решили стоять эту зиму здесь, с миром здешним сживаться, а дальше видно будет. Потому что чувствовали они, что здесь идёт своим ходом какая-то невидимая жизнь, пусть её не видать, а она есть. Есть, конечно, как не быть, говорили старики. Да и все поняли, что невидимые существа давно уже шли бок о бок, присматривались к ним, испытывали, пугали, иногда губили, а иногда спасение вдруг ниоткуда приходило. Будто кто невидимый руку в помощь протягивал.

Ну решили, значит, решили. А потом и вовсе остались здесь. Назвались лесовичами и принялись обживаться, строили дома, пристани, лодки. Может, и боялись, да страху не выказывали.


...После полуночи метель стихла. Ещё гнулись верхушки деревьев под порывами сильного ветра, а понизу наступило затишье. Темень кромешная. Но путник знал, что здесь в полуверсте от дороги жил Корча. Двухсотлетний лешак поселился давным-давно в дупле у корней кряжистого дуба, а с ним доживал свой век старый, весь в репьях и колючках, хромоногий волк.

Продолжая сидеть в седле, возвышаясь сугробом в своём длинном плаще и лохматой шапке, облепленных снегом, путник ухнул несколько раз по совиному.

Корча появился сразу. Да только за спиной появился. Легонько хлопнул ночного гостя по плечу.

- Что долго? - тихо спросил он и беззвучно засмеялся, радуясь тому, как человек вздрогнул и быстро обернулся. Испугался. - Обещался назад быть с жёлтыми листьями, а пришёл с белыми мухами. Ещё немного и не добудился бы меня, время пришло на боковую - зима.

Корчу почти невозможно разглядеть в темноте, да и белым днём его всего никто никогда не видел. Только бесноватые глаза иногда надвинутся вдруг на тебя, очертания очень сильного тела или рук мелькнут в воздухе. Сейчас глаза его сверкнули совсем близко. Гость сказал:

- В Заонежье бы мне попасть, Корча. Дороги сильно перемело. Проведи своими ходами тайными, а я уж в долгу не останусь.

Корча усмехнулся.

- Провожу, отчего не проводить, Мокша, да только не найдёшь ты теперь никого в Заонежье. В Древляне все укрылись, за стенами высокими. Людей и в деревнях нет.

Мокша посмотрел на лешего исподлобья и ничего не сказал. И раньше окраины земель лесовичей по левому берегу Онежи горели от набегов степняков. Возьмут полон, пожгут деревню и вниз по реке, в степи свои ускачут.

Сразу повелось - в Древляне отец княжил, а в Заонежье - старший сын, князь Игорь сидел. Друг другу на помощь приходили, дружину отправляли, а то и всем скопом срывались - князь со всеми, кто оружием владел, уходил, - если степняки тьмой наваливались.

- Неужели и в Древляну добрались? - спросил Мокша, страшась ответа.

- Пока нет, - ответил леший.

Он видел, как заметался человек, узнав о несчастье. Молчит, а душа-то дёрнулась и замерла. Ведь, если оставили Заонежье, значит, бились там насмерть, и защищать её больше некому. Давно леший жил бок о бок с людьми, с Мокшей частенько сиживал у костра. Этот лесович был молчалив, в лесу все тропки-дорожки знал ничуть не хуже самого лешего, только колдовством редко пользовался, словно это дурно.

И сейчас, Корча, посмеиваясь, стукнул два раза несильно по соседней, в два обхвата, сосне и сказал:

- Выйдешь, чуток не доходя до городской стены, у самой Древляны. Не боись, Мокша, с конём заходи. В прежние времена-то с драконом хаживали, - добавил леший.

В широком стволе старого дерева тёмным пятном обозначился проход.

Мокша, направив туда фыркающего от страха коня, обернулся и махнул рукой:

- Не поминай меня лихом, Корча.

- Не буду, Мокша.

Лесович исчез в темноте прохода. Рана на стволе дерева затягивалась на глазах, а леший растворился в темноте. Следы лошади заметались позёмкой, деревья скрипели стволами, сучья обламывались с треском и падали.


Переходами лешего


Никто не знает, что такое переходы лешего, даже если и побывал в них. Так и Мокша. Оказавшись в полной темноте, он лишь чувствовал, как его подхватила неведомая сила и повлекла за собой. Бывал он не раз с Корчей в его потайных ходах, похоже, знал тот заветное словечко, заставляющее переносить на огромные расстояния.

Однако сейчас Мокше было не до этого. Думалось с болью - кого встретит, кого больше не увидит никогда. Но страшился ответов и гнал тревожные мысли прочь, упрямо смотрел в темноту перед собой, будто мог что-то увидеть там.

Повеяло холодом. Выход рядом? Мокша встряхнул головой, усталость брала своё. Но воинской науке отдавалось много сил и времени. И сейчас, привычно отогнав наваливающийся сон, прежде чем выйти в ночь, он некоторое время вслушивался в тишину леса. Ловил неприметные шорохи и неясные звуки, всё, что могло оказаться чужим, и чем дольше вслушивался Мокша, тем больше мрачнел. Руки нетерпеливо хлопнули по бокам, губы шепнули словечко заветное, обращаясь к берегине, ласково называя её Ладушкой, прося дать ему другое оружие. Стал исчезать широкий двуручный меч, и появились два лёгких меча.

А Мокша спешился, тенью скользнул из дерева, оказавшись на опушке чернеющего громадой леса.

Впереди, за широкой полосой поля, за глубоким рвом, виднелась городская стена. Осталось дойти почти ничего, но Мокша медлил. Что-то насторожило его в ночной тиши. Ветка хрустнула невпопад. Кто-то вдруг сорвался в зарослях, ломанулся сквозь кусты - уходил потревоженный зверь с лёжки.

И вот послышался дробный топот лошадей, идущих рысью по накатанному санному пути. Чужаки. Скуластые лица с раскосыми глазами в надвинутых низко лохматых малахаях. Короткие полушубки. Низенькие ловкие лошадки. К стремени одного голова человечья приторочена. Тихо идут, не переговариваются, словом не обмолвятся, тати - одно слово, от поклажи к седлу притороченной мороз по коже пробежал. Рука сжала рукоять меча.

Они приближались верхом на своих малорослых конях. Четверо. Нестройным бегом, обгоняя друг друга на ходу, катились по направлению к городу, присогнувшись и словно сросшись с конями. В разведку ли, на промысел ли по притулившимся к городским стенам дворам посадским. Один город уже разорили, добра не жди, только смерти да полона.

Охотничий нож Мокши просвистел и впился в горло вырвавшемуся вперёд степняку. Тот, захрипев, повалился в снег, заставив остальных закрутиться на дороге. Мокша в одно мгновение вскочил на коня, который не шелохнулся всё это время, словно чуя смертельную опасность и боясь подвести человека. Вылетев на дорогу, первым ударом мечей Мокша сильно посёк двух бросившимся к нему наездников. Им теперь не до боя. Оставшийся степняк шёл сзади на лесовича. Привычно управляя конем лишь силой ног, Мокша развернулся, не дал коню взвиться на дыбы, чтобы уберечь его от удара в брюхо. Отбросив левым клинком едва не доставший его меч, правым нанёс смертельный удар в грудь. Степняк хакнул, сложился, повалился кулём. Повисла тишина, лишь оставшиеся без хозяев лошади бестолково заметались по дороге и сорвались в лес.

Лесович мрачно взглянул на них и пришпорил коня. Но поехал совсем в другую сторону. Ехал и рассуждал сам с собой: "Что же мне их, догонять, по лесу плутать? Жаль лошадок, волки после метели на промысел выйдут. Да глядишь, какой-нибудь повезёт, к людям выйдет, слову доброму поверит". Ещё раз взглянув в сторону дороги с черневшими на белом мертвецами, он пустил коня крупной рысью, свернул вскоре к лесу, проехал немного по краю поля... и вдруг словно провалился под землю.


Схлоп


Два потайных хода было прорыто лесовичами под городские стены. Потрудились, укрепляли своды, выравнивали пол - не на один век. Так и город строился, деревянный город - Заонежье. Башенки и терема, с любовью украшенные тонкой резьбой, слюдяные окна со ставнями, на которых хитро переплелись травы, звери и птицы... дорожки, мощённые гладким речным камнем, скамеечки и завалинки в тени густых яблоневых садов... Красивый город.

А вокруг жизнь шла своя. Существа, прежде скользившие мимо тенью, больше не прятались, любопытные, иногда до назойливости. Пещерники, речники, домовые, поляне, духи лесные. Оказалось, что и друг, и враг в этом мире легко преодолевали и стены, и рвы, поэтому подземные ходы вскоре оказались в запустении.

В одном из них, в том, который выходил на опушку леса в версте от городской стены, поселился старый пещерник Схлоп, полное его имя, как он сам утверждал - Сахлопивур. Пещерники жили по одиночке, не подчиняясь никакой власти, сами себе хозяева, колдовство их было малое, лёгкое, в одно словечко или щелчок пальцами, так, рыбу или зверя приманить, огонь развести, чтобы покушать да в морозную ночь не замёрзнуть, а то и вообще уйти в спячку, не дожидаясь зимы.

Схлоп - смешной, ворчливый старик, кряжистый, доходивший до середины плеча Мокше. Мокша и так бывал часто у Схлопа, а три зимы назад и вовсе поселился здесь. После того, как погибла его Млава от рук степняков, он тогда охотился в верховьях Онежи. "Никто меня не ждёт, сил нет идти в пустой дом", - сказал он, оставшись. А Схлоп привык к человеку и уже ждал его.

Спустившись в знакомый овражек на опушке, Мокша спешился и нырнул в проход, еле приметный в кустарнике и клочьях жёлтой травы. Лошадь легко прошла вслед за ним, вытягивая привычно шею. Здесь было сумрачно и холодно, и если не знаешь, что дальше тёплое жилище, то можно принять это место за случайное укрытие от ветра, переждать и уйти.

Мокша же, стряхнув снег и сняв лохматую шапку, шагнул немного вправо. Рука привычно нащупала дверь, дёрнула на себя. Свет и тепло хлынули в мрачное подземелье, освещая глинистые стены и корни, свисавшие с потолка.

- Живой, чертяка, - выдохнул Мокша, увидев заспешившего ему навстречу Схлопа.

Пещерник, широко улыбаясь, хлопнул лесовича сильными короткими руками по плечам, стукнул два раза в бок кулаком, отчего Мокша охнул и уперся спиной в стену. Засмеявшись, принялся стаскивать с себя промокшую одежду, а Схлоп насмешливо посматривая на него из-под густых бровей, нахмурился вдруг, увидев свежую кровь на плаще.

- Где пришлых встретил? - быстро спросил он.

Голос у него зычный, и когда пещерник начинал говорить вот так, то выглядел довольно сурово.

- Только что, четверо шли к городской стене. Да в полуверсте от тебя. Всё проспал ты, Схлоп, - усмехнулся Мокша.

- Ну хорошо, что обошлось, - строго посмотрел тот на лесовича и подмигнул. - Садись.

На столе стоял глиняный пузатый кувшин с брагой. Нарванная кусками лепёшка, которую пещерники пекли из ореховой муки напополам с рожью, грибы из кадушки, ледяные скользкие, с горным луком и каменной, почти серой, солью, кусок солонины, в нем торчал большой охотничий нож - лежали на круглом столе. Стол из чурбака ствола старого дуба, из того же ствола чурбачки-сиденья, деревянный ковш был наполовину наполнен брагой, кисло-сладкий дух её сразу шибал в нос.

Раньше Мокша не отказался бы посидеть со старым другом и поболтать по душам, но сейчас торопился. Достав из ларя в углу сухую одежду, переоделся и глянул на Схлопа.

- Ты со мной? - спросил он.

Схлоп кивнул и схватил короткую меховую куртку. На выходе из жилища он обернулся и щелчком коротких пальцев погасил лучину на столе.

Подземный переход ветвился обходными путями, многие из них заканчивались глухими тупиками. В одном из таких тупичков помещалось стойло для лохматого Грова. Этих заросших бурой шерстью невысоких коньков приводили от полян, а поляне везли их из-за моря. Но и обычные лошади лесовичей, высокие, широкогрудые, с длинной шелковистой гривой, помещались иногда здесь.


У Дундария


Княжеские хоромы с затейливыми башенками и теремами, переходами и террасами, высились в самом центре Древляны. Окружённый большим подворьем с конюшнями, сараями, амбарами для зерна, сеновалами, дом сейчас спал. Только красное, украшенное резными перилами, крыльцо освещалось факелами. Большие псы-волкодавы ростом с трехмесячного теленка спали прямо на снегу, изредка поднимая кудлатые морды, и тогда в темноте позвякивали цепи.

Сюда, в княжеский дом Светослава, тайным ходом шли Мокша и Схлоп. В темноте, которая привычному глазу не помеха, они быстро шли друг за другом. Некоторое время туннель уводил вниз, под ров с водой, а потом стал подниматься в гору. Появлялись справа и слева в стене другие ответвления: к крепостной стене, к сторожевым вышкам, а очередной проход оказался заперт кованой дверью. Мокша остановился, глянул на Схлопа и постучал.

Дверь быстро открылась. Горел факел на стене. Узнав Мокшу и Схлопа, дозорный кивнул и сказал, отступив в сторону:

- Вас давно ждут.

Дальше опять потянулся переход, встретился ещё один воин. Пошли стены, выложенные камнем. Ещё одна дверь, теперь - выше, и Мокше не надо было нагибать голову, чтобы пройти через неё, и ещё один дозорный.

Здесь тепло и даже светло, переход выходил в подвал княжеского дома. Два круглых светильника из прозрачного стекла освещали мрачноватое помещение. Тут никого не было.

Но Мокша знал - надо подождать. Да и единственную, уводящую в дом дверь, так просто не откроешь, хранитель княжеского дома, старый домовой Дундарий хорошо знал своё дело.

Мокша вздрогнул от неожиданности, когда Схлоп вдруг пробубнил:

- Тьфу ты, нечисть!

- Кого это ты так? - спросил Мокша, нехотя шевельнувшись, устал с дороги, в тепле сразу потянуло в сон.

- Да Завейка как из угла-то глянула! - Схлопа аж всего передёрнуло. - Вот не свезло князю с дочкой!

Завея, старшая дочь князя, черноглазая красавица, вот уже десять лет как сидела взаперти в своих комнатах. Случилась беда с княжеской дочкой, кровосос-болотник напал на неё. Княжеская дочь была взбалмошна и самолюбива. Многие женихи сватались к ней, а она всем отказывала, искала лучшего и выбирала. Отец, князь Светослав, очень любил её и выдавать замуж не спешил. Завея же и рада была этому, вела вольную жизнь, принимала разных визитёров и получала с удовольствием дары от купцов, ездила на дорогих полянских жеребцах. Как оказалась она тогда совсем одна у болот? Зачем туда отправилась? Почему одна? Никто так и не знает, а она сама теперь толком и двух слов связать не может, но и дурочкой ее не назовешь.

Ну, а у кровососа руки длинные, как говорят лесовичи. Твари эти не очень умные, невидимые, живут общинами, тянутся на тепло. Как попьют крови, так перестают прятаться, проявляются во всей красе - что-то есть в них от мокрецов. Потом нашли Завею, отбили у упыря, а поздно - попил он её крови-то. Значит, и она теперь сродни болотнику, только дочь княжеская, вот и держат её с тех пор под затвором Дундария.

Прислуживала ей старая ведунья, горбатенькая Агата, из пещерников. Агата с упырями умела управляться лихо. Только научилась Завея двоиться да троиться. Оставаясь на месте под присмотром строгой ведуньи, она блуждала тенью по дому. Вот и сейчас, похоже, подсматривала, что за гости ночные к князю явились.

А то, что дозорные уже наверняка доложили о приходе Мокши, сомнений быть не могло. Вездесущий Дундарий справно доставлял все весточки от них Светославу в любое время дня и ночи.

Оставалось ждать.

Схлоп, заметно скучая, прохаживался, из угла в угол, бубня под нос, а Мокша, устало закрыв глаза, сидел на лавке, стоявшей вдоль стены, когда, наконец, дверь отворилась, и старый Дундарь ворчливо проговорил, появляясь из-за косяка:

- Мокшу ждут. Проходь. А ты, Схлоп, чего припёрся? - маленькие глазки домового из-под седых бровей ехидно посматривали на пещерника.

Схлоп засопел от обиды. С хранителем княжеского дома они были старые знакомые, и тут вдруг "чего припёрся".

- Оно, конечно, некоторым Дундукам всё дундарево, - сказал Схлоп с достоинством и выдержал паузу, - а кто-то всю ночь, глаз не сомкнувши, по лесу пёрся. Сколько мы поганых, Мокша, перебили четверых или поболе будет?

Его левый глаз отчаянно то ли косил, то ли подмигивал лесовичу, и тот не устоял:

- Четверых, Схлоп, четверых, - и засмеялся.

Дундарий нахмурился, его лысина в ореоле седых, редких волос порозовела. Домовому стало стыдно. Он откашлялся и громко проговорил:

- А ты меня дослушал, старый мерин?! Я ж тебя когда ещё спрашивал, что не заходишь, сидишь там у себя на опушке?..

Мокша уже входил в большую княжескую залу, когда расслышал, как Дундарий, уводя Схлопа к себе, говорил тому в широкую спину, конфузясь:

- Сахлопивур... ты не должен, старый чёрт... обижаться на меня...

- Не, Дундарь... так просто не отделаешься, - ворчал ему в ответ Схлоп.