# Слово Апостола Господа Иеговы -514

Владимир Васильев-Ишимец

7.01.2022


Если вы слабы умом или подлы душонкой, то вам не сюда!

Если вы происходите от обезьяна или суки-обезьяны, то вам не сюда!


Слово Апостола Господа Иеговы -514


Если тут будут цитаты из не моих текстов, то они будут выделены так **...**

Мои замечания внутри чужих текстов будут выделены так ==...==


ШДЖ-102


Вл.И.Васильев


Школа духовной жизни -беседа 102


...Октябрь того же года. Пошли плакаты, митинги, призывы:

- Граждане! Товарищи! Осуществляйте свой великий долг перед Учредительным собранием, заветной мечтой вашей, державным хозяином земли русской! Все голосуйте за список No 3!

Мужики, слышавшие эти призывы в городе, говорят дома:

- Ну и пес! Долги, кричит, за нами есть великие! Голосить, говорит, все будете, всё, значит, ваше имущество опишу перед Учредительным собранием. А кому мы должны? Ему, что ли, глаза его закройся? Нет, это новое начальство совсем никуда! В товарищи заманивает, горы золотые обещает, а сам орет, грозит, крест норовит с шеи сорвать! Ну, да постой: кабы не пришлось голосить-то тебе самому в три голоса!


Сидим и толкуем по этому поводу с бывшим старостой, небогатым середняком, но справным хозяином. Он говорит:

- Да, известно, орут, долгами, недоимками пугают. Теперь царя нету. Теперь вот будем учередительную думу собирать, будем, говорят, кандидата выбирать. Мы, есть слух, будем канд-рак составлять, мы будем осуждать, а он будет подписываться. Когда где дорогу провесть, когда войну открыть, он, будто, у нас должен теперь спроситься. А разве мы знаем, где какая дорога нужна? Я вот богатый человек, а я отроду за Ельцом никогда не был.


Мы вон свою дорогу под горой двадцать лет дерьмом завалить не можем: как сойдемся - драка на три дня, потом три ведра водки слопаем и разойдемся, а буерак так и останется. Опять же и войну открыть против какого другого царя я не могу, я не знаю: а может, он хороший человек? А без нас, говорят, нельзя. Только за што ж за это кинжал в бок вставлять? Это Бог с ним и жалованьем в этой думе!

- Да то-то и дело, - говорю я, - что жалованье-то хорошее.

- Ну? Хорошее?

- Конечно, хорошее. Самый раз тебе туда.


Думает, потом, вздохнув:

- Меня туда не допустят, я большевик: у меня три десятины земли купленные, две лошади хороших.

- Ну, вот, кому же, как не тебе, и быть там? Ты хозяин.

- Конечно. Я хозяин настоящий.

Подумав и оживляясь все более:


- Да. Это было бы дело! Я бы там свой голос за людей хорошего звания подавал. Я бы там поддержал благородных лиц. Я бы там и ваше потомство вспомнил. Я бы не дал у своих господ землю отбирать. А то он, депутат-то этот, себе нажить ничего не мог, а у людей, черт его несет, отымать самохватом. Вон у нас выбрали в волость, а какой он депутат? Ругается матерком, ничего у него нету, глаза пьяные, так и дышит огнем вонючим. Орет, а у самого и именья-то одна курица! Ему дай хоть сто десятин, опять через два дня моряк будет. Разве его можно со мной сменить? Копал, копал в бумагах, а ничего не нашел, стерва поганая, и читать ничего не может, не умеет  - какие такие мы читатели? Всякая овца лучше накричит, чем я прочитаю!


Беседует со мной об Учредительном собрании и самый страстный в нашей деревне революционер, Пантюшка. Но и он говорит очень странные вещи:

- Я, товарищи, сам социал-демократ, три года в Ростове-на-Дону всеми газетами и журналами торговал, одного "Сатирикону" небось тысячу номеров через мои руки прошло, а все-таки прямо скажу: какой он черт министр, хоть Гвоздев-то этот самый! Я сер, а он-то много белее меня? Воротится, не хуже меня, в деревню, и опять мы с ним одного сукна с онучей. Я вот лезу к вам нахрапом: "товарищ, товарищ", а, по совести сказать, меня за это по шее надо. Вы вон в календарь зачислены, писатель знаменитый, с вами самый первый князь за стол может сесть по вашему дворянству, а я что? Я и то мужикам говорю: ей, ребята, не промахнитесь! Уж кого, говорю, выбирать в это Учредительное собрание, так уж, понятно, товарища Бунина. У него там и знакомые хорошие найдутся, и пролезть он там может куда угодно.


...Конец октября, серый ненастный день. Пробираюсь по грязной деревенской улице, вхожу в сенцы, в избу. Старуха лежит на печи, солдатка, ее невестка, спит на нарах. Старик на конике плетет лапоть. Сумрак, вонь, на полу под ногами чмокает мокрая и гниющая солома. Такие будни, такая глушь и тишина, точно я в шестнадцатом столетии, а не в бурную эпоху "великой российской революции", перед выборами в "Великое Учредительное собрание". Сев на лавку, закурив, говорю шутя:

- Что ж, старуха, к выборам-то готовишься? Ведь предвыборная кампания, собственно, уже началась.

Отвечает довольно злобно:

- К каким это выборам? Какая я тебе кампания?

- Да ведь я тебе уже десять раз рассказывал. Вот к таким-то и к таким-то.

Помолчав, говорит твердо, непреклонно, с той свободой грубости, которая позволительна в силу нашей старой дружбы, и приблизительно в таких выражениях:


- Понимаю, что шутишь. Только никакая баба, кроме любопытных дур девок, которым лишь бы придирка была нарядиться для сборища, не пойдет на этот срам. Громом их сожги, эти выборы. Спихнули такие-то, как ты, забубённые господа, да беглые солдаты царя, - вот увидишь, что теперь будет. И теперь хорошо, а то ли еще будет! То ли еще будет!

- А ты, старик?

Но и старик отвечает очень твердо:


- Меня, батюшка, на аркане туда не притащишь, там мне старую голову проломят, если я не туда, куда хочется им, этот квиток пожелаю просунуть. Пропала, батюшка, Россия, помяни мое слово, пропала! Мы не можем.

- Что не можем?

- Не можем себе волю давать. Взять хоть меня такого-то. Ты не смотри, что я такой смирный. Я хорош, добер, когда мне воли не дано. А то я первым разбойником, первым разорителем, первым вором окажусь. Недаром пословица говорится - своя воля хуже неволи. Нет, батюшка, умру, а не пойду.


Солдатка проснулась, раскрыла ясные глаза, сыта сном, чуть улыбается, тянется, чувствуя, что я смотрю на нее.

- А ты пойдешь?

- Бона! Обязательно! Я Кабелька не боюсь.

Какого Кабелька, что за Кабелек? А это бушевал на нашей деревне все лето и всю осень семнадцатого года один из этих беглых солдат, о которых говорила старуха. Целые дни пьян и целые дни бегает по деревне. Увидал, что в церковной ограде народ собрался возле двух приехавших из города девиц, производящих во исполнение приказа какого-то нового министра какую-то перепись, - сейчас туда: подбежал, стол ногой к черту вверх тормашками, на девиц с кулаками, на мужиков - тоже, орет неистовым голосом: "Долой, так-то вас! Расходись! Не позволю! Подо что подписываетесь? Под крепостное право подписываетесь? Перебью всех, - скройся все с глаз моих!"


И так все лето, всю осень. Все разгоняет. Разогнал даже выборы от мирян и духовенства на церковный собор: "Долой, расходись! Вот мой брат с фронта придет - он вам всю эту новую службу по церквам сам установит!" Пять раз за лето сельский сход собирали, хотели "окоротить" немного - и пять раз напрасно: боятся "окоротить" - сожжет всю деревню.

<2>

... первый номер "Коммунистического интернационала". На обложке красуется, конечно, обычный лубок, самым площадным образом наляпанный земной шар, весь опутанный железными цепями, и фигура яростно размахнувшегося на эти цепи молотом рабочего, конечно, голого, конечно, только в кожаном переднике, конечно, с геркулесовскими мускулами, - а в тексте можно прочесть потрясающее по своему бесстыдству заявление Горького "пролетариату всего мира", что Россия "творит ныне великое, планетарное дело", а во-вторых, такие душу раздирающие своей грубостью строки:

- "Цари и попы, старые владыки Кремля, никогда, надо полагать, не предчувствовали, что в его седых стенах соберутся представители самой революционной части современного человечества. И, однако, это случилось, крот истории недурно рыл под Кремлевской стеной".


Строки эти принадлежат одному из главнейших представителей "рабоче-крестьянской власти", царствующей в Кремле, - о, Бог мой, эта власть - какая это стократная нелепость, какой архииздевательский хохот над одурманенной, черту душу продавшей Россией! - строки принадлежат Троцкому и звучат, как видите, очень уверенно. Однако, только в одном прав Троцкий: подлый зверь, слепой, но хитрый и когтистый крот в самом деле недурно рылся под Кремль, благо почва под ним еще рыхлая, - в остальном Троцкий ошибается.


Старые владыки Кремля, его законные хозяева, его кровные отцы и дети, строители и держатели русской земли, в гробах перевернулись бы, если бы слышали Троцкого и знали, что сделали над русской землей его сообщники; несказанна была бы их боль при виде того, что совершается в стенах и за стенами Кремля, где по развеселому восклицанию одного нынешнего московского поэта,

Из опрокинутой лоханки,-

Как вода в бане,

Кровь, кровь хлещет,

невыразимый ужас охватил бы этих царей и "попов" при виде того гигантского кровавого балагана, в который превращена Россия, но думаю все-таки, что предчувствовать всяческие новые беды и позорища, которые еще много раз могут поразить их несчастную родину, они не только могли, но и должны были.


Они знали и помнили о страшных и многократно повторявшихся на Руси днях всяческих смут, усобиц, "свар", "нелепиц", когда, по слову летописца, - как будто о наших днях говорящего, - когда "земля сеялась и росла усобицами", когда "редко звучал голос земледельца, но часто каркали вороны, деля меж собой трупы, ибо сказал брат брату: это мое, а это мое же, а поганые со всех сторон приходили на них с победами, и стонал тугою Киев, а Чернигов напастями...". Цари и "попы" многое могли предчувствовать, зная и помня летописи русской земли, зная переменчивое сердце и шаткий разум своего народа, его и слезливость и "свирепство", его необозримые степи, непроходимые леса, непролазные болота, его исторические судьбы, его соседей, "жадных, лукавых, немилостивых", и его "младость" перед ними, его всяческую глушь и дичь и его роковую особенность: кругами совершать свое движение вперед,